dextromethorphan

Mikey The Magician – Chamber (ft. $uicideboy$) Ханбин опустил голову и сжал щётку в руке сильнее, заворачивая её за нижний ряд зубов, чтобы почистить внутреннюю сторону. Рот наполнился слюной, смешавшейся со сладкой пастой, норовящей вытечь и заляпать одежду с раковиной. Ханбин не спешил, с холодным расчётом выделив на очистку каждого зуба по пять секунд, и открыл воду. С щёткой, торчащей изо рта, настроил поток на тёплый, чтобы зубы не сцепило от холода, и выплюнул приторного вкуса смесь. Эхо из смешения бульканья со скрипением мокрых ладоней о керамику множился по стенам общей ванной, прячась за рядом однообразных раковин. Здесь их стояло около десяти, если учитывать и те, с поломанными кранами. Плиточный прямоугольник, забитый запахом воды, немытых ног, шампуней и пены для бритья был пуст, разбавляемый только Ханбином, в одиночестве сгорбившемся над девятой раковиной. Он быстро полоскал рот, сливая с мыльницы лишнюю воду, забившуюся между дырок, и предавался скучному утреннему ритуалу, который впечатался детской считалочкой в подсознание. Насильный подъём спустя пять будильников, ленивая растяжка затёкших мышц и поиски полотенца с туалетной бумагой. Ключи, закрывающие комнату, и долгий путь по пустому коридору к ванной. Время было только 8, но кровать Грегора уже пустовала, выпотрошенная хозяином наизнанку. Он никогда не спал спокойно: каждый раз или сбивал простыни, или ронял многочисленные подушки, собирающие до вечера оседающую с окон пыль. Ханбин намеренно ничего не собирал, и от этого Грегор, видимо, бесился всё сильнее. Это дело, которое можно было бы осуществить, но не очень хотелось — из принципа. Как посуда, сваленная в кучу на столе, который нужен для того, чтобы написать лекцию, и Ханбин всегда выбирал между уборкой и игнорированием разместиться на своей кровати, кривя спину и что-то доказывая этим то ли себе, то ли соседу. Их битва нравов походила на не интереснейшее шоу двух неудачливых фокусников. Примитивная программа, тянущаяся, как разморённая солнцем резина, на протяжении всех тех недолгих недель, что Ханбин заполнил своим существованием, и убогие в своей изворотливости попытки усугубить ситуацию: случайно брошенным словом или бездействием. Грегор решил применить авторитарную тактику, а Ханбин был слишком упёртым, чтобы подчиниться. Ручки холодной и горячей воды зашевелились, прекращая подачу воды. Ханбин отряхнул щётку в последний раз, повесил полотенце на плечо и сцепил пальцы у боков мыльницы, засовывая по дороге руку в карман. Шум ударяющихся друг о друга ключей сбивал тишину в сторону, шлёпки неприятно скрипели под стопами, стремясь жутким звуком сжимаемой резины разбудить весь этаж. Ханбин постарался идти медленней, но когда это не помогло, спешно затрусил к своей двери. Открыл и упёрся пальцами ног под дверь, выталкивая вперёд, к себе. Пока вид на комнату продолжал открываться перед стеной напротив, Ханбин положил все вещи на холодильник и вернулся к порогу, чтобы запереться. Телефон, смирно ждущий, пока зарядится, показывал, что прошло уже двадцать минут. Ханбин оглядел себя в зеркале и приподнял влажную чёлку, смахивая каплю с кончика носа. Зарылся-закопался-залез в бесконечный ворох одежды, не бесконечно остановленный последней потрёпанной чёрной толстовкой со стёртой эмблемой Бэтмена, белоснежной липковатой краской украшающей область груди. Скупленная с распродажи, содранная абсолютно случайно дрогнувшей рукой, когда на глазах, как в комедиях со Скруджем Макдаком, встрял перелепленный сотни раз красный ценник, — тогда Ханбин понял, насколько силён в нём потребитель. По большей части ему и не стоило развивать эту мысль, — пойти пробить чек и высунуть из заднего кармана плотно прижатых к отсутствующей год назад заднице джинс карточку, схватить сминающийся под потными руками пакет и направиться к выходу взять себе 0,5 колу или просто воду со льдом, но он развил. Как выплетал из пластиковой кассеты ленту, чтобы потом сестра грозно его отругала вместо отца, он тащил и тащил эту мысль, разматывал до того места, когда уже обратно не свернёшь и не сделаешь вид, что вовсе не собирался это делать. Тогда Ханбин ещё не поступил в университет, но знал, что его туда легко устроят. Все знакомые и более-менее близкие одноклассники, подходящие к опасному статусу «бывшие» с каждым приближающимся месяцем лета, тряслись и трясли свои мозги, вытряхивая, как это делал Ханбин с новыми шмотками после закупок на кровать, все накопленные в течение долгих 18 или 19 лет знания для подготовки к вступительным экзаменам. Их школа несильно отличалась от типичных-заурядных, возможно, даже старомодных, но это была самая близкая от дома Ханбина школа. Ханбёль проучилась в другой, когда у них ещё не хватало широты бюджета в папиных сейфах на коттедж, который они с Бобби неосознанно стремились разрушить и истоптать. Ким — типично по-корейски, Ханбин — первый слог взят от имени сестры как факт то ли лености, то ли желания сделать брата и сестру идентичными ксерокопиями друг друга с разницей в поле и возрасте, его внешность — смешение двух кровей, сцеплённых и образовавших абсолютно обычное лицо, за исключением передутых губ и ног колесом. В Ханбине будто не было ничего своего, — привязанное и навязанное, общее и якобы личное в виде футболок, которые в Сеуле носили парнишки класса выше среднего, брюк, длину которых срезала знакомая швея, и пустого подвала-хранилища, которое и то было забито вещами Бобби. Сам Бобби добровольно распространял всего себя, свой запах и вредные привычки, но всё же это был он, отличный от Ханбина во всём, кроме строения внутренних органов. И Бобби жил, когда Ханбин вдруг чувствовал себя только существующим, в особенности рядом с ним, внезапно уличённый в стыдливой зависти и ревности к общим-личным вещам, — в руках Бобби даже домашние игрушки и диски с фильмами смотрелись органичнее. Если в детстве он мог позволить себе думать о себе как о сыне своих родителей, то сейчас, когда его и мать отделяют тысячи операторов и линии резво бегущих потоков электроэнергии, моря и десятки поездных пересадок, Ханбину пора привыкать жить снаружи утопического колпака. Не то, чтобы он это не умел, но внезапно, любовно складывая так не вовремя зажёгшую спичку раздумий Бэтменскую толстовку, Ханбин показался себе слишком зависимым от земли, на которой стоит. Объявившийся из прошлого в настоящее Бобби сам же подставил ногу и помог схватиться за своё предплечье во время недо-падения, за пару дней безумных каруселей показав щепотку той Новой жизни, в которую Ханбин, возможно, сможет окунуться. Ханбин шутливо приглаживает брови с видом сгоревшего где-то в нутре героя-любовника, тяжёло привстаёт после того, как лямка рюкзака обвивает за худое плечо, и подпирает ногой дверь, шумя ключами. Коридор пуст также, как если бы прошла всего секунда с его последней вылазки, и Ханбин смело всовывает в уши наушники, бессмысленно листая список аудиозаписей, хотя прекрасно знает, что хотел бы послушать. Звук его слегка прерывистого дыхания от быстрой, спешащей на важное собрание белых воротничков походкой, шум автомобилей и разговоры проходящих по левую сторону сетчатки студентов глухо ударяются о белые щитки наушников, защищающих слух от любого звука извне, как верные тамплиеры хранят неприкосновенность могилы Марии. Нью-Йорк — тёплый город, душноватый, и прямо сейчас он вовсю доказывал слухи туристов о резком климате, обливая разноцветные макушки золотым полотном света и тряся листья с попавших под руку деревьев. Несмотря на середину сентября, летнее послевкусие не собиралось истираться, намекая на продолжение осенью и, может быть, даже зимой. Было как-то странно думать о зиме без снега, несмотря на то, что и в Сеуле редко когда мощно задувало морозом до не сходящего инея на окнах. Понедельник был вторым днём недели, и это — вторая вещь, которая удивила Ханбина. Первой была смертельно длинная очередь на проверку документов в аэропорте без шанса ни сходить в туалет, ни привести в себя полуживое состояние чем-нибудь горячим и легко перевариваемым. Ханбин стекал по своему набитому шмотками чемодану, рюкзак готов был разорвать сухожилия и срезать половину тела, срубив затёкшую от долгого перелёта руку, а мозг с каждым разом наворачивал по кругу мысль просто упасть назад, на старого китайца-продавца, и больше никогда не видеть перед собой спину впереди стоящего мужчины. Ханбин нахмурился и пошевелил ноздрями, думая, раздуть ли их, чтобы вдохнуть как можно больше, как тогда раздулся Шон, или обычного вдоха хватит с лихвой. Желание выхватить лишнее пересилило, и Ханбин на время остановился, смешивая запах своего кондиционера с тёплым воздухом, бензином и ароматом кофе. Возобновил шаг, схватившись за лямки как верный своему отряду бойскаут, и, слегка сгорбившись, решил позволить ногам унести себя в кофейню.

***

Салливан выглядел привычно обдолбанным, хотя его максимумом на самом деле была только банка папиного пива, выпитая залпом в далёких нулевых. Эта перманентная утомлённость работника «Coffee Bar» всегда была для Ханбина какой-то неразрешимой задачей, как будто он сидел на ядерной физике и пытался вычислить массу Луны, или что могут вычислять на ядерной физике в Нью-Йоркском университете на техническом факультете. Губы Салливана еле шевелились, словно он что-то жевал, и иногда выпячивались, обнажая верхний ряд кривых, как у Бобби, но шире, чем у Бобби, зубов. На нём всём из-за этих живущих своей жизнью губ было трудно концентрировать внимание, и Ханбин поймал себя на том, что уже те пять минут, за которые Салливан успел налить кофе и прицепить к его стаканчику пластиковую крышку, он смотрит только на них. — Доброе утро, Ханбин, — Салливан с добродушной улыбкой, нерешительно застывшей на губах, будто впервые оказавшейся здесь, пощёлкал витиеватыми пальцами перед носом Ханбина и дёргано поправил кепку с вышитым «Coffee Bar» в области кромки волос. Ханбин вспоминал о субботней ночи, куче кепок, шапке, которая покоится на верхушке его вещей, пока благодарил Салливана за кофе и рассчитывался мятыми купюрами. — Я ещё не до конца...ну, проснулся. — Оно и видно, — вторая по счёту улыбочка встряла на болезненно красных губах уже решительнее, плотно устраиваясь на нагретом месте. — Выпей до дна и будешь добрее бобра! На самом деле, эта фраза до трясущихся поджилок раздражала Ханбина. Единственная кофейня, которая не пыталась доставать его лишними расспросами, и та не без изъяна. Ханбин буквально заставил себя отразить улыбку Салливана, пусть и вышло не с первого раза. Он погрел руки о стаканчик, гордо возвышающийся на истёртой влажными тряпками стойке поблизости от острых локтей Салливана, и задал парочку вопросов о самочувствии, получив раскалённым мёдом тёплое: — Вот, выздоравливаю. — Салливан глянул на свою грудь, скрытую хлопчатобумажной тканью футболки с розовым кармашком, будто от этого Ханбин что-то сможет вычитать, и снова дёрнул козырёк кепки. — Представь себе, столько пастилок накупил! Жую весь день, наверное, скоро придётся записаться к дантисту, ха-ха. Но горло прошло, спасибо, что спросил. Меня здесь никто о таком кроме тебя не спрашивает, — он кивнул самому себе и обнажил неровные зубы. Почему-то Ханбин сравнил их с бобровыми и не нашёл повода отмести эту ассоциацию. Латте — единственное пойло с более-менее высоким процентом кофеина, которое может употреблять Ханбин. В Сеуле никто не заказывал к пицце или чему-либо ещё чай, и уж точно никто не кривился, чувствуя горечь кофе. Ханбин ненавидел коричневые банки дома, когда ходил в школу, но сейчас уже смог приспособиться к странной любви людей пить этот напиток днями и ночами, заменяя еду и воду. Даже выбрал себе самый безопасный сорт, и если бы не это, Салливана так бы никто и не спрашивал, как поживает его ангина и когда собирается покинуть слабое горло. Наверное, это единственный здесь человек, который всеми правдами и неправдами ведёт себя рядом с Ханбином виктимно. Была ли эта природа Салливана или просто поза разложенным красным ковром перед звездой ради чаевых, Ханбин пока не отличил. Может, здесь так положено бегать за клиентами, и всем давно известно, что обслуживающий персонал не равен другу. Лучи, с опозданием в несколько минут падшие на Землю, гладили бока решёток и железные перила крыльца, тени от листьев на кустах поглощали бордюры в цвет индиго, а вокруг мелькали красные ручки, портфели и женские сумки, блондинистые кучерявые волосы и по-армейски состриженные макушки, клетчатые рубашки и эпилептические неоновые майки. Всё это сопровождалось гулом, шумом, гнусавым пением, шепотками и скрипом колёс велосипедов, которые хозяева парковали у специальных стоек и креплений. Ханбин прижал кофе к себе, боясь, что кто-то неосторожно спихнёт его локтём, и забегал глазами по снующим во все кабинеты и коридоры студентам. Где-то он мог даже различить лицо капитана команды по футболу, типичного американца с выбеленными волосами и пикаперской улыбкой, случайно врезавшейся Ханбину в лоб, когда она огибала людей и хотела смачно поцеловать Анджелину в щёку, ровный носик черлидерши, которую на прошлой неделе вроде как трахнул Грегор, пресноту в глазах занудного учителя математики, преподававшего его потоку в качестве заместителя Мистера Сплингтера, и тяжёлую челюсть вышибалы из команды Грегора, раскидывающего противников как ошмётки сырого мяса по стадиону. В наушниках бодро отбивали палочки о барабаны Nine Inch Nails, и настроение Ханбина можно было посчитать хорошим. Даже позитивно настроенным. Он свалил кучу учебников и тетрадей, толкающих друг друга в рюкзаке, на длинную скамью протяжённостью до задницы Тома, и присел сам, поставив кофе перед собой. Потолкал его пальцем почти до края и открыл, делая пару глотков. Сладость и идущая после кислота ничуть не взбодрила, встряв приторным комком пастилы в горле, но Ханбина это несильно побеспокоило. До лекции ещё были долгие пять минут, за которые зал забился подающими надежды будущими специалистами, одному из десятка которых придётся говорить «свободная касса!» и «ваш заказ готов!» — через два с половиной года. Ханбин здесь был только до февраля, но чувствовал себя в этой свёрнутой в одном кабинете кучке обучающихся хорошо и спокойно, дружно со всеми исписывая скупым почерком листы своей тетради и задавая туповатые вопросы — просто чтобы наводить участливый вид для дополнительных баллов.

***

Быстро отработать косяки за отсутствие в субботу не получилось, и Ханбин пробегал по бетонному покрытию университета до трёх. Устало потерев виски и вообразив, что это движение усмирит жажду заснуть прямо на книге, он вперился в строчку, которую читал уже третий раз. Много букв на английском всегда поднимали в Ханбине неожиданно патриотическое негодование, и он тут же зарывался в корейские книжки с родными закорючками и двойными полосами. Просить пососать мамину корейскую грудь здесь было равносильно пуле в лоб, потому что рядом сидел Хару и точно бы не оценил минуты слабости и воображаемых горючих слёз по родине. Хару — скопление брюзжания, коллекционирования фигурок с One Piece и ожесточённых споров в интернете с такими же нечем заняться придурками в двенадцать ночи. Ханбин сразу понял, что их сосуществование держится на одном только пункте «азиат» в прописи «раса» — и не больше. Хару был чистокровным японцем, насколько глубоко позволяют скользнуть данные о родословной, с явными проблемами, решить которые может только хороший логопед. Обладатель эксклюзивной серии фигурок времён арки Триллер Барка поправлял очки на переносице средним пальцем, ненавязчиво намекая что-то Ханбину, и вчитывался в главу «Способы управления персоналом». Он преимущественно молчит, но иногда взрывается тирадой, одинаково интенсивной в своей злости или радости, мешая не то, что заниматься переписыванием, но и думать, перекрывая весь шум в голове своим удивительно колеблющимся голосом. Сегодня как раз был день, когда Хару предпочёл сплетням увлекательное путешествие по микробным страницам толстого учебника по менеджменту, и это не могло не радовать возвышающегося на уровне «отличный день» на графике настроения Ханбина. В отличие от Хару, Ханбин откровенно лентяйничал, не до конца смахнув с плеч насыщенность предыдущих дней, пробкой в дорогое вино перекрытой нудными буднями. С Бобби он вчера наигрался до проигрыша в пару сотен очков подряд, помял пачку съеденных чипсов и смахнул на ладонь солёные крошки, проводя шершавым языком по пыльце остатков жареной картошки. Бобби больше не смотрел на него, или смотрел, но незаметно, посвятив всего себя детской жадности сокрушительно сделать друга и горделиво выпятить грудь, когда высветились итоговые результаты пятикратного захода. Ханбин бурчал, ударялся лопатками о пол, сваленный Бобби, позволял трясти себя за плечи и вздрагивал от горячего дыхания у своей щеки. Бобби, забравшись на него, решил продолжить утренние мучения, но был остановлен твёрдо поставленной в своём стремлении прекратить ладонью на груди и слез. Они продолжили играть, словно этого неумело вклеенного эпизода вовсе не было, и Ханбин был безмерно благодарен за чужую тактичность. Было трудно привыкнуть к тесному контакту с другим человеком, для которого не существует никаких гонений по поводу друзья-не друзья и тем более — вопросов о возможной смене жилья, пусть их и можно было назвать «старыми друзьями». Бобби просто чувствовал себя отлично в компании Ханбина, близкого и языком и душой, предпочитая заморачиваться мыслями о том, почему он так сторонится касаний, в далёких сумерках ночи. Они наступили на подолы футболок в то время, когда уже начали слипаться от чрезмерной яркости экрана глаза, и обвили сотнями рук напряжённые тела, прикрывая веки. Ханбин сонно привстал и захромал к кухне, наливая молока в две кружки, притащился в гостиную, залитую светом плазмы и отблеском цепочки на шее Бобби, и поставил кружку рядом с его ногой, согнутой у колена. Бобби захрипел, пошевелил языком во рту и залпом осушил половину, а Ханбин отпихнул свободной рукой замученные приставки и выключил игру. Темнота полностью проглотила их в свою огромную пасть, разрешая только редким полоскам света пробиваться сквозь широкие окна. Во тьме были слышны только глотки, шевеления тел и лёгкое, еле различимое, шипение медленно остывающего телевизора. — Будешь? — Бобби, по всей видимости, качнул остатками молока у Ханбина перед носом и опёрся на левую руку, немного склонившись. — Слюни твои подбирать? — Вот мудила. Смешок и скрип ладоней о паркет, сопровождаемый последним шумным глотком и стуком кружки. Ханбин допил быстрее, поднялся следом и почесал поясницу, пока Бобби вытащил на ощупь из смятой кучи простыню и разложил диван, превратив его обратно в кровать. Остальное Ханбин толком даже не запомнил, — хрустнул спиной и закутался в одеяло, которым его накрыл Бобби. — Ох и точно! — воскликнул Хару, насколько это позволяли правила соблюдения тишины в библиотеке. — Эй-эй. Хару упрямо затряс Ханбина за плечо, который ещё чувствовал холод молока на языке, и захлопал узкими глазами, стряхивая очки до ноздрей. — Завтра любительский матч наших с «Новыми Рыцарями», — Хару поковырял краешек книги и сморщил нос, возвращая очки обратно на переносицу. — Говорят, даже отменят последние пары, чтобы мы заполнили сидения, типа поддерживаем. — Во сколько начало? — безучастно спросил Ханбин, потирая плечо. — В три-четыре, может, даже раньше. — Дверь шумно открылась, и Хару с Ханбином обернулись посмотреть на вошедшего. Смуглая полная девушка грузно прошагала к библиотекарше и показала билет, бормоча ей название нужных учебников. От Ханбина не скрылось, как брезгливо отвернулся Хару, гордо вздёрнув подбородок, будто эта негритянка могла увидеть его маленький жест превосходства. В этом метре с кепкой теле умещалось парадоксально много ненависти и расизма, взявшегося откуда-то из концентрированного воздуха берегов Японии. Словно истинный ариец времен Второй Мировой, Хару считал себя интеллектуально и духовно просвещенным, приписывая обладателям кожи темнее персикового заурядный ум и неумение думать о высшем. Зачем он вообще приехал в эту обитель якобы полоумных, Ханбину предстояло узнать до февраля, иначе эта тайна так и останется скрытой занавеской незавершённости. — Ты там будешь? — Ханбин, не тупи. Если у меня будет возможность хотя бы на пять минут свалить с лекции, — Хару взял учебник за край и подкинул на столе, хлопнув по обложке. — По этому управлению, я свалю. Тем более, там будет мясо, да и любопытно посмотреть. Библиотека снова погрузилась в неполную тишину. Ханбин ковырнул слово «связи» на странице и изучил разноцветные стикеры, прилеплённые к «To-Do List» сбоку, у ряда с книгами по психологии. — Кто придёт первым, возьмёт место, окей? Не хочу случайно оказаться водолеем или носителем вонючих полотенец. — Скорее всего, мы будем там раньше. Половина команды с нашей группы, их же тоже освободят от занятий. — Ты их на лекциях вообще видел? Я — нет, — Хару усмехнулся и поправил очки. — Ты ещё не до конца понимаешь эту систему. Кто в чём-то преуспевает, обычно не нуждается в обязательной сдаче остальных предметов, если успешное дело отбирает много времени. Они — спортсмены, у них есть спортивная стипендия и шанс выйти на городское, а нам с тобой просто нужно учить уроки и быть прилежными студентами. Поэтому, если ты не против, я пойду. Учебник жалобно скрипнул прежде, чем оказаться унесённым обратно к библиотекарше, и Ханбин смог расположиться по всему периметру стола, откинув ноги до противоположного края. Он подождал, подсчитывая, за сколько минут Хару выйдет из университета, и собрал свои вещи, поднимаясь. Зачем-то перелепил стикер «1 октября — день подготовки!» на стене и подошёл к стойке, протягивая книгу обратно.

***

Площадка была огромной и простиралась до самых коттеджей. Утро выдалось на удивление пасмурным: вчерашняя влажность перевоплотилась в лёгкий дождь, капающий на железные перила, и прохладный ветер, задувающий в открытые толстовки и куртки. Ханбин ёрзал на пластиковом сидении, обнимая свой рюкзак и притираясь плечом к Хару по левую руку. Шла вторая четверть матча. Никто еще не открыл счет, и две команды усиленно пытались сдвинуть мяч на 10 ярдов, оказываясь в тисках противника каждый раз, когда четвёртая попытка подходила к концу. Грегор раскидывал мяч как сумасшедший, то оставляя его у себя, то пасуя бэку. Вытирал грязные потные руки о полотенце, развевающееся на ветру как мини-плащ супермена, у бедра, и вновь раскидывал. Защита сменялась нападением, нападение — защитой, и так бы продолжилось до бесконечности, пока вдруг бэк Рыцарей не забежал. Ханбин заметил, что Фред недостаточно плотно закрыл центр, и мелкий бегун унёсся вперед, пересекая ярды как горячий нож — масло. Он скользил и вырывался из цепких лап лайнбэкеров, его прикрывали, толкали и мяли в жёстких перчатках как какую-то куклу для испытаний, задавшись целью разорвать на куски и растащить по всему стадиону. Хару привстал, вцепившись в волосы, когда бэк преодолел 10 ярдов и забежал за поле. — Тачдаун, Рыцари! Черное табло, до этого зажигавшее только названия команд, под «Новые Рыцари» высветило огромную шестёрку. Грегор вытер руки и подёргал свой шлем за решётки, склоняя голову под бурю воя и воплей фанатов противников. Это была домашняя игра на поле их университета, и поэтому верным запасным игрокам «Новых Рыцарей» и всяким статистам из их же университета пришлось всем автобусом вывалиться на чужое поле, но тем громче были их крики, чем дальше находился родной им кампус. Хару, который проникся атмосферой, вдруг решил неприлично изъясниться на японском. По крайней мере, судя по тону, в словах не было ни грамма радости. Ханбин наблюдал за побледневшим Грегором, от злости смявшем полотенце в руках до треска, как он собирает команду и тратит 40 секунд времени на то, чтобы быстро сформировать в головах сокомандников стратегию на нападение. Его руки крупно дрожали от напряжения, но он и не подал виду, когда вернулся на свою позицию и крикнул «Сет!». Ханбин чувствовал, что на этот матч был смысл прийти. Мнение о Грегоре повернулось на все 180 градусов, — если раньше его личность представлялась как внешняя оболочка из расисткой неприязни и шуток бревном, то сейчас он также стал довольно стойким квотербэком и лидером команды, которого хочется слушать. Во время игры он не позволяет себе ни шуток, ни пренебрежений, строго следуя правилам и требуя от других того же. Он вспыльчивый, порывистый, но ценит место, на котором сидит, и не намерен его покидать. Матч начал набирать обороты. Хару то вскакивал, роняя свою сумку с нашивкой покемона, то садился обратно, высовывая нос из-под плеча сидящего впереди парня. Перед матчем они забрались на середину, рассудив, что их невысокий рост никому не помешает, и вместе с тем они избегут участи столкнуться лицами со случайно вылетевшим мячом. Ханбину не было особенно интересно, и последние отростки подобия любопытства вырвались с корнём на том моменте, когда Грегора заменили. Пока Хару пытался незаметно для всех вытащить камеру и щёлкнуть задницы черлидерш, Ханбин пригнулся, плотнее обхватил рюкзак, намереваясь вплавить его себе в грудь, и потрусил в сторону спуска. Его место уже кто-то занял, до этого стоящий прямо над душой с явным недовольством лицезреть матч стоя, и все пути назад уже официально были отрезаны. Ханбин ухватился за ледяные перила, медленно спускаясь с бетонных ступенек с напускным заинтересованным видом, чтобы никто не подумал, что он использовал возможность освободиться от пар на побег, и в последний раз бросил взгляд на Грегора. Тот стоял у скамьи, неподалёку от корзинки с бутылками воды, и лихорадочно оттирал пальцы от грязи, иногда переговариваясь с тренером. Зелёное поле особо сильно контрастировало с блёклыми тучами, которые ждали окончания дауна, и истиралось шиповками взбешённых друг на друга игроков. На деле процесс поставить линию-подать пас происходил за считанные секунды, но внутри, в головах лайнменов и корнербэков бушевала настоящая война за собственную честь, гордость и веру. Ханбин пока не до конца понимал смысла надевать на себя огромный шлем, снаряжение, и облачаться в неприлично обтягивающие лосины, после которых невольно узнаёшь каждого в душе общежития по очертаниям волосатых ног. Наверное, и это лёгкое презрение к спорту в Ханбине поддело инстинкты Грегора, поставив их по обе стороны баррикад, но Ханбин в очередной раз не протянул руку навстречу, выбрав для себя модель отстранённого наблюдателя. Он прошёл через поле, зашагал по ровному слою асфальта к корпусам и проверил время на телефоне, дождавшись, пока 16:02 перетечёт в 16:03. Ханбин даже не успел впихнуть в порт кабель наушников, как вдруг смартфон завибрировал. «Бобби» ярко мазало по экрану, в середине между «принять вызов» и «отклонить». Ханбин всунул рюкзак подмышку, держа его согнутой в колене ногой, протащил зелёную трубку и выпрямился, стягивая лямку у плеча. — Привет, — гул проезжающей мимо машины ударился о динамик Ханбина, прозвенев искривлённым сетью звуком. Бобби явно варился где-то на крупной улице, потому что вокруг постоянно доносились посторонние голоса, возрастающие и ослабевающие по прохождении нескольких секунд. Ханбин перевесил наушники через шею и свернул в сторону от корпуса, чтобы не разговаривать в пустом коридоре университета. В воздухе стоял запах подступающего дождя, и Ханбин вспомнил, что не купил зонтик. Он поднял руку и повернул ладонь к небу, пытаясь определить по плотности воздуха влажность, и, когда это не получилось, разочарованно выдохнул. — Привет. Ты сейчас где? — На площади Вашингтона, это же рядом с тобой? — голос Бобби немного отличался от реального, звуча странно и необычно. Будто в трубку говорил Бобби 25 лет, а не 20, — взрослее и ниже по тональности. Ханбин сослал это на особую связь Нью-Йорка и напряг память, но так ничего и не вспомнил насчёт площади. — Я не знаю, — честно ответил он, задевая кончиками пальцев высокие решётки спортивного поля. Они ответно загудели и притихли. Дорога сменилась кучкой сваленных камней, под которыми утопала плоская подошва кед, мешая идти. Ханбин нахмурился и повозил пяткой, оставив после себя небольшую ямку. Бобби в трубке кашлянул то ли для вида, то ли по болезни, а потом прочистил горло. — Короче, это недалеко. Если хочешь увидеться, конечно. У тебя же есть свободное время? — Ханбин ухмыльнулся и замедлил шаг, посчитав, что так быстрее дойдёт до нормальной дорожки. Бобби даже не спрашивал, готовый на любое отрицание поставить сильный аргумент, и Ханбину не осталось ничего, кроме как согласиться. Чужой голос призрачно потеплел и стал веселее, задорно диктуя адрес и обещая подсказать по пути. Ханбин вновь почувствовал себя неандертальцем в мегаполисе без средств для выживания, — тот факт, что он ужасно знал не то, что город, но даже свой район, наводило определённые мысли о невежестве, если Бобби вообще мог подумать о его невежественности. Ханбин представил недовольное лицо Шона и его «Вечный турист!», адресованное уже лично ему. Ханбин бросил самому себе вызов и решил, что на этот раз не опозорится и сориентируется в пространстве. — Тогда я бросаю трубку. Мне же нужно открыть карты. — Окей, но позвони ещё раз, когда доберёшься. Или не доберёшься, — последнее предложение было сопровождено едкой усмешкой, и Бобби отключился, оставив после себя вакуум от внезапно прекратившегося шума. Ханбин покачал головой, взглянул на широкие окна первого этажа корпуса и увидел пару макушек, склонившихся над партами. Он зачем-то склонился, пробегая мимо окон, как преступник из телесериалов, и всунул наушники в уши, настраивая громкость. В сопровождении битов Ханбин позабыл о матче, злом лице Грегора и грязном полотенце, грустно свисающем со скамьи запасных. О шуме, неразберихе и Хару, который, скорее всего, даже не заметил его ухода и сейчас продолжал рьяно голосовать за их команду, обзывая «Новых Рыцарей» обсосками. Вынырнув из открытой колючей пасти чернильных ворот, Ханбин открыл карту города и развернул к себе, чтобы следить за маршрутом. На деле всё оказалось куда прозаичнее: площадь находилась в пяти-шести метрах от главного корпуса. Сгусток деревьев, больше похожий на огромное землистое желе, качался в воздухе и кучковался тем больше, чем ближе был вход. Бетонная дорожка зашуршала под ногами, сбивая под кроссовки сухие опавшие листья и мелкие ветки, снесённые сильными ветрами. Ханбин зашагал вглубь, чувствуя, как тени деревьев падают на лицо и быстро скользят по плечам, оглаживая сумку. Людей было совсем немного: женщины с колясками, старики с железными тростями, сгорбившиеся на обитых калёным железом скамьях, пара неумелых скейтбордистов, катающихся на досках скорее для понта, чем в пользу развития спортивных способностей, и несколько жующих мятную жвачку обладателей айфонов, всунувших в уши наушники, похожие на наушники Ханбина. Песня автоматически закольцевалась, воспроизводя первые ноты по второму кругу, и в это время Ханбин увидел большой серый фонтан. Он не работал, просто неподвижно стоял на месте уже Бог знает сколько лет и подсаживал на себя местных голубей, греющих мохнатые макушки под редкими лучами солнца. Ханбин не мог не прикоснуться к холодному камню, будто отталкивающему его руку своей отстранённостью. Тепло пальцев соскользнуло на камень, но не смогло отогреть из-за слишком большой площади, и Ханбин прислонился к нему поясницей, начав обматывать наушники вокруг выпрямленной ладони левой руки. Когда белая связка погрузилась в глубину кармана толстовки, Ханбин разблокировал телефон и набрал сообщение Бобби. Через минуту Бобби, закутанный в свитер с высоким горлом, прошаркал к фонтану и скомкано поздоровался, не решившись приобнять. Ханбин заметил, что Бобби трудно даётся общение без прикосновений: он будто что-то считывал каждый раз, когда проводил холодными, как тот камень, пальцами по коже, притягивал за плечо к себе или щипал за щёку. Солнце не светило на него, и Бобби не щурился, быстро скача взглядом по кустарникам, мусорным корзинам и длинным фонарным столбам, иногда отвлекаясь на профиль Ханбина, когда тот отвечал или что-то говорил. Где-то над импровизированной аркой из деревьев щебетали неизвестные птицы, как закадровый звук в 5-д фильмах для придачи эффекта погружения в атмосферу леса, или щебетание в сказке про Белоснежку, когда она начинала петь. Ханбин языка птиц не понимал, и просто шёл вперёд, за Бобби, туда, куда его несут чужие ноги и гудящие мысли, опутывая себя посторонними звуками и гомоном идущих с телефонами в руках людей. Это был умиротворённый, пусть и моросящий день с намёками на ливни. Облака не сгущались, оттягивая для них момент перед тем, как начать шумно сбрасывать ледяные капли на землю, а Бобби шёл будто бесконечность, огибая своим смуглым телом площадь, улицы и повороты. Срезал то направо, то налево, даже толком не объясняя и не пытаясь дать Ханбину времени запомнить маршрут. Словно он вообще не задумывался о том, куда идёт. Главное, что Бобби посматривал на Ханбина со спины, бросал короткие улыбки, ничуть не проясняющие ситуацию, а Ханбин, посчитав, что у него достаточно свободных часов для этой прогулки, следовал по пятам, иногда даже топча своими стопами следы от кроссовок Бобби. Спустя такие же долгие, как их поход, минуты Бобби заговорил. Просто взял и резко развернулся на пятках, упёрся взглядом в Ханбина и сунул руки в карманы рваных джинс. Полы свитера немного вздулись и приподнялись слоями, повиснув в области ширинки. — И куда мы идём? — решился на вопрос Ханбин, указательным пальцем проведя по брови и на миг скрывая от чужих глаз свои глаза. — В клуб, конечно. Ты ни разу не спросил, но мы идём в клуб. Если у тебя всё ещё не появились важные государственные дела. — Это была странная прогулка, ты знаешь? — Ханбин шагнул вперёд и боднул плечом плечо Бобби, заставив повернуться и идти в притирку, словно стены стоящих по соседству домов не позволяли расширить расстояние. Бобби улыбнулся, почувствовав, как Ханбин медленно раскрывает своё свободное пространство перед ним, и повёл плечами, уткнувшись носом в горловину свитера. — Я поспорил сам с собой, сколько смогу продержаться без разговоров. — Сколько вышло? — Не считал. Но это мой первый рекорд по молчанию. С тобой это было провернуть проще, чем с Шоном. — Это комплимент или оскорбление? — Первое, наверное, — Бобби глянул на него и снова вернулся изучать дорогу перед собой. На этот раз они шли через спальные районы. Попадались только кучки мусорных пакетов, как в ту ночь, когда между ними еле шевелила ногами Ванесса, на этот раз бледнее и светлее, уже не такие чёрные и поглощённые зловещим мраком. Дети катались на велосипедах, совсем молодые отцы с лёгкой щетиной на прыщавых подбородках отдавали ленивые указания на английском, и большую часть Ханбин даже смог разобрать. Такой же район, куда они ходили с Бобби отжиматься на турникетах, с разницей в национальность и город. — Не знаю, помнишь ли ты, но в детстве мы никогда не умолкали. — В детстве всё было по-другому. — Именно! Стоит исправить. Я даже не помню, как мы познакомились, но это было весело. Это были лучшие мои каникулы. Ханбин вздрогнул и поджал губы. Лёгкие стянуло, будто кто-то приклеил их к позвоночнику, и не было возможности сделать полноценный вдох. Бобби всё также ловил носом съезжающую горловину, пряча добрую половину лица за плетёной тканью. Его взгляд на этот раз не остановился на Ханбине, удалённый в глубину воспоминаний, туда, где, возможно, он думает о турниках. О том, о чём бы сразу вспомнил Ханбин, если бы захотел погрузиться в прошлое, о том, что красочнее всего отпечаталось в сознании. Плечо Бобби, выше на несколько сантиметров, неизменно грело его плечо, скрытое плотной толстовкой, будто так было всегда и Бобби никуда не уезжал, пропав на 12 лет. Ханбин притёрся ближе, и общий шаг замедлился в пользу близости, но в ущерб скорости. Бобби это ничуть не расстроило, и он вытащил из карманов согревшиеся руки, подтягивая горловину до самого лба, словно хотел скрыть улыбку. Шумно вздохнул куда-то в место сшивки сотой и сто первой нити и одёрнул рукав другой руки. — Никогда не думал, что ты так вымахаешь, — Бобби хлопнул Ханбина по макушке, отмечая широкой ладонью возросшую планку, начинающуюся где-то у пупка, и заканчивающуюся на лбу. Мизинец упёрся Ханбину прямо в место роста волос и замер на какое-то время. — Но я всегда был выше. — Рост — не показатель ума. — Зато тебя не пустят погонять баскетбольный мяч. В какой спорт любишь играть? — Американский футбол, — не подумав, ляпнул первое пришедшее на ум слово Ханбин. Было поздно возвращаться назад, и он опасливо взглянул на удивлённое лицо Бобби, явно ожидавшее ответ вроде «Не играю, а учусь». — Вау! — Бобби перестал мучить горловину и обнажил ряд кривоватых зубов, улыбаясь. — Трудно даже представить, ты же слишком худой. — Я быстро бегаю. Был безумно популярным в школе. — Что, хулиганил? Плохиш Ханбин, — кличка вырвалась из уст Бобби насмешливо, ничуть не серьёзно или оскорбительно, и Ханбин молча кивнул, засчитав подкол. Похрустел пальцами и отстранился от чужого тёплого плеча, возвращая унылую дистанцию. — На самом деле, возле нашей школы находилась крутая столовая, и после перемены нужно было первым добраться туда, чтобы забить место. Чувствую себя самым скучным учеником средней школы. — Как насчёт старшей? Я тогда, вроде, даже толком не учился. — Стрелял сигареты у мелких и пару раз влез в районные потасовки. Ничего особенного. — Да ты сам криминал, — Ханбин нахмурился и под весёлый смех Бобби толкнул его в бок. Бобби попрыгал на одной ноге, чуть не врезавшись в пустую бутылку, восстановил равновесие и кашлянул в кулак, поднимая руки в примирительном жесте, но наглость ещё плескалась в его сощуренных глазах, стаптывая все потуги казаться мирным на корню. Этот район казался знакомым. Вскоре мутные очертания как настраиваемая линза приобрели резкость; этой дорогой они шли от клуба. В паре метров оказался и сам клуб. Ханбин, если бы просто шёл мимо, даже не зацепился бы за дверь: она была невзрачная, окрашенная давным-давно чьими-то дилетантскими руками и всё также давным-давно мытая. Пыль прокрадывалась в свободные щели между сходом края в кирпичную стену, поднимая еле заметное облачко каждый раз, когда кто-то хватался за ручку. Бобби открыл дверь, и пыль ненадолго взмыла в воздух, как одёрнутое платье барышни из 18 века, приветственно поднявшей длинные кружевные полы, и осела спустя минуту после того, как двое прошмыгнули внутрь. — Сегодня тематический день, — рука Бобби смело обхватила предплечье Ханбина, помогая пройти по тёмному и отчего-то неосвещённому коридору. Видимо, никто так и не додумался прикрутить хотя бы хилую лампочку, или всем просто было не до таких мелочей. Ханбин спотыкался как в первый раз, ещё не привыкшие к резкой темноте глаза мешали сосредоточиться и осмотреть пространство. Бобби было тоже плохо видно, и Ханбин ощущал его присутствие скорее по наличию касания и мерного дыхания. Бобби дышал шумно, словно ему не хватало воздуха или он страдал клаустрофобией, но шёл смело, на чистых инстинктах. Вскоре он склонился, и Ханбина обдало запахом его одеколона на миг перед тем, как скрип второй открывающейся двери огласил об их прибытии. На этот раз клуб был щедро облит в фиолетовый. Диско-шары медленно крутились вокруг своей оси, лампочки гирлянд еле меняли цвета, и только пара десятков людей двигалась быстрее, восстанавливая живой ритм в этом полумёртвом помещении. Лицо Бобби и его губы, растянутые в улыбке, тоже окрасились в фиолетовый, превратив светло-серый свитер в приглушённо-сиреневый. Пока они с Бобби проходили мимо, ежесекундно останавливаясь на приветствия и рукопожатия, Ханбин вглядывался в каждое черничное лицо, никого не узнавая. Здесь не было ни Ванессы, ни Шона, ни Уилсона, и внезапно Ханбин почувствовал себя на редкость одиноко. В отличие от Бобби, он даже не завёл в этом городе друзей, разве что писал лекции в библиотеке вместе с Хару и переругивался с Грегором. Редко он заговаривал с Карлой, приветливо улыбающейся ему первокурсницей с выжженными постоянной процедурой осветления волосами. Один раз Ханбин одолжил ей свой чайник, и с тех пор их можно было считать соседями в общежитии, пусть она и жила на этаж выше. Но никого поистине близкого у него не было. Бобби вцепился в мягкую обивку кресла, одного из сотни расположенных здесь, и сел за стол, поворачивая голову к пустовавшей сцене. Ханбин присел следом, вглядываясь в острое лицо Бобби, которое из-за неожиданно классического свитера потеряло свою хищность. Даже скулы казались менее выраженными. Не ухватившись ни за что, Бобби выпрямился и перенёс всё свое внимание к Ханбину. — А что хоть примерно будет? — Не знаю, — Бобби пожал плечами и поставил локти на низкий стол, согнувшись практически пополам. — Каждый раз что-то неожиданное. При этом никто даже не в курсе, когда это случится и во сколько. То ли вчера, то ли позавчера позвонил Шон и сказал, что будет здесь, обмолвившись о вечеринке. — Так это тематическая вечеринка? Нужны же костюмы. — У нас будет прикид цивилизованных граждан, — Бобби постучал пальцем по своей челюсти и кинул быструю приободряющую улыбку. Ханбин не напрягался, но сейчас пребывание в клубе показалось ему спокойным и даже родным. Шоу не заставило себя ждать. Словно опоздавшая на торжественный бал имени себя королева, сцена немедленно окрасилась яркими софитами, обливающими прямыми лучами мини-пъедестал в широкий круг. Тут не было занавес или чего-либо театрального: просто длинная стойка от бара до противоположной стены, которая иногда предназначалась для музыкальных вечеров с любителями-певцами. Ханбин ничего не знал об обустройстве вечера и вскинул брови, когда в ореол близкого к божественному света прыгнул без пяти минут официант, уже успевший облачиться в позерский пиджак фокусника. Он говорил явно на старом английском в увеличивающуюся с каждой идущей минутой толпу, и Ханбин толком ничего не понял. Таким же нелепым, как и сам его вид, жестом официант-ведущий воззвал к воображаемым небесам, рассекая своей улыбкой грозовые тучи над толстым потолком клуба. Люди шумели и присвистывали, хлопали в промежутках между разгорячённой вниманием речью и ждали дальнейших действий. Бобби поглаживал своё плечо, тоже увлечённый распростёртой перед глазами сценой, и продолжал улыбаться. Несмотря на полный кавардак и неразбериху, Ханбину было весело. Его увлёк торжественный тон официанта-ведущего, всего три дня назад протягивающего Шону их коктейли, сейчас согретого лучами обожания. Люди шумели, иногда выкрикивали нечто, похожее на вызов, складывали ладони у рта и кричали как в рупор, пытаясь шумом заглушить посторонний шум. Острые треугольники длинного кашемирового пиджака развевались по сцене туда и обратно, охотно подхватывали свист ветра при резких поворотах и извивались как воздушные змеи в полёте. Вскоре кто-то включил то ли испанскую, то ли итальянскую песню, и Бобби качнул головой в такт. Под такую музыку можно было бы станцевать макарену или танго, но никак не склониться к людям и закричать: — Не хватает двух участников для выступления! Бобби тут же обернулся и хитро взглянул на Ханбина, закусив нижнюю губу и задумав как минимум подняться и потащить их на сцену. Ханбин испуганно расширил глаза и одними губами прошептал «Нет», но у Бобби не было никакого желания прислушиваться к чужому мнению по этому поводу, — он даже не смотрел на него. Сильная рука схватила за запястье и вздёрнула вверх, как встряхивают полотенце после сушки. — Я не пойду. — Да ладно, будет весело. — Нет, я не пойду, — Ханбин упрямо перехватил руку Бобби и попытался взглянуть на него со всей серьёзностью, но губы сами задрожали, не терпя холодной эмоции в такой радужной обстановке. Ведущий, выловив движение у сцены, вскинул руку и указал пальцем прямо на Бобби. — Эй, да тут уже всё готово! Ситуацию неожиданно спас вскочивший на сцену блондинистый парень. Ханбин замер, не найдя что сказать, а Бобби двигался спиной вперёд по инерции. Пальцы Ханбина всё ещё держали его руку, сжимающую запястье, но хватка становилась уже совсем неохотной, нерешительной. Бобби в последний раз посмотрел на Ханбина и отпустил. Его рука скользнула по коже и оставила после себя слабый след, который тут же стёрся. Их двоих ведущий потащил за угол барной стойки, и вскоре спина Бобби исчезла. Сцена затихла. Люди успокоились, расселись по местам и начали переговариваться между собой, делясь впечатлениями. Как мирный поток, они то кричали, как минуту назад, то усмирились сами по себе. Здесь не было чужаков: каждый знал каждого, как в одном посёлке, и не было никого, кто выбивался бы из общего механизма. Ханбин потянул рукава на себя, пальцы исчезли под скатанной тканью. Без Бобби это место потеряло всякий интерес; в прошлый раз Ханбин не мог насмотреться, спешно цепляясь то за одну многомиллионную деталь, то за другую, а теперь, когда времени обойти клуб вдоль и поперёк было предостаточно, желание исследовать испарилось, унесшись куда-то за поворот как бумажка, прилеплённая к спине Бобби. Последнее, что Ханбин мог ожидать от этого шоу — выход парней, переодетых в женщин. Семеро, включая Бобби, схватились за руки и выплыли из-за стойки, насколько это позволяла общая грация. Клуб разразился смехом и тычками пальцев, коктейли лились вокруг в абсолютном безумии движущихся рук. На Бобби был страшный маслянистый парик длиною в каре, со слегка приподнятыми лаком кончиками и прямой чёлкой, разрезающей и без того узкий лоб. Глаза были криво подведены чёрным карандашом, и Бобби больше походил на потрёпанного жизнью члена гей-парада, а не на участницу воображаемой женской группы. Их, видимо, лидер вышел с распростёртыми объятиями и посылал воздушные поцелуи всем близко сидящим зрителям. На всех были кожаные юбки и топы, готовые порваться на отсутствующих талиях. У Бобби были по-мужски широкие плечи и мускулистые руки, и по сравнению с относительно жилистыми и женоподобными остальными он выглядел нелепо. Тот парень, который спас Ханбину задницу своим выходом, подмигнул кому-то в зале и басовито поздоровался, словно всю жизнь плескался в софитах и аплодисментах. Последним был «Single lady». К этому времени Бобби приспособился к вечно прилипающей к бёдрам юбке и перестал её одёргивать, увлёкшись процессом. Он улыбался, облизывал замазанные дешёвой помадой губы и склонялся в пол под конец. Ханбин даже забыл вытащить телефон, чтобы шутливо терроризировать снимками Бобби, и не успел среагировать, когда шоу закончилось. Бобби, облитый потом, с чёлкой почти на глазах, соскочил с платформы и направился прямиком к нему, странно двигая еле проглядывающими сквозь плотный каскад чёрных волос бровями. От него несло жаром, как от плавильной печи, и усталой радостью, с какой заканчивают по-настоящему великие артисты, собирающие миллионные стадионы. — Эй, нет! — Ханбин громко засмеялся, когда Бобби схватил его и втиснул в липкие объятия. Его смех был слишком громким и пилил Бобби уши, но того это, видимо, не сильно волновало, и чужие руки увлечённо держали подрагивающие плечи в крепких тисках. Толстовка Ханбина на местах соприкосновения с потной кожей слегка намокла, и следы сильно контрастировали со светлой тканью в лиловом освещении. — Перестань! — Тебе не нравится внимание девушек, а? — Бобби приподнял голову и уткнулся лбом Ханбину в шею, отпевая последний хит в бьющуюся вену. Ханбин подцепил жёсткие искусственные волосы и зачесал короткие локоны, приводя парик в порядок, и задыхался от смеха и душных рук, обвивающих всё тело. Бобби слегка отстранился и восстановил скачущее дыхание, чтобы заговорить снова. — Все твои слова про звание Казановы — чёртов блёф. Я горячая девчонка, которую хочет каждый парень! — Ты горячая девчонка? — Я самая горячая девчонка… — выдохнул он Ханбину в шею и шумно втянул воздух, прижимая к себе крепче. В животе сильно кольнуло, и Ханбин прикрыл глаза, с силой прикусив губу. Бобби не делал ничего из ряда вон выходящего, но от его движений жар в теле нарастал с каждым мигом и вдохом, тесно соприкасающимся с кожей. Сердце забилось быстрее, словно это он только что танцевал на сцене, в узком топе и юбке-тренде прошлого полугодия, и Ханбин мягко оттолкнул Бобби от себя, отталкивая вместе с ним его типично мужской запах. Неловко улыбнулся как после случайного столкновения в коридоре и провёл сухой ладонью по шее. — Наверное, тебе пора переодеться.

***

Как в плохо настроенной мыльнице, силуэты и очертания бегущих мимо людей, едущих по округе машин сильно смазывались. От ветра слезились глаза, и Ханбин быстро заморгал, отмахиваясь от дыма. Бобби развалился прямо на дороге, его задница подпирала старые, потрёпанные бутсами и шлёпками плитки старого района. Они отошли совсем недалеко от клуба, раскинув воображаемый пикник посреди сигнальных огней и плывущих по кристальным экранам реклам косметики. Бобби перестал выглядеть как марсианин, и его кожа потемнела из-за тусклого освещения вокруг. Фонарь, к которому он прислонился спиной, не горел, но улица хорошо регулировала подачу света и без него. Сигарета тлела между сухих губ, плотно сжимающих у фильтра; Бобби курил и смотрел, прищурившись, то ли в загадочное содержимое мусорки по ту сторону улицы, то ли на зоо-магазинчик с выгоревшей «О» над дверью. Ханбин постукивал пальцами по бёдрам и молчал. Карандаш слегка растушевался у нижнего века, но стрелки ещё держались в уголках сощуренных глаз. Бобби не снял парик, его вещи мирно покоились в гримёрке клуба, испорченные чьими-то кривыми руками и большим малиновым пятном коктейля. Он сидел в широких тренировочных штанах и толстовке с мордой быка, расслабленно, умиротворённо. Люди косились на них как на диких, пришедших будто из прошлого или далёкого будущего, как на постояльцев района красных фонарей или китайского квартала. Широкие голубые глаза, зелёные с тушью на ресницах, придавленные мешками-веками чёрные пропиливали Ханбина и Бобби, запоминая каждую мелочь, чтобы за семейным столом, в компании друзей или в караоке рассказать интересную историю о мужиковатой курящей девушке и худом потрёпанном парне у фонаря. Западный ветер умело задувал Ханбину в уши, портя ровно лежащие волосы, и гулял дальше, подгоняя редких прохожих по домам. Ханбину не хотелось садиться, — боязнь простудиться после такой резкой смены жаркий клуб-холодный бетон пересилила неустойчивость в ногах. Бобби докурил и стрельнул сигарету на асфальт, собираясь носком кроссовка придавить её. — Свинья, — Ханбин вскинул подбородок и дёрнул головой в сторону мусорного бака, стоящего слишком далеко для Бобби. — Святошу строишь? — Бобби с сомнением оглядел Ханбина с ног до головы и ещё больше сузил подведённые глаза, но сигарету придавил. Ханбин сам не знал, с чего вдруг решил постоять за защиту природы, и нейтрально пожал плечами, не отрицая, но и не подтверждая. Бобби встал и отряхнул штаны. Ханбину всё это время было смешно смотреть на ничуть не женоподобного Бобби. Слишком квадратное лицо и широкая линия челюсти, слишком покатые плечи и даже обхват сигареты пальцами с макушки до кончиков, — мужской. Но парик продолжал висеть на его голове, карандаш никуда не смылся, а еле заметный красноватый оттенок на губах намертво вплавился в кожу, пусть эта картина и выглядела до убогого нелепо. — Если ты будешь голосовать на улице, кто-нибудь подкатит? — Ханбин огляделся вокруг, ища машины, которые, как назло, очистились с улицы, будто смахнутые ветром. — Вряд ли, — Бобби всунул подбородок в ворот толстовки, оттягивая вперёд. — Я же страшный как смерть. — Перестал быть самой горячей? — Хочешь проверить? Я этого не хотел, но не вини меня, если вдруг влюбишься, — с этими словами Бобби вдруг согнул ногу, опёршись локтём о бедро. Поза напоминала стойку модели с какого-то журнала, обложку которого мельком видел Ханбин, пока проходил мимо газетных лавочек. Бобби подмигнул, и это стало последней каплей для Ханбина, — он засмеялся на всю улицу, и даже фонарь, кажется, затрясся от смеха. Ханбин всхлипнул, потеряв голос и воздух для вдоха одновременно, схватился за живот, будто пытался выдавить из себя последнюю крупицу смеха, но так и не смог. Бобби фыркнул, глядя на чужое раскрасневшееся лицо и слёзы, вставшие в глазах, и продолжал зазывающее двигать бровями, больше походя на человека с параличом. Было что-то в том, как Ханбин смеётся. — Нет, это не работает, — Ханбин приставил ладони к горящим щекам и почувствовал, как мышцы лица загудели от боли. — Ты ужасен. Бобби, как вызванный на поединок лев, вздёрнул верхнюю губу и сурово выпрямился, закатывая на ходу рукава. Ханбин выставил руки вперёд, оглядываясь вокруг, и от безысходности ситуации отступал спиной прямо к кирпичной стене пятиэтажки. Бобби улыбался, кровожадно разминал пальцы и схватил Ханбина за плечи, придавливая к холодной стене. — Сейчас я тебе покажу секретное искусство соблазнения, — Бобби сильнее сжал его плечи и вытянул губы в трубочку, издавая странные сосущие звуки. Ханбин заливался смехом и отпихивал Бобби от себя, но впервые не смог. Разница в силе дала о себе знать, и Ханбин решил извернуться, чтобы губы Бобби столкнулись со стеной. — Отвали, я понял! — Неправильные слова, молодой человек, — Бобби грубо вытер губы рукавом и притёрся виском к уху Ханбина, рукой преграждая пути к выходу. — Я...я влюблён, хорошо? Ты поразила меня прямо в сердце, — Ханбин вжал шею в плечи, уходя от щекочущего дыхания, и схватил Бобби за запястья. На этом можно было бы остановиться, чтобы умело переиначить всё в шутку, но Бобби не стал. Ханбин взглянул на Бобби, слегка нахмурившись, и хватка неосознанно усилилась до неприятной. Напряжение застыло в промежутке. — Тогда поцелуй. — Что?.. — Ханбин, будто не расслышал, раскрыл рот и мельком бросил взгляд на чужие губы, вопросом на просьбу давая шанс исправиться. Сдать назад и абстрагироваться. — Всё ты слышал. Бобби сглотнул и облизнулся, глядя куда-то Ханбину за скулу. Воздух отдавался тяжёлой вибрацией на каждое движение, и Ханбин снова ощутил себя как в клубе: крепко прижатым, без возможности сделать шаг в сторону. Рокот улиц затих, и их окружил вакуум тишины, разбавляемый только сбитым дыханием. Губы Бобби обхватили нижнюю губу Ханбина, и зубы больно вцепились в кожу, притягивая к себе. Резко очерченные глаза Бобби оказались в сумасшедшей близости, и он не закрывал их, глядя с садистским удовлетворением в упор. Ханбин проиграл первым, сомкнув веки, но сразу же пожалел, потому что обострённые чувства взяли верх над телом, и каждый выдох Бобби прямо в раскрытый рот чувствовался в сто раз острее, заставляя втянуть живот и сдвинуть колени. Приглаженные лаком волосы разметались по лицу, щекоча Ханбину нос, а Бобби как нарочно схватил его за голову и склонил вправо, чтобы углубить поцелуй. Ханбин пытался оправдать действие, что это чистые инстинкты и всё это ещё держится на хилом каркасе «шутка», но уже сам не верил и попросту признал, — Бобби с самого начала на это и рассчитывал. Губы скользили совершенно не женственно, Бобби целовал и запускал пальцы в волосы, давно позабыв об игре и всём, что крутится вокруг. Он пах сигаретами, горечь дыма передалась Ханбину с языком, юрко огладившим верхний ряд зубов, и в этот момент будто что-то со стены толкнуло в спину, как резкий удар по макушке. Ханбин сжал толстовку Бобби у плеч и со всей силы оттолкнул от себя, чувствуя себя так, будто отдирает кожу с костей. — Хватает. Голос звучал будто не свой, и Ханбин придавил пальцами горло, пытаясь вернуть свою интонацию. Бобби сомкнул губы, дёрнул ворот, будто ему было нестерпимо жарко. Холодный воздух свежим потоком смёл с лёгких тяжесть, и Ханбин кротко улыбнулся, пусть на самом деле ему и хотелось рассечь Бобби бровь. Отчего-то он стерпел, словно не признавал этот поступок плохим, и сглотнул горькую слюну с последним ощущением чужих губ на своих. За этот короткий миг успело стемнеть на пару тонов, и тот фонарь, на который опирался Бобби, зажёгся, окрасив их лица в некрасивый жёлтый. Улица потеряла ночное очарование, испорченная и захламлённая неуместными воспоминаниями. Ханбин отлепил себя от стены и молча направился к двери клуба обратно, оставив Бобби, который позже шагал позади так, будто шёл на приговор. На Ханбина это сильно давило: разница между днём и вечером, когда он только-только пошёл Бобби навстречу, соприкоснулся плечами, пуская к себе, хотелось его в чём-то обвинить, но не было желания. Лицо омрачилось рассекающей тенью, но Бобби этого не увидел, среагировав только на исчезнувшую спину за проёмом двери, которую никто не придержал.