Don't touch me.

      — Ты чего в такую рань поднялся? — Чонгук удивлённо моргает, смотря на выглянувшего из комнаты Чимина, и продолжает быстро скользить пальцами по пуговицам, застёгивая рубашку. Чимин облокачивается о косяк и смотрит сонно и недовольно, неосознанно следя за действиями парня, всё ещё до конца не проснувшись.       — Ты опять ничего не ел, да?       — Чимин, ты же знаешь, мне некогда готовить по утрам, — Чон виновато улыбается и подхватывает подушки, чтобы убрать в шкаф.       — Пока ты собираешься, давай я тебе сделаю быстрый завтрак, пойдёт? — Чимин отталкивается от косяка и бредёт к кухне, не собираясь слушать ответ Чонгука, но тот выныривает из шкафа и удивлённо тянет ему вслед.       — Ты проснулся так рано специально из-за меня? Чтобы накормить?       — Нет, я проснулся из-за твоего будильника, который ты забыл выключить, отчего он трезвонил снова. И раз уж я встал, мне просто несложно, — шатен гремит чайником на кухне и включает газ, разворачиваясь к холодильнику и открывая дверцу. — Так что не зазнавайся.       — А я надеялся, — Чонгук смеётся, хлопая дверцей шкафа, и принимается собирать рюкзак. Он вчера уснул слишком поздно, просидев за курсовой гораздо больше, чем думал, отчего теперь ужасно хочет спать, и так сократив время на то, чтобы собраться по максимуму. У него в голове каша, сил нет совсем, а сегодня ещё Чимина ждать на сеанс. Это, кстати, будет первый раз, когда они, возможно, вместе после работы вернутся домой. В прошлый четверг Юнги отпустил Гука пораньше, а теперь Чимин будет либо его ждать, либо поедет один, и Гуку интересно, что же выберет шатен.       Он заходит на кухню, чувствуя запах ароматного кофе, пускай растворимого, потому что времени в обрез, и чего-то жарившегося на плите. Чону интересно, потому что это впервые, когда его кто-то кормит с утра, причём почти насильно, и уже совсем не против на первую пару опоздать. Он любопытно смотрит через плечо Мина на готовящуюся еду, почти невесомо устраивая свою руку на боку и переваливаясь головой вперёд, и одобрительно мычит, зависая в таком положении. Чимин даже не дёргается, будучи полностью погружённым в готовку, и лишь хмыкает, когда слышит рядом с ухом мычание, а после чувствует тяжесть на собственном плече.       — Ещё минута и готово.       — Отлично. Выглядит аппетитно.       — Это обычная яичница с беконом, Чонгук. Кстати, тосты тоже должны быть готовы, возьми их с собой.       — Сколько заботы, надо же, — Чонгука это и удивляет, и умиляет одновременно, потому что чувствовать чью-то заботу он уже разучился. Именно домашнюю, не ту, которую иногда проявляет Юнги или его друзья в универе, а та, которая искренняя и безвозмездная, а ещё тёплая очень, греющая изнутри. Чимину, правда, такое слышать неловко, отчего он только фыркает недовольно и плечом ведёт, собираясь голову Чона с плеча скинуть, но тот не поддаётся и крепче вцепляется в растянутую футболку, не прижимаясь вплотную и держа дистанцию всё равно.       — Радуйся, пока можешь, — Чимин выключает газ и выворачивается из почти объятий, доставая тарелку и перекладывая на неё готовую еду. Чонгук послушно садится за стол, благодарно улыбается, как только эта тарелка оказывается перед ним, и с аппетитом принимается содержимое поглощать. У Чимина лёгкая улыбка с этого и приятное чувство внутри, что не зря всё это, совсем не зря. Он осторожно достаёт тосты и кладёт сверху ломтиками сыр, убирая затем в коробочку для ланча.       — Когда твои родители говорили, что из тебя был отличный хён, я не думал, что мне когда-нибудь тоже это перепадёт, — Чонгук следит за его действиями, жуя приготовленный завтрак, и, наверное, смущает Чимина ещё больше, но удивлён очень сильно, отчего молчать не может совсем. — Ты и вправду отличный хён.       — Ешь давай и вали на учёбу, я всё ещё хочу спать, — Чимин прячет покрасневшие уши и специально недовольно ворчит, стараясь свою неловкость скрыть. Но, кажется, только выдаёт больше, потому что Чон тихо смеётся и замолкает на время, решая Мина больше не смущать.       Пак возится с посудой, зависая в своих мыслях, и пропускает тот момент, когда в квартире всё-таки остаётся один. Он помнит фантомное прикосновение к своим волосам, но совсем не помнит того, что ему Чон мог говорить. Вряд ли что-то важное, потому что они сегодня ещё встретятся, и скорее всего это была просто благодарность. А, может, Чонгук и не говорил вовсе ничего, и Мину это даже кажется.       Но их утро совершенно домашнее и тёплое, неожиданное очень, но такое, какое, наверное, вряд ли бывает у друзей. Чимина сбивает немного поведение Гука, как и своё собственное, но он даже не думает идти против. Если тепло Чона так действует на них обоих, то пока это ничего плохого не принесло, а значит, противиться нет смысла. Чимину нравится то, как они стали общаться. Чимину, в принципе, даже нравится то, что они живут теперь вместе. В этом есть что-то цепляющее, как маленький бунт против фобии, который даже спасает больше, чем вредит.       Шатен сонно тянется и решает всё же подремать ещё пару часов, если у него, конечно, получится уснуть. На все эти мысли он оставит время днём, а пока можно всё-таки выспаться.

***

      Пак приветливо улыбается Чону, заходя в приёмную и прикрывая за собой дверь. Тот выглядит немного уставшим, но улыбается как всегда широко и ярко, умело скрывая за улыбкой настоящее своё состояние. У брюнета на столе лежат тетрадки и вкладка на мониторе открыта совсем не рабочая, видимо, снова в универе домашка появилась.       Но Чимин приходит, и Чонгук тетрадки откладывает в сторону, поднимаясь и кивая на кабинет Юнги. Чимин немного опоздал, первый раз добираясь от квартиры Чона до офиса самостоятельно, отчего прохлаждаться в приёмной времени нет совсем. Юнги сегодня хмурый, не выспавшийся явно, и Чонгук чувствует, что Чимину сегодня достанется. И не потому, что у Юнги плохое настроение, а потому, что в таком состоянии он всегда настроен серьёзно.       Чимин привычно здоровается и садится в кресло, нутром чувствуя тяжёлую атмосферу. Блондин кивает ему в ответ и небрежным махом кисти просит рассказать о состоянии, как и всегда. У него снова бумажная работа, которую, наверное, придётся перекинуть на Чона, чтобы не отвлекаться на сеансе и не задерживаться допоздна. Брюнету это, конечно, вряд ли понравится, но его обязанность Юнги помогать, а не на сеансе сидеть, так что перебьётся разок.       — Чонгук, видишь папку рядом со мной? — Юнги поднимает взгляд на Гука и дожидается кивка, после продолжая. — Бери её и заполняй. Данные все есть у тебя на почте.       — Сейчас?       — Да, сейчас. Что-то не нравится?       — Хорошо, хён. А можно здесь? Я на почту через телефон заглянуть могу.       — Делай, как тебе удобно. Главное, чтобы под конец сеанса всё было заполнено. Там не так много.       — Без проблем, — Чонгук подхватывает папку и удобнее устраивается на диване, щёлкая ручкой и принимаясь бегать глазами по строчкам. Болтовня Юнги и Мина будет отвлекать, но так он хотя бы не пропустит ничего.       — Чимин, прекрати на меня так настороженно смотреть. Я за время всего нашего общения тебе ещё ничего не сделал, — Юнги откладывает законченную работу вбок и выпрямляется, стягивая с носа очки и принимаясь устало разминать шею. — Всё как всегда. Своё состояние и качества, которые ты задолжал с прошлой недели. Вперёд.       Чимин пытается расслабиться, пытается не чувствовать усталость и толику раздражения со стороны Юнги, но он хотя бы прекрасно понимает, что это не из-за него. Юнги такой, видимо, целый день, а это делает его ещё более жёстким, пускай он разделяет собственную работу и настроение. Но речь всё же становится безэмоциональней, жёстче и требовательней, пускай внешне не меняется ничего.       Юнги вроде ведёт сеанс размеренно, в том привычном темпе, в котором проходят все их встречи. Но Чимин видел его беглый взгляд на время, повторившийся несколько раз, отчего почти уверен, что в конце будет одна из тех тяжёлых бесед, когда они разбирают поступки Мина. Они потихоньку затрагивают сложившуюся ситуацию, смотрят бегло в прошлое и делают упор на настоящее, аккуратно стараясь из него все намёки на старое вычеркнуть. Но это эмоционально тяжело, выматывает ужасно, а не самые приятные воспоминания лезут тут же, мешая концентрироваться. Чимин не любит эту часть, как и вообще все темы, связанные с прошлым, но она бывает нечасто, давая Мину возможность настроиться.       Чимин после сегодняшнего утра чувствует себя немного неловко, но хорошо, и это, видимо, чувствует и Юнги, отчего тянет потихоньку диалог в ту степь, где настроение Чимина и его самочувствие могут помочь спокойнее воспринять. Это ещё не верх их обсуждаемых проблем, но одна из значимых. Чимина надо разубедить в том, что он успел себе придумать, и когда он освоился и стал терпеть лёгкие прикосновения, это может получиться.       — Чимин, — Юнги облокачивается локтями о стол и скрещивает пальцы, меняя свой взгляд со спокойного на серьёзный. — Расскажи мне о своём дяде, пожалуйста.       — Что? — Чимин чувствует, как мгновенно спирает дыхание и леденеют пальцы, отдавая неприятным покалыванием в кончиках, и теряется, упуская все мысли.       — Зачем?       — Просто расскажи. Какой он?       — Трудолюбивый? Сколько его помню, он всегда работал. Сначала для семьи, потом для себя.       — Его жена ушла от него?       — Да, встретила молодого парня и уехала с ним.       — И что случилось после?       — Он стал пить, — Чимин тяжело вздыхает и нервно ведёт плечом, совершенно не радуясь данной теме. — Сначала немного, потом стал периодически уходить в запои на несколько дней. Но работу никогда не пропускал и был там успешным сотрудником.       — Где он работал?       — Он был механиком в каком-то очень элитном автосервисе.       — И нравилось ему это?       — Никогда не слышал от него жалоб по поводу своей работы.       — А вы как общались?       — Довольно тесно… — Пак снова втягивает носом воздух и пытается думать о хорошем, а не о том, что произошло. — Мы были неплохими друзьями.       — Он с тобой с маленького возраста?       — Почти. До этого он жил с семьёй в другом городе и переехал в Сеул только тогда, когда мне исполнилось восемь.       — Ты доверял ему?       — А не должен был?.. Он был для меня старшим братом или вторым отцом. Я часто к нему бегал, спрашивал советы и делился всем, что есть. Я доверял ему как себе.       — Но ты говорил, что были взгляды в твою сторону от него. Расскажи об этом, — Юнги проходится по шрамам, с нажимом проезжаясь по воспоминаниям и заставляя видеть картинки в своей голове в который раз. Чимин надеялся, что избавился от этого всего окончательно, но вышло так, что ему их ещё смотреть и смотреть. Пока, видимо, он не перестанет чувствовать к ним ничего, кроме сочувствия или лёгкой горечи. Ему нужно отпустить и больше не оборачиваться назад, только либо Пак мазохист, либо просто боится непонятно чего.       — Они начались лет с тринадцати, может, четырнадцати. Я тогда стал ходить в спортивную секцию и заниматься собственным телом. Сначала в них не было ничего такого, обычная забота. Помощь бывала ещё, когда потяну мышцы, но только мне перевалило за пятнадцать, то они стали иными.       — Изучающими?       — Да, наверное… Он никогда не лапал меня, не склонял к чему-нибудь, не позволял себе этого, видимо. Просто однажды сорвался…       — Ты понимаешь почему?       — Отчасти. Я, видимо, его начал привлекать, так? Он всё меньше воспринимал меня как племянника и всё больше как просто парня?       — Думаю, да. Прости, я не знаю, что было у твоего дяди в голове, поэтому могу только догадываться. Пускай я могу ошибаться, но думаю, что так и было.       — Ему нравилось меня обнимать… Меня это всегда успокаивало, я никогда не смотрел на наши долгие объятия, как на что-то неправильное. Мне казалось это обычным, но сейчас не кажется. Люди, не испытывающие друг к другу ничего, так долго не обнимаются.       — Думаешь, ему нужен был только секс? — Юнги рискует этим вопросом, потому что это почти то, с чем Мину ужиться хуже всего получается. Секс стал изнасилованием, злой шуткой и надругательством над чем-то дорогим. Обычное желание прошлось по чувствам и восприятию одного и не закончилось ничем хорошим для обоих: Чимин потерял себя, а его дядя теперь за решёткой, когда мог бы иметь успешную карьеру и счастливую жизнь.       — Не знаю, но ему явно понравилось… — Чимин тушуется от внимательного взгляда, утыкаясь взглядом в свои колени, и чувствует огромную неприязнь ко всему, что они обсуждают.       — Уверен?       — Если нет, то зачем ему было это делать?..       — А ты бы смог свыкнуться с мыслью, что ты нравишься тому, кому не должен? Смог бы принять его? Ты бы ни за что не ответил на чувства, потому что никогда не смотрел на него так, как он на тебя. А эта вспышка всего лишь результат его любви к тебе. Ему хотелось быть ближе, Чимин, быть для тебя чем-то большим, чем просто дядей, но он понимал, что не получит и капли из того, о чём мечтал - оттого он и потерял контроль. Все его чувства не оправдывают его совершенно, но ты должен понимать причину того, что толкнуло его на это. Он хотел тебя, Чимин, любил и хотел, вот и потерял контроль на время.       Чимин напряжённо молчит, слыша вживую то, о чём запрещал себе думать. И слышать это больно, очень больно и неприятно, потому что так не должно было быть. Дяди не влюбляются в своих племянников, они не должны испытывать к ним ничего, кроме братских чувств. Но у Пака в семье что-то пошло не так, что-то испортило всё то прекрасное, что имел сам Мин и его родные. И от этого мерзко и тяжело на душе. Юнги озвучил то, что пряталось где-то глубоко, что казалось безумным и нереалистичным. Юнги сказал правду, о существовании которой Чимин успел позабыть.       — Чимин? — Юнги видит, как вздрагивает Пак, стоит блондину его из мыслей вытащить, и поджимает на это губы, не радуясь этому совершенно. — Ты можешь идти, на сегодня всё.       Чимин кивает, поднимаясь с кресла, но не поднимая взгляд, и тихо прощается, чувствуя себя опустошённым. Он знал, что когда-нибудь придётся всё принять, но знать одно, а начинать это делать совсем другое. Чимину уже не мерзко, не противно, ему никак. Пусто и больно, а ещё невыносимо одиноко. И это надо как-то вытерпеть и отпустить, Юнги учит его этому, но это сложно и слишком тяжело для восприятия. Попробуй прими то, что твой близкий родственник имел на тебя свои скрытые желания всё это время, находясь с тобой рядом почти каждый день и вкладывая в прикосновения чуть больше, чем обычная забота. Невозможно…       — Ты закончил, Чонгук? — Юнги переводит взгляд на брюнета и склоняет голову вбок, стараясь расслабиться.       — Да, почти. Последняя страница, — Чонгук говорит тихо и медлит, потому что чувствует пустоту тоже, заражаясь чужим настроением. Ему хочется Чимину помочь, но в голову к нему он не залезет, а груз с плеч скинуть тоже не может. Он вообще, по сути, сейчас бесполезен и даже поднять Паку настроение не сможет, потому что тот вряд ли будет его слушать. Чонгук наблюдал за Мином очень внимательно, слушая то, что говорит Юнги, и то, что он видел, ему не нравилось. Да так и должно быть, Юнги не сделал ничего плохого, но обычное человеческое сочувствие никто не отменял. Вот и в Чоне проснулось то желание, которое призывает слабых защищать.       — Заканчивай и можешь идти. Я закончу остальное сам.       — Хорошо, хён.       — Чонгук, — Юнги поднимается со своего места и наливает в стакан обычной воды. — Поговори с ним дома. Ему это нужно. Ему нужен сейчас ты.       — Я постараюсь… — Чонгук не совсем уверен в том, что от него нужно, но он действительно постарается. Хотя бы от необдуманных поступков удержать.       Он заканчивает через несколько минут, подскакивая с места и собираясь Чимина на остановке перехватить. Но стоит ему открыть дверь, как Пак обнаруживается сидящим на диване и смотрящим куда-то сквозь предметы перед собой. Чонгук удивлённо моргает, не медля особо и подхватывая свою куртку с рюкзаком, и подходит к Мину, становясь напротив.       — Юнги отпустил меня, пойдём?       Чимин молча кивает, поднимаясь и двигаясь к двери. Он думал, что прождёт Чона до конца смены, успев немного прийти в себя до поездки домой, но ему это, видимо, предстоит сделать в квартире, а это даже удобнее, наверное. Чуть больше личного пространства и меньше любопытных глаз. Правда, мыслей ничуть не меньше, а пустоты всё так же много. И это выматывает ещё больше, зато занимает всю дорогу до квартиры.       Чимин действительно не замечает, как они приезжают домой, немного удивлённо моргая, когда оказывается в тепле и уже порядком далеко от офиса. У него меланхоличное настроение и усталость во всём теле, будто он вагоны разгружал, а не просто беседовал с психологом.       Чонгук что-то спрашивает про чай, и Пак соглашается больше автоматически, чем осознанно, направляясь туда, куда его просят. Наверное, со стороны он выглядит безжизненным и совсем плохо, но Пака давно его внешнее состоянее не беспокоит. Зато это беспокоит Гука, бросающего на шатена взволнованные взгляды. Чимин выглядит потерянным и реагирует через раз, и это не радует совсем. Пак явно снова загнался в свои мысли, строя приносящие боль цепочки. Это, конечно, закончится, но покалечит, вместо обычно принятой правды.       Чонгук ставит чашку горячего чая рядом с Мином и садится на корточки перед ним, как уже делал когда-то у Мина в квартире. Руки на коленях, и у старшего вновь осмысленный взгляд, замечающий Гука и происходящее вокруг. Он вопросительно смотрит, ожидая вопроса или замечания, и старается взгляд не отводить, когда очень хочется. Чонгук смотрит долго и не моргает, нервируя немного этим Мина, но после всё же вздыхает и слабо улыбается, мягко поглаживая пальцами ноги парня.       — Ты хоть уснёшь сегодня?       — Надеюсь, — Чимин фыркает, чувствуя приятное тепло и мурашки по коже от прикосновения, и слабо улыбается в ответ.       — Я слушал очень внимательно то, что говорил тебе Юнги, и знаешь… Я понимаю, что мне со стороны это всё гораздо легче воспринимать, а тебе после уже такого количества времени сложнее вдвойне всё поменять, но всё же… Отпусти его. Не воспоминание, а человека. Дядю. Его адекватное отношение к тебе не вернёшь, как и твоё к нему. Перестань смотреть в прошлое и искать ему оправдание, просто прими произошедшее целиком.       — У Юнги советов спрашиваешь? — Чимин кисло улыбается и отворачивается, смотря потерянным взглядом куда-то на стол, не останавливаясь на предметах им.       — Юнги у меня, — Чонгук хмыкает, слыша тихое фырканье в ответ, и осторожно берёт в руки ладошки Мина, принося своим действием разряд по коже обоим. — Чимин, мы не пытаемся учить тебя жизни. Мы хотим помочь, я уже говорил это. Всё гораздо будет проще, если ты вычеркнешь этого человека из своей жизни, хотя бы на время.       — Я не…       — Ты можешь. С этим сложно смириться, но пойми, что он тебя любил не так, как обычный родственник, он смотрел с желанием и добился своего. Перевари это и отпускай. Что было, то было, в настоящей жизни тебе это не поможет.       — Мне нужно время, Чонгук, — Чимин прикрывает глаза и облокачивается головой о стенку, шумно выдыхая. — Это не принимается по щелчку пальца.       — У тебя вся ночь для этого, но ни часу больше. Если тебе будет тяжело, ты знаешь, где меня искать, договорились?       — Будто бы тебе это нужно.       — Мне нужен ты. А всё остальное можно преодолеть вместе, — Чонгук улыбается гораздо увереннее, чем до этого, и сжимает на мгновение пальцы чуть крепче, после поднимаясь со своего места. — Чай, наверное, уже успел остыть. Давай заварю новый, тебе его нужно выпить, чтобы быстрее успокоиться.       Чонгук принимается возиться на кухне, гремя посудой и выливая содержимое их чашек, и щёлкает кнопкой чайника, погружая комнату в негромкое шипение. Чимин смотрит устало, но уже без той потерянной нотки, делающей взгляд отчаявшимся. Он следит за действиями Чона вскользь, ощущая волнительное щемящее чувство где-то в районе груди от сказанных слов и выраженной поддержки. Он всё ещё к ней не привык, но это всегда чертовски приятно. В Чимине просыпается в эти моменты тот подросток Пак, который любил дарить всем своё тепло и теперь требует это сделать в ответ на чужое. Чимин думает, что хотя бы спасибо сказать нужно, чтобы неловко себя чувствовать перестать.       Чонгук разливает воду по чашкам и собирается их подхватить, но чувствует лёгкое прикосновение к плечу, отчего тормозит и поворачивает голову к Паку, вопросительно вскидывая брови.       — Я просто хотел сказать спасибо. Ты пытаешься помочь, даже не зная, как это обернётся, и у тебя это всегда выходит. Это странно, Чонгук, но спасибо тебе.       — Чимин, — Чонгук видит грусть в глазах и понимает одно, что Юнги, возможно, специально не спросил. Это, скорее всего, есть ответ на вопрос, почему Паку так тяжело, и Гук спрашивает это невовремя, но… — О чём ты думал после всего этого?       Чимин замирает, теряя лёгкую улыбку, и смотрит снизу вверх растерянно, чувствуя себя пойманным. Он помнит эти чувства, как будто это было только вчера, и это самое противное, потому что никто его переубедить не пробовал, давая волю детской фантазии и юношескому максимализму вверх над сознанием.       — О предательстве. Я чувствовал себя использованным и выброшенным, как какая-то игрушка. Я чувствовал себя ни на что не годным, потому что не смог защититься, слабым и одиноким. А ещё ненужным никому, потому что шло время, а меня даже не искали… Я думал о предательстве, о безысходности и треснувшей вере. Я думал о смерти, потому что мне не хотелось больше жить. Мне было больно и плохо, я был напуган. О чём я должен был думать, по-твоему?..       — Я так и думал… — Чонгук тяжело вздыхает и качает головой. Чимин решил, что после этого будет не нужен никому. А когда из-за появившейся фобии от него отвернулись уже и друзья, а родители избегали контактов ради блага собственного ребёнка, Пак и укоренил это всё в своём сознании. Чимин испугался, что больше не будет полезен для чего-то другого. Чимин подумал, что его обманывали вокруг все, допустив это. И, нет, он не обиделся, он потерял веру в себя. От этого страх принять правду, разнящуюся с собственной теорией, мешает это сделать и всё отпустить. Чимин боится обмануться вновь, боится снова стать использованным.       — Я хотел задушить себя маминым шарфом прямо там, только испугался, когда воздуха почти не осталось… — Чимин смотрит в пол бесцветно и разбито, вновь вернув себе прежнее состояние, и чувствует противный ком в горле, мешающий говорить. — Я так боялся того, что это всё может повториться снова, я так боялся, что меня попросту не найдут родители, забыв совершенно, что я нахожусь в собственном доме…       — Чимин, успокойся, тише… — Чонгук не может смотреть на это всё просто так, отчего подаётся вперёд, кладя руки на плечи Паку и заставляя его поднять голову на него. — Мы договорились отпускать, помнишь? Ты нужен нам всем, ты нужен мне. Пожалуйста, прекрати так думать, это неправильно. Прости за то, что пришлось вспомнить, но ты был предан лишь одним человеком по-настоящему. С тобой родные, с тобой я и Юнги. Борись за себя, Чимин, мы не дадим просто так опустить тебе руки.       Чимин смотрит на Чона не моргая, а после вздыхает глубоко и выскальзывает из рук, делая шаг вперёд, а после чувствуя сильные руки, притягивающие ближе, и утыкается носом в плечо. Чимин прижимается близко-близко, хватаясь пальчиками за ткань футболки на груди, и чувствует тепло, обволакивающее его целиком. У него неприятно щиплет глаза, но Мин не заплачет ни за что, прячась в объятиях от всего, разрешая в своё личное пространство ворваться. Чонгук прижимает Пака бережно, крепко держа в руках, и утыкается своим носом в макушку, прикрывая глаза. Он скользит одной рукой по спине, тормозя на плече шатена, а после зарываясь пальцами ему в волосы. Так ближе и теплее, так приятнее в разы и спокойнее тоже. Чонгуку хочется всю душевную боль у Пака забрать, перенять частичку от неё хотя бы, чтобы стало легче, но он может лишь делиться теплом, даже не догадываясь, что это всю ту боль убивает лучше любого лекарства.       Они стоят так долго, просто прижавшись друг к другу, и думают каждый о своём. Чимин позже поворачивает голову и прижимается щекой к плечу, смотря на светлые обои задумчивым и всё ещё немного потерянным взглядом. Ему спокойно стоять так, просто чувствуя чужую поддержку всем своим телом, но сознание и возможность адекватно мыслить возвращается, внезапно напоминая о том, что у Гука завтра учёба, а его время тратить Чимин не хочет. Чонгук невесомо водит пальцами, перебирая волосы Мина, и отстраняется как-то неохотно, опуская на Пака мягкий взгляд. Тот улыбается скованно, но уже гораздо теплее, чем минутами ранее, и высвобождается окончательно, аккуратно сбрасывая с себя чужие руки. Ему, если честно, тоже не хочется особо куда-то уходить, но проснувшаяся неловкость всё-таки не даёт наглеть.       — Чай, наверное, снова остыл, — Чимин подхватывает чашку и делает глоток всё ещё тёплой жидкости. — Спасибо за всё, Чонгук. И спокойной ночи.       — Спокойной ночи, и не благодари за это, Чимин. И мы договорились, да?       — Да. Я постараюсь, честно постараюсь, — Мин улыбается кончиками губ и скрывается в коридоре. В голове бьются собственные слова, добавляя неловкости и лёгкой нервозности в движения ещё больше, но Чимин старается её игнорировать. «Люди, не испытывающие друг к другу ничего, так долго не обнимаются.»       Но Пак, наверное, просто где-то ошибся. Не всё же воспринимается буквально, а это лишь нервы. Только непонятно, почему Чонгук занимает сейчас чуть больше мыслей, чем то, о чём Чимин договорился думать.