dextromethorphan

Passion Pit - Sleepyhead Ноги несут Ханбина вперёд, голова вплавляется в шею, и он не то чтобы не хочет повернуться, — нет даже возможности. Обогнуть танцпол — займёт много времени, и Бобби увидит направление его маршрута. Поэтому Ханбин толкает людей в стороны, прорываясь к барной стойке. Лица танцующих радостные, умасленные треками, играющими на автомате. Сегодня нет Уилсона, и диски крутит другой парень, такой же несуразный с этими огромными наушниками. Ханбин путается и чуть не сваливается прямо в самом конце, но вовремя успевает продолжить полубег. Трудно дышит, когда опирается вспотевшими ладонями о стойку и склоняется, будто на плечи давит весь мир и тонна в придачу. Официант, ещё не снявший пиджак для фокусников, красиво изгибает густую бровь и по профессиональной привычке улыбается, вытягивая голову вперёд как любопытный страус, завидевший что-то блестящее и интересное. — Дружок Бобби? — начинает он очень уверенно для человека, произносящего предложение с вопросительной интонацией, и Ханбин поднимает взгляд, заставив себя смотреть не на грязные носки кед и кожаную обивку барного стульчика, а туда, откуда доносится голос. — Черный выход. Где? — А так выйти нельзя? Вы ж только что... — Ханбин быстро мотает головой, чувствуя, как мокрые волосы трясутся в стороны и хлещут по лбу во время совершения головой полукруга. Рот будто склеился, и Ханбин просто обессилено смотрит в глаза официанта, вычитывая сквозь сиреневую ограду света «Бард» на бейджике, но не может даже просто сказать стандартную фразу «Мне нужен чёрный выход», — такой ступор не настигал его даже тогда, когда в аэропорте девушка спросила о расположении туалета в секторе, спутав его с обслуживающим персоналом. Бард, наконец, что-то ловит во взгляде и улыбается шире. — А, косяк скурнуть? Так бы и сказал, ну! У нас тут по закону не преследуется. Ханбин кривится: на сцене Бард говорил на старом английском, даже британском, а сейчас через слово пихает слэнг, и понимать его практически невозможно. Для вникания в его стиль речи придётся купить пару самоучителей по современному «американскому» языку, или постоянно ходить рядом с Бобби, как привязная собака. Бард перегибается через стойку, и Ханбин отдирает прилипшие руки, оставляя смазанные отпечатки ладоней на зеркальной поверхности стойки. Рука Барда обвивает за плечо и удобно располагается на своде шеи, а вторая, как стрелка в компасе, выпрямляется и указывает на северо-запад. — Во-он там. Видишь? — Лестница? — Верняк. Скачешь по ней — выход на крышу. Правда придётся подняться ещё четыре этажа, но это того стоит, раз боишься курить у входной. Если купишь «Маргариту», никому не расскажу, хорошо? — Бард грузно возвращается обратно за стойку и протягивает меню коктейлей под нос. Ханбин хочет сказать, что не собирается курить, что по горлу сыт сладкими коктейлями, но признаёт — это единственный способ свалить подальше и очистить голову. Нерешительный кивок, и Бард тут же рассеивает сомнения широким жестом руки, ещё не отошедший от роли ведущего. Он без лишних слов принимается вливать жидкости из жестяных колб, и Ханбин быстро засовывает руку в задний карман. Выуживает всю пачку имеющихся денег и заглядывает в меню, выискивая «Маргариту». — 6$? — Каким бы ты ни был знакомым моих знакомых, цены для всех равны, — Бард смотрит на Ханбина исподлобья, и его вскинутые брови собирают преждевременные морщины, подтягивая их вверх, как шторки в полицейском участке, когда главный детектив следит за своими подчинёнными. Ханбин вспоминает, что в первый раз за него и так заплатил Шон, а весь сегодняшний вечер он попросту отсидел вместе с Бобби, не платя ни входных, ни чаевых. Коктейль стоил половину билета в кино в день премьеры, и оплачивать его всё ещё не хотелось. Вряд ли выход на крышу он бы не нашёл сам через какое-то время, но это был экстренный случай, где нужно было сбежать от Бобби и обдумать всё в одиночку. Бобби бы не отпустил — не его стиль. Ханбин выудил 5-ти и ещё одну однодолларовую купюру, положил на меню и сказал Барду, что скоро вернётся. Бард хотел было остановить, но не успел, затормозив из-за плохо откручивающейся бутылки. Ханбин глянул за спиной и, не увидев силуэта Бобби, пошёл к лестнице. Она слишком смешивалась в приглушённом свете со стеной, но если подойти днём, то будет видно. Ханбин быстро поднялся по ступенькам и толкнул боком дверь, которая поддалась с большой неохотой, будто не хотела открывать перед ним вид на ещё одну лестницу, пошире, вылитую из бетона. Бока были окрашены в красный цвет, а до перил ремонт, видимо, не дошёл, и Ханбин не стал к ним прикасаться, чтобы не заработать случайно занозу в руке. Поднятие далось тяжело: после утомительной ходьбы и долгого стояния перед сценой в ожидании Бобби у Ханбина практически не оставалось сил бороться с лестницей и протащить тело аж до пятого этажа, который вдруг стал таким далёким миражем посреди беспощадной пустыни, — не существующий и желанный. Толстовка прилипла к спине, и Ханбин на выдохе оттянул ворот, как делал Бобби после секунды их поцелуя. Эта ассоциация и последующая за ней мысль подкрались мгновенно, поджидая за углом третьего поворота, и набросились на уставшее сознание, тряся его и заставляя думать. Если честно, Ханбин бы и слова против не выдвинул, если бы Бобби не углубил поцелуй. Если бы, наверное, Ханбин и сам не почувствовал, какие у Бобби скользкие губы и горячее дыхание, в животе бы не потянуло. Если бы он просто притворился, что целует коротковолосую курящую девушку, а не друга. Видимо, Бобби такие мысли особо не волнуют, и он предложит всё стереть, что он увлёкся и забыл о негласном сюжете, — скривиться и сделать вид, будто поцелуй был противным, отвратительным. Так делали все парни в классе, проигравшие в игру на желание: их лица, их повадки и симуляция тошноты стали для Ханбина нормальной реакцией на однополый поцелуй, хотя на деле ощущение губ практически такое же, как девичье. Знали ли это его одноклассники, когда целовали друг друга? Или последующие «Фу, как плохо» — не больше, чем фарс? Ханбин остановился, и левая нога повисла в воздухе над последней ступенькой. Привык ли Бобби так целовать людей?

***

На крыше было как в супер-боевиках, не хватало только отметки для вертолёта и самого вертолёта. Здание больше походило на квадратное, чем прямоугольное, и Ханбин тихо прикрыл за собой дверь, пытаясь удержать её от громкого стука из-за сквозняка. Обернувшись, он тут же схватился за сердце и принялся выравнивать дыхание: впереди, на бетонном подъеме, кто-то сидел к нему спиной в опасной близости от края, будто только что собирался спрыгнуть. Ханбин представил, как он не успевает подбежать, и по груди прошёлся пугающий холод. Это парень. Молодой; внешность оказывается слишком знакомой, чтобы не начать хмуриться и крутить головой. Небо теперь ещё темнее, чем было, когда они с Бобби стояли на перекрёстке, и Ханбин с трудом различил мягкие, кругловатые черты лица и ассиметричное расположение глаз. — Ты японец? — выдаёт парень и поворачивается всем телом. Прямая осанка, нога на ногу и длинные руки, сложенные у коленей. Ханбин мог ожидать что угодно, начиная от истеричной истории о трудном детстве и заканчивая печальной песней-саундтреком из «Титаника» в любительском исполнении неудавшегося певца, но никак не этого. «Ты японец?» эхом пронеслось по мозгу, и Ханбин запоздало качнул головой. — Кореец. — Нос большеват. — На незнакомце розовая рубашка, закатанные короткие рукава, а на лицо надета маска пренебрежения и любопытства. Глаза быстро бегают по телу Ханбина, и путь этого взгляда можно даже проследить: голова, плечи, бока, живот и ноги. На ногах он зацикливается дольше положенного. Ханбин даже щурится, думая, что мог ошибиться в своих предположениях касательно знакомости, и спрашивает: — А ты кто? — Какой я невежливый, — он смахивает с ворота рубашки невидимую пыль и кривит пухлые, будто искусственные, губы в улыбке. — Я Джин. Ханбин только сейчас понимает, почему так быстро смог переработать чужую речь: Джин разговаривал с ним на корейском. Сам он тоже по большей части имел азиатские черты, но разрез глаз был каким-то китайским, смешанным, и это слегка смутило. — Садись, — Джин хлопает по месту рядом с собой, и Ханбин понуро шагает к нему. — Ты знакомый Бобби? — Откуда тебе знать? — Отсюда, — Джин резко хватает Ханбина за макушку, когда он подходит к нему, и склоняет к своему бедру. Ханбин по инерции вцепляется руками в края подъема и вздрагивает всем телом, видя, насколько далеко они находятся от земли. Его мутит, но Джин ещё держит, и это злит даже больше, чем поступок Бобби, потому что в этот раз ему угрожает как минимум падение с пятого этажа. — Пусти меня! — Ханбин хлёстко бьёт Джина по предплечью и сорванно вздыхает, когда чужая рука исчезает с макушки. — Твою мать. — Взгляд Джина чувствуется на щеке, мешая сосредоточиться, разглядеть улицу под собой и перевести дух. Балконы, горшки с цветками, развешанные простыни, а в самом низу — маленький тёмный угол. Ханбин выстраивает в голове схему расположения клуба и приходит к выводу, что этот угол и есть входная дверь, а с крыши видно прямо до следующего дома, за поворотом которого они и сидели. Значит, Джин видел, как он шёл с Бобби. Поцелуй, возможно, тоже. Джин немного отодвигается в сторону и двигает ногами, подпирая голову острым плечом, будто любуется дверью на лестницу и заднюю сторону двора. — Насмотрелся? Это второй раз в моей жизни, когда Бобби ходит в парике, да ещё и с кем-то. И как тебя зовут? Справа проезжает скорая машина. Ханбин молчит, ожидая, пока она перестанет сигналом глушить все посторонние звуки. Сирена стихает, и шелест деревьев вновь становится самым громким на улице. — Ханбин. Локти неприятно трутся о грубый бетон, и приходится разогнуться. Ханбин отряхивает рукава, глядя на Джина, который о чём-то задумывается. В идеале отсюда можно уследить за закатом и рассветом, если подсчитать время и запастись тёплой одеждой. У Джина отличная от Бобби аура, — заставляет напрячься. Прохлада ветра лезет под толстовку, и Ханбин накидывает капюшон, чувствуя, как обзор сузился до половины туловища Джина в парадоксально лёгком прикиде, будто угроза простуды или ангины для него — не более, чем пустые слова. — Ты не похож на Бобби. — А должен? Джин пожимает плечами и продолжает раскачиваться на месте, как на качелях. — Между вами нет сходства. Наверняка он уже успел навязать тебе Уилсона с Шоном, ты же заметил, что у них много общего. В тебе я этого не вижу. — Ты меня вообще в первый раз видишь, — Ханбин хмурится снова, но даже этого выражения недовольства не хватает, чтобы Джин перестал воображать из себя Шерлока, который лезет не в своё расследование. — Два, если учитывать моё наблюдение за вами у двери. — Да что ты заладил? Какое тебе вообще дело до меня? — Примитивный интерес, — Джин соскакивает со взъема и осматривает ногти с таким видом, будто заусенец сейчас куда интереснее обстановки вокруг и Ханбина в особенности. — Бобби не тащит дерьмо. Ханбин до боли стискивает кулаки и резко поворачивает голову к Джину. Всего за пару минут он умудрился задеть его так, как не задевал ни Грегор, ни кто-либо ещё. Вся эта лёгкость, с какой изо рта Джина вырывались колющие слова, раздражали как назойливая чесотка, застигшая врасплох. Он выглядел человеком, который знает всё об устройстве клуба, о посетителях, — намекал, что Ханбину здесь не место. — Только ему и веришь? — Я ему доверяю. А ты? — Джин перестал шипеть, дёргая заусенец, и прямо взглянул на Ханбина. Выжидающе, ища ответ в глазах. Ханбин выдержал взгляд и уже собрался защититься, как вдруг Джин продолжил, и что-то в его тоне не предрекало ничего хорошего. — Сколько ты с ним? День, два, месяц? Год? Я знаю его со старшей школы. Хочешь ты этого или нет, нам придётся общаться. Можешь называть меня сварливой тёщей или кем угодно, но если ты собираешься в этом вариться, ты обязан взять руку, которую я тебе протяну. — В твоей помощи я не нуждаюсь. — Слушай, давай без ссор. Я не грубый, а просто живу таким образом и не хочу вдруг расстраивать дружбу. Только хочу сказать — будешь сомневаться в Бобби, можешь спросить у меня. Это не услуга, ведь я уверен, что твой практически противоположный характер…нет, не так. Из-за него могут возникнуть стычки. Ханбину захотелось тормознуть и промотать все события, начиная от последней ступеньки и заканчивая этим моментом. В голове перемешались слова Джина, образ Джина, повадки Джина и сопоставимые с этим факты, выводы и решения, но до сих пор непонятно, что он хочет этим показать. Хвастает долгой дружбой, навязывает своё общение, а потом обосновывает это тем, что делает всё из альтруистических побуждений. — Зачем мне знать, сколько вы дружите? — Ханбин склонил голову и притёрся щекой о ткань капюшона, пряча ладони в задних карманах брюк. Джин вздёрнул бровь и насмешливо улыбнулся, словно припас за пазухой ходовую карту и пока не собирался её показывать. — Я развивающий персонаж. — Он плавно качнул рукой и смахнул запавшую из-за ветра на глаза чёлку, оттягивая пряди назад. Повернулся в сторону, разглядывая низкие дома и густую темень между ними, потом вернулся к разговору. — Представь, что это игра. Как ты не понимаешь, что от меня будет только польза? — Может потому, что ты тонко намекнул, как круто знаешь Бобби, а я нет? — Ханбин нервно дёрнул плечом и растопырил большие пальцы, вылезавшие из карманов. Слышать от кого-то, что он якобы ничего не смыслит в общении с Бобби, было почему-то оскорбительно. В Ханбине проснулось жадное собственническое чувство, как если бы Бобби был ценным призом, а Джин просто нагло вырвал его из рук, когда, казалось, Ханбину оно вроде и не было особо нужно, но он всё равно это заприметил первым. Он понимал, что дело не столько в Бобби, сколько в надменности Джина, тем, как тот гордится связью с ним, будто каждый день встречает его фанатов и грубо отпихивает, собираясь проделать тоже самое и с Ханбином. Смотреть на ситуацию под другим градусом мешали застывшие опухоли в голове, воображаемые, но не менее болезненные, — злость и раздражённость. Два чувства, от которых Ханбина бросало в еле контролируемую тряску, распускающие руки и создающие огромные проблемы. Джин будто издевался: над тем, как остро воспринял Ханбин недавний поцелуй, как оттолкнул и трусливо сбежал вместо того, чтобы решить всё на месте, как у него не хватило выдержки и он сейчас оказался на крыше, обдуваемый ветром и приниженный Джином. Ханбин сжал руку в кулак в кармане, и даже кожа, кажется, затрещала от натяжения. — Или потому, что я весь такой не по формату? Внутри пульсировал гнев. Он будто съедал лёгкие, добираясь до сердца, и с этой точки можно было бы позабыть о контроле и правилах приличия, выплеснув всё через жёсткий удар. Джин, почувствовав резкую перемену настроя, перестал улыбаться и свёл дугообразные брови к переносице. — Я это не говорил. — Разве? — Ханбин дёрнул уголком губ и склонил голову, делая взгляд тяжёлым, как надвинувшиеся тучи над городом. Тёмные облака повисли в паре километров и не двигались с места, ожидая момента, когда грянет гроза. — Ты мнительный, — Джин приложил палец к губам и опустил глаза. — Слишком тщательно шаришь в словах. Слишком паришься. Если бы в руках Ханбина была ручка, она бы треснула пополам и запачкала чернилами по самые локти. Ханбин, не видя смысла продолжать сумасшедшую перепалку, по-солдатски свернул к двери и быстро прошагал к ней, выпрямив спину. В тишине, прерываемой еле слышным шуршанием листьев, беспокойных ветром, открыл дверь и остановился на секунду, услышав голос Джина, уже тише и осторожней, словно шагающий по осколкам чаши терпения, разбитой Ханбином, не желая причинить вред или побеспокоить расшатанные нервы: — Не думай обо мне плохо.

***

Бобби сидел за барной стойкой, подпирая ногами стульчик, на который в ожидании заказа пялился Ханбин. От него веяло сухостью, подавленным чувством, и это веяние было схоже с их университетским преподавателем математики, мистером Сплингтером, который как по колесу Сансары изо дня в день мотал одни и те же лекции студентам на ус, проговаривая их на автомате, даже не прерываясь ни на секунду. Ханбин ёжился тогда и поёжился сейчас, желая согнать над взъерошенной головой Бобби уже без парика всю эту мутность. Он присел по левую сторону, и Бард тут же поставил напротив «Маргариту», после отвлекая себя на самозабвенный процесс осматривания начищенных стаканов, выстроенных в шахматном порядке под стойкой. Бобби даже не повернул голову, выловив знакомые очертания краем глаза, и подтянул к себе локти, скрещивая руки у груди. — Я встретил Джина, — Ханбин покачал трубочку в коктейле и перебил Бобби, который собирался что-то сказать. Бобби резко повернулся к нему и склонил голову, как бы прислушиваясь к последующей фразе. — Хотел скинуть его с крыши. — Чёрт. Рановато для встречи было. — Вы с ним правда знакомы со старшей школы? - продолжая игнорировать, спросил Ханбин. — Есть такое. — Бобби провёл ладонью по вспотевшей макушке и уткнулся носом в плечо, глядя на то, как субстанция в стакане мерно помешивается после движений трубочкой, не решаясь посмотреть Ханбину в глаза. — Он резкий, не принимай его слова близко к сердцу. Представляю, что он мог тебе наговорить. — Ничего особенного, — Ханбин выдал раздражение, ответив слишком резко, и почувствовал себя немного виноватым перед Бобби, ведь он прождал его всё то время, что Джин промывал ему мозги, и даже ничего не сказал на выпады, — просто сидел рядом и даже снял парик, будто знал заранее, что из-за него Ханбин мгновенно собьётся с мысли и изначальном решении отмахнуться от произошедшего на улице. Ханбин поотбивал ногтём по стакану и вытянул шею, поддевая ворот. — Забьём на всё. Шутка и шутка. Бард обернулся на них, но ничего не сказал, как и Бобби, будто застывший в одной позе. Ханбин посмотрел на него, не ожидая встречный взгляд, от которого слюна встряла в горле. Дёрнув самого себя за шкирку, он протянул руку и схватил Бобби за правое плечо, подтягивая к себе, не найдя ничего лучше. Стукнулся лбом о лоб и прищурился, глядя в очерченные карандашом глаза. — Ну? — Ханбин настроил себя не мешкать и совсем грубо, совсем по-мужски тряхнул Бобби, прямо как мешок с мукой из пекарни. — Мы же друзья? Предложение, изначально задуманное как утверждение, вдруг превратилось в надломленный вопрос. Летящим пируэтам подстрелили крылья пули гонений, заряжённых после Джина, тем, что успело выхватить практически отключенное в приступе гнева сознание Ханбина, — долгая дружба, советы, непохожесть и призрачный намёк на несостыковку разных зарядов. Больше всего сейчас Ханбин не хотел слышать лжи, и Бобби не сделал этого, звуча смело, без лишних раздумий, так, как и должен звучать. — Друзья. Ханбин отстранился, но оставил руку на плече, чувствуя, как пальцы греются о тёплую кожу даже сквозь толстовку. Бобби пах табаком, но ко всему ещё и улицей, не той, где разговаривали Ханбин с Джином, а той, где блуждали они, взмылённые и вышедшие на тротуар чтобы отдохнуть от шума. Будто запах кинулся ему на шею и не отпускал, повисая и время от времени развеваясь вокруг него. Ханбин домешал коктейль, так и не испив из него, и заговорил: — Только не тащи в следующий раз на такой косплей. — Не нравится? — Бобби зажмурился и сжал губы, издав смачный звук, похожий на чмок. — Я дилетант по сравнению с настоящими профи, которых не остановила бы даже полицейская гвардия. В прошлом году они сделали кавер на Леди Гагу! — Не хочу это видеть. — Было круто. Странно, но круто. — Тоже участвовал? — Вот уж нетушки. Бывал в качестве зрителя. — Джин говорил, что ты второй раз ходишь в парике, — вырвалось из Ханбина прежде, чем он успел остановить себя. Бобби взял его коктейль и подвинул к себе, сделав пару глотков и взяв себе негласный перерыв. Угли, недавно потухшие, вновь загорелись и отлили медным цветом, потрескивая на распалённом костре напряжения в грудной клетке. Ханбин сравнил накал с ощущением негодования Грегора, когда он пришёл в первый день его пребывания в общежитии поздно вечером, наперевес со спортивной сумкой и девушкой с первого курса психологии. Таким он и помнил своего соседа каждый раз, когда большое, румяное лицо Грегора врывалось в воспоминания: злой, вена взбухла на лбу, протянувшись от родинки у волос до схода светлых бровей, пропитанный самолюбием и алкоголем. — А ты ещё что за чёрт? — Грегор тогда откинул сумку и подтянул девушку к себе, преграждая единственный путь к выходу. Она почему-то смотрела на Ханбина неотрывно, исследуя большими карими глазами желтоватую кожу и поджатый подбородок в свете плафонов. Ханбин сидел неподвижно, сложив ладони на коленях, и никуда не намеревался ни уходить, ни отступать. В глаза Грегора, как мошка посреди ночи, влетела чужая холодность, и он весь встрепенулся. — Эй. Реально говорю, свали, пока не стало плохо. Ханбин подтянул подбородок ещё выше и выпрямился. — Это моя комната. — Это, моя, блять, комната, мать твою! — Грегор резко дёрнулся и ударил кулаком дверцу шкафа. Плечи Ханбина предательски дрогнули от громкого треска, но он остался неподвижен, всем собой выражая скептичность и неподчинение. В обхвате Грегора девушка пыталась выбраться, но вскоре осознала, что от её мельтешения не станет лучше, и успокоилась, слегка шатнувшись в сторону. Ханбин видел, что стоит поступиться принципами хотя бы рядом с посторонним, но это был его первый день, первый в жизни сосед и первая здесь же стычка. Он даже не разобрал вещи, — только оприходовал попавшуюся свободную кровать и зарядил телефон, предварительно купив нужный порт для розеток. Чужая реакция была самой непредсказуемой из всех предполагаемых, и Ханбин застыл, до судорог выпрямив спину от незнания, что делать дальше, пока Грегор кидал сумку в сторону и шагал к нему, собираясь намотать его футболку себе на кулак. В тот миг, совсем короткий, как пролетевшая по небосводу комета, Ханбин почувствовал небывалый прилив сил. Страх перебарывал его, но сдался в конце, дав волю самоубийственной отваге. Ханбин просто схватил Грегора за ворот за секунду до того, как это проделали бы с ним, и вскочил с насиженного места, перенося толчком в грудь Грегора весь свой центр тяжести. Как в безумном припадке, они сталкивались кулаками и размазывали друг друга по полу, ударялись ногами и запястьями о подлокотники и ножки стульев под аккомпанемент визгов девушки, небывало тихих для них и ужасно громких для давно спящих в других комнатах. На драку сбежались сокомандники Грегора, долго толкаясь у дверей и наблюдая за тем, как Ханбина стирают о ворс входного коврика, словно дерут ткань рубашки о доску для средневекового мытья, стояли в майках и пижамах, сонные и ещё не сомкнувшие глаз. Никто тогда не помог: веселье перебороло сострадание к незнакомцу, но тогда Ханбин даже представить себе не мог, насколько крупно ввязался, позволив своему колену вдарить Грегора в живот и заставить корчиться от боли. Позже их растолкали коменданты и сразу же выдали предупреждение, после двух таких же случаев так и не приняв ничего дельного — до сих пор. Красная пометка на двери комнаты висела ещё неделю как тряпка для взъярённых быков, и это стало отправной точкой в скомканных отношениях двух соседей. Взгляд Грегора был бессменно презирающим и озлобленным, как у голодной собаки, которую подманили едой и избили вместо того, чтобы накормить. Бобби смотрел в коктейль так же. — Уже не помню этот случай, — острые углы лица смягчились, и он широко улыбнулся, пряча глаза. Ханбина сильно напряг переход с негатива на позитив, и Бобби смог это заметить, несмотря на вроде бы отвлечённость, но проигнорировал. Бард, задницей почувствовав окончание концерта, подтянулся к ним и предельно внимательно оглядел полупустой стакан «Маргариты», выглядя сильно чем-то обиженным. — Чего не допили? Я ведь старался! — Больше не лезет, — Бобби согнул одну ногу и соскочил со стульчика, потерев глаз. Карандаш смазался у нижнего века, выглядя как фингал после пьяной битвы, и Бард издал смешок. Бобби это расслышал и удивлённо хлопнул глазами. — Что? — Твой боевой окрас испортился, моя леди, — Бард сделал рукой пируэт и ловко сдёрнул трубочку с коктейля, не оставив ни капли на стойке. Бобби провёл рукой по волосам и топнул ногой, будто действительно был до смерти огорчён этим событием. С такой эмоцией больше бы подошло выступление на пресс-конференции по защите животных, и Ханбин задумался, влезла бы широкая шея Бобби в узкий ворот накрахмаленной рубашки и костюм-тройку землистого цвета, и стал бы он вообще распинаться о том, как пагубно влияет сдирание шкурок с животных для пошивки шуб на Вселенную. Тем временем Бобби успел отряхнуть щёку, но это бесполезное действие не помогло, и карандаш остался красоваться тёмным несмываемым пятном у глаза. — Да хрен с ним, дома вытру. Уже темновато стало. Пока-пока, великий ведущий, — Бобби медленно качнул рукой, помахивая, и пошёл спиной вперёд к выходу, не боясь столкнуться с танцполом и полуметровой платформой, продолжая тянуть белозубую улыбку. Будто считая шаги, свернул влево и сунул руки в карманы, когда Бард перестал с деланным интересом их разглядывать, переведя всё свое имеющееся внимание на недопитое произведение искусства. Ханбин шагал подле, надеясь успеть схватить Бобби, если тот упадёт, но этого не случилось даже в проходе ко второй входной двери.

***

Улица стемнела до максимума, и Ханбин вскинул голову, представляя, что на него в этот момент смотрит с бетонного блока Джин, но не смог ничего разглядеть из-за головокружительной высоты и преграды из балконов. Горшки с цветами, которые он видел на крыше, немного выделялись с третьего этажа, листья какого-то длинного растения любопытно вылезали из-за перил, покачиваясь на месте. Бобби завёл руки за голову и что-то насвистывал себе под нос, расслабленной походкой вышагивая по асфальту. Они вышли на улицу, прямо на тот фонарь, и Ханбин закатил глаза от подступающего ощущения, что Бобби всё это делает специально. Уличать в преступлении, не имея наводок, было бы глупо, и Ханбин стремительно прошёл мимо стены, к которой его недавно припирали руки Бобби, не давая ни процента вероятности выбраться. Фиолетовый перекрёсток вжал их в почти родные объятия, загромождая себя заставками из пешеходов и машин. Билборды неустанно рекламировали лучшие бургеры в округе, темп жизни не сбавился ни на секунду, выглядя так, будто клуб — отдельный от всего мира островок, который отличается от всего Манхэттена. Заливистый смех девушек, постукивание пивных бутылок и скрип шин на загоревшемся красном свете, злющий бык на толстовке Бобби и жвачка, прилипшая к подошве кед — будто Ханбин всю жизнь провёл здесь, был не из какой-то Кореи, не из какого-то Сеула, не из какой-то семьи Ким с деспотичным отцом и сестрой с гипер-опекой, — жил в этом душном городе, который и вовсе не город, а огромная, практически бездонная коробка с разномастными личностями и жёлтым такси. Бобби шагал слишком быстро для обычного постояльца и любителя ночных развлечений, сворачивал по знакомым тёмным углам и беспорядочно шмыгал носом то с интервалом в минуту, то в половину. Ханбин понял, что его только что проводили, когда вдалеке показалась знакомая кучка деревьев и железное ограждение в свете креплённых к прутьям спортивных прожекторов. Бобби дотронулся до капюшона и накинул его себе на голову, выглядя как типичный представитель утренних бегунов, забивающих парки и площади в шесть утра. Ханбин остановился напротив. Так близко, что до быстро вздымающейся груди Бобби можно было бы дотянуться, даже не выпрямляя руку. Его лицо исчезло, скрывшись одной большой тенью под нависшим палаткой капюшоном, нашедшее идеальный момент, чтобы удалиться от чужих любопытных глаз. — Тебе тоже пора, — голос Бобби вышел хриплым, и по спине Ханбина пробежали мурашки. Несмотря на наличие согревающей толстовки, хотелось потереть себя по плечам и втянуть шею. — Мне завтра рано на работу. — Кем ты работаешь? — Оу, — Бобби прекратил теребить карманы тренировочных штанов и высунул руки, разминая кулак о ладонь. — Секретаршей у босса. — У тебя привычка принимать на себя женскую роль? — Ханбин едко ухмыльнулся и, гордый собой, потянул шнурки толстовки вниз, дотягивая до области живота. Ночь вышла тёплой, если не брать в расчёт иногда влажный пробирающий ветер, и ливень пока не портил картину. Ханбин попытался оттянуть момент прощания до последнего, немного беспокоясь, что из-за него Бобби окажется под дождём, но этого могло и не произойти с вероятностью 50/50, поэтому он продолжал выжимать из общего времени весь сок. — За это больше платят. — Бобби коснулся подбородка и, кажется, вытянул его вперёд. — Работаю обычным служащим. — Но тебе двадцать. То есть, это же третий курс? — Я взял академический. Не хотел вдруг оказаться через год на улице, не зная, чего хочу от жизни. Бобби качнулся с носка на пятку, снова растянул карманы широкими ладонями. Кашлянул, как сделал днём по телефону, смущённый тишиной, и прочистил горло. Ханбин мог бы даже написать книгу о привычках Бобби, если бы умел связно писать на английском. Представив количество тиражей, Ханбин подогнал улыбающееся лицо Бобби под обложку, выбрал мягкий переплёт, как в той книге по информатике у него дома, и окрасил его в мятный цвет. Книга смотрелась дивно, даже идеально, и Ханбин мысленно похвалил себя за плодовитые потуги воображения, ведь в обычный солнечный день даже не дошёл бы до такой идеи. — Это ведь целый год, всё-таки. — Полгода, осталось уже полгода. Ну, практически. — Бобби издал смешок, и его капюшон дёрнулся на голове, волшебным образом не слетев. — Врёшь. Сейчас только заканчивается сентябрь. Бобби не сдержался и откинул капюшон, потерев лицо и закрыв сведенными друг возле друга ладонями. В его движениях читалась неохота отвечать на повисший в сантиметре от уха вопрос, но вместе с этим он не хотел врать или скрывать что-либо от Ханбина. Глянув через двинутый в сторону палец на Ханбина одним глазом, и словив требующее пояснений выражение, Бобби поражённо выдохнул, будто разглаживал подготовленный заранее белый флаг, чтобы помахать им из-за укрытия. — Я взял академ год назад. С наступлением октября снова нужно вернуться на учёбу, потому что тогда я свалил как раз к его началу. — Осталась неделя. Будешь готовиться? — Надо бы, — пожал плечами Бобби. — Так что мы не увидимся. Острая шпага пронзила лёгкое в миллиметре от сердца, и Ханбин выпустил весь воздух, как лопнувший шарик, не выдержавший атмосферного давления. С Бобби дни были насыщенными, за шкалой того предела, на который решился бы Ханбин в одиночку, и такая внезапная новость пьяной повесой столкнула под мост, где Ханбина поджидали тёрки с Грегором, заунывные переписывания с Хару и уборка в комнате. Всё то, о чём он забыл, бодая плечо Бобби своим, укрываясь за дверью клуба и стаканом «Маргариты». Начальный ритм, который задал он себе за прошедший практически месяц пребывания в Нью-Йорке, наконец, восстановится, но это ни разу его не радовало. Бобби переборщил с драматизацией, вложенной в последнее предложение, будто они теперь разминутся навсегда, но последующая неделя, или даже две — неизвестно, сколько понадобится времени Бобби на восстановление, — в перспективе выглядят именно так. Решив, что ответственность за смелое прощание перешла в его руки, Ханбин попытался не слажать и не выглядеть так, будто уже собрался оплакивать часы без их совместного времяпровождения. — Удачи со сдачей. Начальник срубит тебе голову, — он похлопал Бобби по груди и толкнул назад. — Вали. — Ты как прощаешься, чёртов засранец? — Бобби перехватил его руку и притянул к себе, заставив сжать руку в кулак. Ханбин отсмеялся, но послушно сложил пальцы, заинтригованно глядя в сосредоточенное лицо напротив. — Раз-два, бьёшь сверху, потом снизу и подхватываешь пальцами мои пальцы, а потом, — он взял Ханбина за плечо и столкнулся, слегка подпрыгнув на месте, как отскочивший от стенки упругий мяч. — Делаешь так. Запомнил? — Окей. — Ханбин соврал, но решил, что промолчит в этот раз и не испортит доверительную обстановку. — Позер. — Зануда. Ханбин высунул язык и повернулся к площади, на прощание пафосно вскинув руку. Если бы он обернулся, пришлось бы, скорее всего, потолкаться на месте ещё полчаса, прежде чем отлипнуть друг от друга. Воодушевление, с которым он разминулся с Бобби, постепенно выдулось встречным ветром, которое танцевало вокруг Ханбина до самого входа в кампус, подманивая листьями, шуршащими в дикой пляске на асфальте, зазывая на полуночную прогулку в заброшенном людьми парке. Он быстро нашарил пропуск в кармане и показал недовольной вахтёрше, которая стрельнула в него предупредительным взглядом, явно собиравшаяся сказать пару язвительных слов о гуляющей в темени молодёжи и тленных распутниках. Ханбину редко встречались истинно религиозные люди и, видя обвешанную иконами стену вахты, он каждый раз оказывался застигнутым врасплох. В первый день даже показалось, что вахтёрша хотела изгнать из него злого духа, — схватилась за крест и плеснула чем-то Ханбину прямо в лицо, когда он наклонился попросить оформить себе пропуск, на время позабыв, что это не Сеул и здесь никто не понимает на корейском. С тех пор их отношения можно было считать натянутыми, если не держащимися на одной тонкой ленте, которая при лишнем колыхании порвётся и завершит на все 100% отрицательную репутацию в Ханбину в этом помещении. Потерев коврик ногами, Ханбин подтянул рукава толстовки и пружинистой походкой направился на второй этаж, быстро одолевая осточертевшие за утомительный день лестницы. Парни через две двери после их ковырялись в бытовой комнате, настраивая интенсивность плиты, на которой красовалась новенькая сковородка, явно не готовая к будущим пыткам и поджогам. Ханбин повернул голову и дошёл до общей с Грегором комнаты. Если тот проиграл в утреннем матче, Ханбина ждёт лишняя нервотрёпка и драка, если победил — пьяный Грегор на кровати и какая-нибудь красотка под ним. Ханбин выставил ладони перед собой и загрузил воображаемые весы двумя выводами, покачивая руками. Вторая перевесила, и Ханбин положился на выпавший в результате псевдо-предсказания исход, открывая своим ключом дверь. Грегор действительно валялся на кровати. Он был обут, ноги свисали с края, а тело лицом вниз, в позе мертвеца, было накинуто краем одеяла, львиная доля которого опять валялась на полу. Ханбин в этот раз решил, что своим счастьем есть смысл поделиться с другими, и стянул с Грегора обувь, поражаясь, что комната не разразилась вонью потных ступней. Комплекция Грегора не позволила перевернуть на спину и уложить нормально, и ему пришлось обойтись нормально укрытым одеялом со снятыми кроссовками. Ханбин выдохнул и приоткрыл окно, дав комнате освежиться перед сном. Невероятной задачей по усилению воли стала чистка зубов, на которую Ханбин согласился с большой неохотой, — мозг ленился и посылал отмазки, что не будет ничего страшного, если он почистит завтра и пропустит ритуал. Пришлось поспорить с самим собой и пошлёпать к ванной. Перед тем, как коснуться головой подушки и уснуть таким же крепким, как у Грегора, сном, Ханбин закрыл окно и завёл будильник на утро, предчувствуя, что завтра будет долго валяться в постели и сопротивляться рассвету.

***

Ханбину пришлось изобразить больного, у которого вдруг взорвался желудок, чтобы вырваться из аудитории и ответить на звонок. Звонила тётя Бобби. Можно было бы отложить или отправить сообщение, что сейчас не самое время, но не ответить на этот звонок Ханбин считал отвержением самого подарка судьбы. Она спрашивала, как у него дела, всё ли хорошо и так ли уж душно в Нью-Йорке, что он, наверное, каждый день питается вредными бутербродами и запивает всё это колой, пока Ханбин искал уединённое место, рассказала о состоянии кафе и о том, как невелик приплыв людей этим сезоном. И сказала, что недавно звонил Бобби. — Я, конечно, ничего не говорю, но он мог бы звонить чаще, это между прочим, — ворчала она, и Ханбин заулыбался. Тётя что-то жарила на плите, и её монолог сопровождался непрекращающимся мерным шипением то ли лука, то ли картофеля. — Не успела я расспросить об учёбе, так он такой весь «Это ты дала мой номер Ханбину?», «А что он тебе сказал про это?»! Ты знаешь, я же всегда говорила, какой он невежа, так ещё и начал перебивать, будто от этих вопросов зависит...зависит жизнь, или, скажем, само будущее человечества. Ханбин тихо закрыл за собой дверь туалета и прислонился к подоконнику, разглядывая через большое окно сетку футбольного поля и поворот в сторону стадиона. Первокурсники гусеницей волоклись за учителем физкультуры, который, сунув в рот свисток, вёл их за собой. Ханбин подсчитал тридцать голов и тридцать разных комплекций тел в футболках цвета цыплячьего меха. Вскоре последняя растрёпанная макушка исчезла, и взору предстала уже пустая площадка, кусок той кучки камней, которую преодолевал вчера Ханбин с усилием воина, и посаженные в метре друг от друга низкие, совсем ещё молодые, деревца. — А что вы ответили на это? — Ещё один, кто меня не слушает как следует, — шипение прекратилось, заменённое на новый звук — набирающуюся в кастрюлю воду. — Сказала, что ты по обмену переводишься в США и хотел восстановить связь, я уже не помню, что ты мне неделю назад навешал, и придумала нейтральный ответ. Вот. — У меня были проблемы с жильём, — Ханбин поковырял отлупившуюся краску на подоконнике и ойкнул, когда острый кусок застрял под ногтём. — Сейчас вроде нормально. — Так ты переехал к нему? Скажи, если он вдруг сумел искусно отмазаться, я-то знаю, что ему в квартиру кроме друзей некого таскать, — в трубку усмехнулись практически тем же тоном, каким усмехается Бобби, и от этого завеяло чем-то родным и далёким. Встрявший под ногтём кусок краски отвалился уже спустя секунду, отправленный в далёкий полёт в открытую форточку. — Нет, не переехал. Решил подружиться с соседом, ведь в программе по обмену я сам согласился жить в общежитии, а не у принимающей семьи или у кого-либо ещё. — Пожил бы у каких-нибудь Смитов, Блэков. Они бы проследили за тобой, ведь теперь ты прямо свободная птица — как бы в электрические столбы не врезался! — Ну нет, — Ханбин поморщил нос, будто ему подсунули тарелку с тухлятиной. — Ни за что. Мне хватило сеульской опеки 24/7. — А за тобой и нужен глаз да глаз. 19 лет — ещё не повод строить независимость. Надеюсь, вы на пару с Чживоном не сотворите глупостей. — Чживон?.. — Ханбин вскинул брови, и его голос слегка надломился в конце, не привыкший к резкому, как порез ножом, имени. От него веяло неизвестностью, оно было пропитано истинно корейскими корнями, но ещё никогда Ханбин его не слышал. — Чживон, — тётя удивилась не меньше и даже отставила посуду в сторону, посвятив себя диалогу. Ханбин представил, как она поставила руку на бедро и поправила причёску в отражении гладкой алюминиевой кастрюли. — Он тебе не говорил? Наш Чживон, но он постоянно называет себя Бобби, и я уже сама привыкла называть его американским именем. Первокурсники загудели за поворотом. Раздался свисток и какой-то шум, похожий на начало аэробных упражнений. Ханбин повис на подоконнике, рискуя свалиться вниз головой на куст снизу, и не знал, что ответить. Он, конечно, подозревал, что Бобби не всегда был Бобби. Ведь родился-то он в Корее, как рассказывала тётя, но жил в Вирджинии с семьёй, как рассказал сам Бобби в момент их двенадцати лет назад дружбы. Всё свалилось в одну застывшую невкусную кашу, которую мозг просто отказывался пережёвывать без предварительной разборки. Ханбин свёл брови у переносицы и попытался сложить факты, но у него это не получилось, так как тётя заговорила вновь, почувствовав в нарастающей тишине что-то неладное. — Спроси у него самого. Ты никогда этим не интересовался, так что и я не придавала значения, но если это важно...будет проще, если он сам тебе всё объяснит. Легко запутаться, он ведь ездил туда-сюда, а вы общались всего одно лето...Эй, не туда! Ладно, Ханбин. Мне пора, хотела просто поинтересоваться, как у вас там дела. Работа ждёт, сам понимаешь. Звони почаще, ладно? Тариф на США тут дороговат. — Кухонные звуки вновь затесались между её словами, заставляя связь потрескивать от такого количества колебаний и частот. — А… — Ханбин хлопнул себя по лбу и попытался собраться в кучу. — Конечно. До свидания. «Тётя», «Ханбёль», «Бобби» стояли стопкой друг на друге, высвечиваясь рядом с зелёной классической трубкой. Два пропущенных от отца и звонок от мамы — всё две недели назад. Ханбин листал журнал звонков, возвращался к Бобби, открывал его контакт и бездумно пялился на цифры, пытаясь вычесть в невидимом коде расшифровку всего того, что они промусолили с его тётей только что. В какой-то миг Ханбина осенила дурацкая мысль отправить Бобби сообщение, но он тут же её отмёл, когда вспомнил, что у него сейчас есть дела куда важнее разъяснения устройства своего семейного древа. Скорее всего, Бобби уже пакует свои рабочие вещи в картонную коробку, прямо как в фильмах, где его место — одно из полусотни однообразных серых стенок, обклеенных пошлыми постерами со звёздами 90-х и стикерами с важными пометками. Где-нибудь подле компьютера стоит умилительная рамка с мелким Бобби и мамой, которая держит его на руках, рядом гордо возвышается на отчётах кружка с эмблемой компании, которая в мыслях больно напоминала ту жёлтую кружку дома, из которой Ханбин пил невозможно горький кофе. Апогеем прилива воображения стало то, что Бобби ходит в белой рубашке с закатанными рукавами и после работы выходит из офиса в пальто, которое круто развевается на ветру. На этой придумке Ханбин почему-то запнулся и нахмурился сильнее, тыкая пальцем в уже чёрный экран телефона. Зажёванная губа снова поддалась терзаниям беспокойными зубами, и Ханбин почесал за ухом, снимая блокировку. Возможно, это стоит отложить на какое-то время, вдариться в учёбу, чтобы не нервировать Ханбёль. Ханбин и так наплёл ей, что они с Бобби давно договорились, что Ханбин иногда будет ночевать у него, и что звонок от коменданта ей был просто из-за грязной комнаты во время обхода. Ханбёль даже не могла представить, сколько вранья было свалено на её плечи. Последней инстанцией стал звонок от отца, и Ханбин бы лучше перерезал себе горло, чем поднял трубку. Вскоре проблема рассосалась сама собой, как будто её и вовсе не было. Никаких неполадок с переездом, собранных чемоданов и мини-истерики «Где я буду теперь жить». Кутерьма, развернувшаяся вокруг Ханбина, сейчас казалась такой мелочью, вспоминая которую было даже стыдно. Он ведь тогда действительно собирался просить Бобби остаться у него и даже поделить оплату квартиры пополам. А вчера взял и накрыл Грегора одеялом, даже был на его матче и ни разу не столкнулся с ним в коридоре сегодня. Это было как минимум странно. Ханбин пошёл обратно к своей аудитории, не видя смысла торчать в туалете дольше положенного. Во время шествия к своему месту несколько парней отпустило шуточки про несварение и паршивый утренний завтрак, но Ханбин пропустил мимо ушей, решив даже не пытаться перевести их шепотки.

***

— Я же говорил. Джин улыбается так, как улыбаются селебрити на красной дорожке — с долей фальши. На его плечи можно класть железный поручень, и он не упадёт — настолько королевская осанка и практически сведённые друг к другу лопатки. Ханбин чувствует желание выпрямиться тоже, чтобы потом выглядеть со стороны по-петушиному зло и взъерошено, но вовремя останавливается. В Джине всё на процент лучше: внешность, длина ног, надменность в голосе. С этих пор Ханбин мысленно делает пометку, что нужно обогнать его хоть в чём-то, пусть для этого и придётся перепрыгнуть выше головы. — Как дела? Джин смело закидывает ноги на столик. Он пуст и для этого, в общем-то, и предназначен, но Ханбину всё равно хочется скинуть их. Ещё проще — попросту встать и выйти, но мешает лёгкий налёт любопытства, помутнивший кристально чистое сознание. — Ладно, — Джин разговаривает уже сам с собой, начиная говорить в нос и слегка высоко, видимо, думая, что звучит очень похоже на голос Ханбина. — Дела хорошо, Джин, спасибо, что спросил. А как у тебя? Да тоже отлично, решил наведаться в клуб, а тут встречаю тебя! Вау, какое совпадение! Я тут хотел сказать, Джин, ты был прав. Я такой несдержанный и мне нужна твоя помощь. Да, конечно, Ханбин, я всегда «за», и... — Замолчи. — Пальцы сильно сжались на кресле. Искусственная шерсть жалобно затрещала, но никто не услышал из-за заунывного блюза, доносящегося из мощных колонок у танцпола. Сегодня было мало людей — остался всего один рабочий день до выходных. Ханбин не увиливал, когда задумал подтянуть учёбу, и полторы недели безвылазно писал, поправлял и заглядывал в словари в библиотеке. Ему даже прилепили дополнительные баллы за старательность и что-то чиркнули в личное дело, которое по окончанию обмена должно было отправиться вместе с ним в Сеул. Грегор после того случая затих и перестал быть заносчивым, но его друзья по привычке продолжали детские издёвки, к которым Ханбин успел привыкнуть. Самым хорошим было то, что никто не пытался чертить кулаком ему лицо. Череда любительских матчей по американскому футболу и другим видам спорта, сопровождаемая пьянками после победы, закончилась. После первой недели октября должны были открыться соревнования между университетами, и Грегор снова пропал на тренировках, появляясь только ко времени обхода, облитый потом и смертельно уставший. Ханбин не стал прислуживать и помогал лишь время от времени по мелким поручениям вроде донести сумку со спортивной формой до прачечной и закинуть в стирку. В ответ Грегор уже не таскал к ним в комнату девушек, ублажая их в каком-то другом месте. Жизнь Ханбина можно было бы назвать рутиной. Понедельник, среда и пятница наперевес с латте от Салливана, учёба, конспекты и усиленное изучение слэнгового английского перед сном. Всё это время он не писал Бобби. Тянуть жвачку часов от утра до ночи Ханбин научился самостоятельно, забивая лишние минуты какой-нибудь маловажной деталью. До сегодняшнего дня. Проснувшись в пятницу, Ханбин вдруг ощутил непреодолимое желание сходить в клуб и поводить там носом, поджидая кого-нибудь вроде Уилсона или Ванессы, полагаясь лишь на одну удачу случайным образом с ними пересечься. В итоге ему выпал Джин, который нагло к нему подсел и сейчас делал вид, будто Ханбина не существует и он способен вести беседу за двоих, хотя сам первоначально и был инициатором разговора. — Не замолчу, пока не ответишь. — Нормально, — Ханбин перестал дёргать ворс и закрыл глаза, пытаясь откинуть себя мыслями на солнечное море, чтобы временно успокоиться. — Дела нормально. — Круто. У меня тоже. Почему пришёл именно сегодня? — Не знаю, — и это был самый честный ответ. Во всём Нью-Йорке нашлась бы сотня мест, куда Ханбин мог бы пойти. Покормить голубей в парке, покататься на велосипеде, съесть коробку пончиков в кофейне или посетить аэропорт, наблюдая за людьми и их спешкой, но именно дорогу в клуб он запомнил отчётливее остального. Даже Таймс-Сквер мерк по сравнению с силой притяжения мерцающих огней и развешанных гирлянд первого этажа помещения, переделанного прямо под жилыми квартирами. Возможно, его душа раскидалась по квадратному помещению и теперь зазывала во времена своего истощения, чтобы наполнить пустые фужеры энергией и силой идти дальше. — Затягивает, знаю. Я здесь почти каждый день, когда не занят сдачей отчётов, — Джин шевелит ногой в лакированных броги и складывает руки на груди, изображая покойника, расстелившегося на кресле в неудобной покойнической позе. — А ведь скоро заканчиваю. На кого ты учишься? — Я по обмену, но, в общем-то, на финансиста. — Тебе нравится? — Нет. Блюз сменяется джазовыми нотами, и полупустой танцпол заполняется смешением саксофона и еле слышных барабанов. Гирлянды плавно меняют зелёный цвет на красноватый, и стены, к которым они прикреплены, заливаются томатными брызгами. За барной стойкой сегодня Юджин, как ранее оповестил Джин, синеволосый пирсингованный уроженец Австралии, прибывший здесь изначально по учёбе и подрабатывающий на дневной смене в клубе. Через час он должен был уйти, и улыбчивое лицо Барда снова заняло бы коронное место у блестящих стаканов и пачек салфеток для столиков. Ханбину было лень вертеть головой в стороны, и он просто направлял взгляд настолько, насколько хватает человеческого обзора, впиваясь то в одно облачённое блестящей майкой тело, то в другое. Джин, собравшись с мыслями и очнувшись от минутного полусна, согнул ногу в колене и пожевал губы, настраивая их на долгую красноречивую речь. — Долго надеялся, что ты спросишь, но, видимо, из тебя всегда всё надо вытаскивать насильно. Что с руками? — он кивнул в сторону рвущих ворсинки пальцев, и Ханбин дёрнул ими, пряча ладони за спиной, будто его поймали с поличным во время хищения шоколадных круассанов с холодильника посреди ночи. — Ничего, — Ханбин вернул взгляд Джину и снова отклонил в сторону. — Упал с лестницы. — Разбив костяшки? Не очень похоже. Но это значит, что ты умеешь драться, — произнёс Джин с тоном специалиста в распознавании телесных увечий. — Один на один или толпой? Отчего-то Ханбин отвечал ему. Он и сам не знал, почему делает такое одолжение нагловатому Джину, на котором бешено дорогие броги и всё та же розовая рубашка. От этого вида несло аристократичностью, голубой кровью, курением тропических друзей в шуршащих пакетиках и запахом одиночества в просторной квартире на десятом этаже. Ханбин скинул свою взаимность на то, что Джин здесь единственный кроме Бобби и тёти, кому интересны его дела и то, где он разодрал руки. — Один. Оказалось, что подружился с занятой девушкой, — Ханбин поправил кофту и уложил ладони на колени, растирая. Он бы не слукавил, если бы сказал, что не знал о наличии у Карлы, той соседки с чайником, парня. Его звали то ли Мартин, то ли Карлин, и всё, что запомнил Ханбин после того, как разрешил Карле подсесть к нему во время ланча, — чёрные вансы и хватка прямо за шкирку. Ханбину осточертело, что никто не считается с его мнением и даже не собирается выслушивать, пуская первым ознакомительным делом свои несуразные кулаки, и ударил первым. Резко взбесился прямо посреди кучи студентов, мирно сидящих на деревянных скамьях у кампуса, и избивал этого парня. Процесс, на самом деле, длился всего ничего, но после остались ссадины на внешней стороне ладоней, явно говорящие о случившемся, и подбитая щека Мартина-Карлина, который теперь каждый раз обходил его стороной. — И меня назвали психом. — Будь сумасшедшим, как та девушка с татуировкой дракона. Скажи им «Я сумасшедший», и станешь загадочным принцем, вышедшим из бульварных книжек для женщин бальзаковского возраста, — после этой глупости губы Джина сжались и дёрнулись краями вверх, выглядя как аккуратное складчатое сердечко. — Нос большеват, — Ханбин с упоением отразил ту атаку, и короткое «Ты японец?» мигом всплыло в памяти. — Засчитано! А я думал, у тебя атрофировалась способность острить, — с тоном радостной за свою дочку-победительницу в международном состязании по балету сказал Джин, вновь умостив руки на груди. — Мы ведь подружимся. — Почему ты так заинтересован в этом? - Ханбин сам устал от этого вопроса, но спросил, тая последнюю надежду на раскрытие тайны. Джин впервые замешкал. Он опустил взгляд, и даже его гордые плечи, кажется, тоже согнулись, как крылья ястреба в полёте, чтобы потом взмыть вверх, подхватывая сформировавшийся ответ. — Не знаю, — Ханбин округлил глаза и уставился на Джина, поправляющего чёрную прядь волос, скрывшую левый глаз. Джин, будто что-то решая внутри себя, склонил голову и прижался к плечу, постукивая пальцем по костяшке. Протянул долгий взгляд на Ханбина, который, словно красные нити, оплёл его от макушки до пят и не отпускал долгое время, пока Джин не моргнул и не срезал все путы. Ханбин слегка дрогнул, когда ноги резко убрались со столика, а сам Джин поднялся, отряхивая модные брюки и поправляя крупный квадратный ремень. Он улыбнулся, привлекательно сощурил глаза и протянул руку внутренней стороной ладони вверх, подзывая встать следом. — Ладно. Пойдём снимем мокбан?