dextromethorphan

Imagine Dragons – Gold Ханбин молча сидел и жевал лапшу, наблюдая за тем, как Джин закидывает хлеб в рот, жуёт немного, а потом кидает ещё. Сначала отрывает кусок от большого плотного круглого куска солоноватого теста, будто сыт и попробует совсем немного, но затем хватается дальше. Беспокойные паучьи пальцы бредут по хлебу, сдирают ещё-ещё-ещё, не успокаиваясь до тех пор, пока не уничтожат всё. Пока на просторном столе для пятерых гостей не останется пустого места в десять сантиметров диаметром. Никогда в жизни Ханбин не мог представить, насколько безумными бывают профессии, придуманные человеком. Что может быть более странным и одновременно захватывающим, как просмотр того, как ест молодой парень 20-ти лет. Когда Джин сказал ему поснимать мокбан, Ханбин даже не успел ни поставить отказ, ни подать руку согласия. Действуя как шарнирная кукла, которой крутят коленные суставы и разрешают ветру немного развевать руки, Ханбин ступал за Джином, видя только спину в розовой рубашке и костлявый свод ног. Далеко от клуба они не отошли, но Джин после этой прогулки выглядел так, будто вбегал на Токийскую телебашню с мешком муки. — Пора бросить курить, — устало выдохнул он, сокрушая свою грацию лёгким горбом. — Заняться пробежкой, велоспортом. Даже подняться на крышу становится чем-то нереальным. Мне даже не тридцать, но лёгкие уже горят. Тело неумолимо тащило хозяина вперёд, будто сама неосязаемая душа тащила за собой, заставляя перебегать улицу на зелёном свете, оглядываться через плечо к Ханбину, чтобы удостовериться в его следовании, трясущимися пальцами отворять дверь кафе и придерживать, оставляя последний жест благородности по ту сторону просторного помещения. Джин будто вычитал официанту весь имеющийся список блюд в меню, и при этом лицо официанта не дёрнулось ни на миллиметр, продолжая ваяться каменным искусством — вежливая улыбка, слегка скошенные глаза и приподнятые брови. Джин, удовлетворённый произведённым эффектом, не поскупился на пару красивых фраз о том, что он здесь постоянный клиент и отбивает неплохие скидки за крупные заказы. — И как ты это собираешься есть? — Ханбин нахмурился, суя нос в меню и пытаясь вспомнить, что именно заказал Джин, но единственным блюдом, пойманным во время пробежки по заковыристым названиям, был овощной салат. — Для этого и снимается мокбан. И ты будешь есть со мной, так что мы обязаны осилить, понимаешь? — Но я не смогу. — Не отпирайся, пока не попытался. Я знаю, у нас получится, — легко толкая в бок, Джин подмигнул, связывая эти два движения в единое целое, как если бы в коде ему заложили базовые автоматические команды, идущие друг за другом цепочкой. Ханбин закатил глаза, но не стал ничего говорить вслух, в закромах сознания считая, что за едкое замечание о «нас» Джин его прогонит и не даст бесплатно поужинать, закатив истерику. Сейчас Ханбин в некоторой степени жалел, что он — не Бобби. Представляя его плечом к плечу с Джином, Ханбину кажется, что он бы такое осилил. Бобби почему-то выглядел как прожорливый человек. Как тот, кто впихнёт в себя медовые булочки, запьёт сливочным супом и подцепит зубами жареные крылышки с большой тарелки, размазывая острый соус вокруг рта. Выпьет стакан воды и приступит на пару с Джином терзать рамён, ухватывая палочками страшный кусок яйца, больше похожий на обломок от Луны. Но никак не подавится на половине и не сможет даже втиснуть в узкое свободное пространство желудка маленький кусок чизкейка. Джин выглядел непринуждённым: вначале он поставил камеру прямо напротив и усадил Ханбина рядом с собой, подсовывая под задницу подушку, как бы обозначая, что они тут задержатся не на час и даже не на два. Затем сел сам и поприветствовал широкую зеркальную линзу, улыбаясь во все пухлые щёки. Ханбин сразу же растерялся, большими глазами меняя взор от уха Джина до молчаливой камеры, подающей признаки жизнедеятельности мигающим красным лучом. Джин втиснул ему в руки палочки, как если бы учил иностранца правильно их держать, чтобы не выронить рис, и продолжал заговаривать с пустотой, обмениваясь комплиментами с воздухом и едой вокруг. Поняв, что блюда, не дождавшись воодушевлённой речи Джина, как прошёл день и какого цвета линзы он сегодня надел, остынут, Ханбин без промедления сжал палочки и ошпарил ротовую полость первой порцией лапши, смачно втягивая в рот и продолжая смотреть в камеру. Джин картинно поперхнулся, оскорблено прикладывая ладонь к груди и делая такой вид, будто Ханбин только что на глазах у толпы снял штаны и помочился прямо в аллее звёзд. — Ханбин! — Ещё долго? — почувствовав, что можно сейчас обнаглеть, Ханбин сморщил нос, когда Джин вложил в ещё одно «Ханбин!» на 2% больше возмущения, и отпил бульона. — Тут всё остынет, а я не хочу есть холодное. — Кто-то вообще это делать не собирался, — Джин посмотрел на него исподлобья, но последовал примеру, сцепив палочки над рамёном. — Если ты не знал, базовое правило мокбана — поддерживать общение со зрителями. Раз уж ты тут в первый раз, я делаю тебе космическую скидку, не принуждая к диалогу. — Ну, я ведь в гостях, — Ханбин пожал плечами и зашипел, когда из-за острых специй начало жечь ранки на губах, — Сделай скидку ещё раз. Джин уставился в потолок, исследуя выбеленное пространство раскрытыми глазами, и попытался себя успокоить. На какое-то время он так и подвис, только слегка подрагивающие палочки в руках знаменовали о том, что он жив. Ханбин обратил взор к камере и продолжил жевать, игнорируя сумасшедшее желание выпить двухлитровую бутылку воды. С непривычки родная еда казалась острее и горячее, и, может быть, в этом также была вина повара, сделавшего рамён по ошибочному рецепту с добавлением лишней горсти красного перца. С другой стороны, он давно не ел ничего корейского, разве что выпил пару банок виноградного сока с маркета, когда случайно забрёл в отдел напитков и не смог удержаться от бессмысленной покупки, и ощущение остроты могло обостриться. Разделяя со светом ламп молчание, Джин под аккомпанемент ленивого жевания Ханбина и скрипа палочек сидел смирно, иногда постукивая пальцами левой руки по углу деревянного стола. Время подваливало к восьми, испещрённое сеткой человеческих мыслей и переживаний с начала утра до текущей минуты. Клиенты заходили и выходили, по пути присматриваясь к выпирающему кадыку Джина и гордо вздёрнутому подбородку, потом опускали взгляд на богато расстеленный стол. Уходили, оставляли временами хорошие чаевые официантам, поправляли вороты джинсовок на выходе. Здесь бежево-коричнево, приглушённо и ощущение просмотра кино в машине. Ханбин смотрел на то, как закрываются двери, чувствуя тяжесть в желудке и тошноту у горла, но продолжал наматывать палочками лапшу и тянуть её ртом. Джин остыл и вернулся к еде, сосредоточенно зашевелил гладко выбритой челюстью. 80% опустевшего стола — заслуга Джина, и Ханбина в один момент начала пугать мысль, что будет, если Джин подавится. Или его стошнит прямо тут, прямо на стол и прямо в миску с рамёном, которую с таким порывом оприходовал Ханбин, полностью раскрошив лапшу на мелкие части для удобства. Так можно было бы точно не успеть ввести в гугле фразу «Оказание первой помощи при асфиксии». Но Джин смёл все опасения, — даже поглотил их, размыкая жирноватые розовые губы и смыкая вновь, когда еда попала в полость. Жевал-жевал-жевал, громко сглотнул, и Ханбин прямо увидел, как огромный вал скатился по стенкам глотки, со специфичным звуком падая вниз. А Джин даже не дал себе передохнуть, - схватился за первую булочку и отломил золотистый кусок. Мякоть мягкая, пружинилась под пальцами, и Джин придавал общей картине рекламное совершенство, как бывает только после тщательной обработки в фотошопе. Если бы так пытался есть Ханбин, никто бы, наверное, даже не посмотрел его трансляции. Пока скрипят стулья и двигаются по сторонам солонки, раскрываются упаковки с зубочистками и новой партией салфеток для столов, Джин, как хищная птица, мерно вытягивает шею, подставляет раскрытую ладонь под палочки, чтобы не закапать соусом себе брюки, облизывает губы и общается с камерой прямо так, с набитым ртом и пустыми тарелками, сваленными в кривую грязную кучу. Ханбин уже не голоден — скорее, он бы с удовольствием встал и пробежал пару километров чтобы сбить тошноту, расплывающуюся жирным пятном по груди. Есть некоторый ужас, с которым Джин ест — так люди выполняют свою работу. Ставят печати на документы, выбивают чеки, но никак не едят. Это рутина, настолько занудное занятие, что голова автоматически отключается, решая не строить новые дорожки памяти. Джин жуёт практически бессознательно, его глаза даже не загораются — ни удовольствием, ни отвращением. Он ест, говорит, стирает жир с краёв губ, складывает палочки и ест снова. В нём будто нет чувства предела, чувства насыщения, и Ханбин нервно сглатывает, складывая у себя на коленях салфетку. Джин напрочь забывает о нём, полностью перенеся всю имеющуюся в запасе концентрацию на зрителей, которые смогут посмотреть мокбан только завтра, и говорит дальше. — Погода сегодня отличная. Не то что вчера. Вчера — это кошмар. Вчера — это из разряда…мистики. Знаете… я бы вообще вчера весь день проспал, чтобы быстренько переключиться на сегодня, ну, как на каналах, — клик! — и ты уже на кулинарном шоу, или смотришь на то, как раскидывают мяч. Или, знаете, есть такая вещь здесь — снимать шоу прямо на улице. Я бы вот попробовал. Наверное, когда-нибудь и сделаю, вещь, думаю, крутая будет. Если нет — вырежу, не хочу, чтобы просмотры накручивались на какой-то шлак. Джин в один рот доканчивает рамён и быстро стучит палочками над оставшейся едой, прикидывая, что бы съесть первым. Это как отбор слабейшего среди рабов: тарелки потряхивает от страха быть опустошёнными первыми, пусть в итоге никого Джин и не обойдёт стороной. Ухватившись за пасту, Джин подносит тарелку к себе и с отвратным звуком втягивает длинный мучной червь, умудряясь не упустить направления своего взгляда — на камеру. Ханбин подминает губы и вдруг заговаривает с воображаемыми зрителями, будто всю жизнь снимал мокбаны и перешучивался с блестящей линзой объектива. — Завтра снова обещали дождь, — Ханбин стирает пот с носа двумя пальцами и немного зажимает ноздри, будто собирается чихнуть. — Должен идти в течение двух дней. «Itʼs rain» — самая запомнившаяся на лекциях фраза, но Ханбину пока никак не удаётся её впихнуть в слова, которые относятся к будущему, а не настоящему. Звучит достаточно романтично, чтобы произнести, будучи стоящим под зонтиком с какой-нибудь девушкой, у которой обязательно начнут виться волосы от влажности воздуха. Джин двигает челюстью медленней, уставившись на Ханбина в ожидании следующей ни к чему не обязывающей реплики. Время начинает идти немного быстрее, и уже нет возможности следить за посетителями, за тем, как они глазами ищут подходящий столик и просят официантов принести меню, как отодвигают стулья и запивают пришедший от аромата блюд голод минеральной водой в высоких стаканах, делая частые глотки, перебиваемые мелкими бросками банальных вопросов. Кафе шипит, варится и смешивается, пока Ханбин складывает и раскладывает салфетку в руках, болтая о том, как хорош прозрачный зонт в дождливые дни. За окном перекатываются огни фонарей и свет телефонов тех, кто проходит по улице. Когда последняя тарелка отставляется в сторону, Ханбин повисает в тишине. В ушах что-то стоит, и после того, как он сглатывает, ощущение закупоренности проходит. Джин улыбается и машет зрителям на прощание, возвращаясь к модели не обращения внимания на Ханбина. Затем привстаёт, кладёт руку на живот и выходит из-за стола, оставив Ханбина в окружении запачканной посуды и стопки салфеток перед собой. Официанты, как положено их должности, постепенно опустошают стол, а Ханбин проверяет телефон — просто так, — и растирает шею пальцами, провожая взглядом стирающие иллюзию выстроенного вокруг него керамического замка тарелки. Джин возвращается с немного усталым взглядом и рукой, прикрывающей рот. Кладёт вторую на живот снова и садится, проверяя дыхание. — Мы закончили, — сомневаясь, что обобщение «мы» пойдёт, так как весь стол вылизал Джин, сказал Ханбин, чувствуя, как веки слипаются после еды, желая сплавиться навеки под карамельным освещением кафе. — Ничего не осталось. Джин приподнялся, принял позу удобнее, откинув голову на мягкую обивку кресла. Закрыл глаза и принялся отбивать гнутыми пальцами по подлокотнику, выглядя расслабленным. Позже, когда чужая бдительность обманулась воцарившейся тишиной, переставил ноги и опёрся локтями о согнутые колени, взглянув на Ханбина неожиданно вдумчиво, будто прикидывал что-то у себя в уме. От этого взгляда Ханбин тоже напрягся, чувствуя неизбежность затрагивания значимой темы, и посмотрел в лицо напротив. В горизонтальном свете цвета молочной корки дерева кожа Джина обрела плавные оттенки, словно он был сделан из тянущейся карамели и в любой момент мог растаять. Вразрез с тонами, выражение было жестким, не терпящим никаких замечаний по поводу выброшенных в будущем слов, и даже слегка поджавшиеся пальцы Джина говорили, — что-то, что будет высказано сейчас, будет личным. Джин перестал двигаться, замерев в одной позе со скрещенными в замок руками и выдвинутым вперёд корпусом тела, и даже дугообразный луч света в его радужке приклеился намертво в ожидании движения. — У меня булимия. Его голос не дрогнул и был ровным. Он говорил это так, как говорят шеф-повара, когда в прямом эфире кидают на разогретую сковородку лук или пробуют крем-суп большим алюминиевым ковшом, приговаривая, какой наваристой получилась смесь. Зато дойдя до адресата, фраза вызвала у Ханбина волну мурашек от макушки до желудка, который отозвался лёгкой тянущей болью, будто острый край стола впился ему в живот. Рот непроизвольно разомкнулся, вырывая на корню все предупреждающие нотки вначале, когда Джин ещё только готовил его своей позой, и запоздало закрылся. В голове стало пусто, только лишь последняя фраза ударялась о колокол беспокойства, который вызывал следственную реакцию в виде непонятной тревоги. Чужие переживания и болезни всегда приводили Ханбина в замешательство. Он не понимал, что от него ждут, когда говорят вещи такого рода. Со стороны логики, человеческие беды нельзя было решить без вмешательства и, как следствие, без нажитых проблем, и Ханбину приходилось заметно напрячь мозги, чтобы суметь ответить что-то нейтральное. Чрезмерная самостоятельность и обособленность всегда обсмеивали иногда заглядывающее из-за шторки желание поделиться с кем-либо своими трудностями отчасти потому, что никто в семье не был предрасположен к выслушиванию детского нытья. Все шли вперёд, и Ханбин шёл вперёд, — бесстрастность и приглушение эмоций — верный путь к самореализации. И когда Джин вдруг ни с того ни с сего признался в вещи, которую ни за что не скажешь вслух еле знакомому человеку, Ханбин почувствовал тяжесть, будто кто-то подвесил к шее верёвку с десятикилограммовой гирей. Он вытер руки об джинсы и медленно провёл по бёдрам ещё раз, пытаясь растереть тело и побудить к ответным действиям, чтобы не выглядеть невежественным. С трудом протолкнул слюну в глотку и облизал губы, с головой выдавая свою неподготовленность длительной паузой. — Я… — Ты хорошо пародируешь рыбу, — перебил Джин, с осторожностью поглядывая на своего собеседника, но не выглядя обиженным отсутствием шквала приободряющих слоганов, вычитанных из книжек по стимулированию мотивации. — Мне казалось, что такая реакция бывает только в детских мультиках. Кафе покрутило по кругу список аудиозаписей, заготовленных ещё до открытия. Колонки выплавляли знакомые мелодии, и они на пару с шумом столовых приборов окружили их стол, заполняя образовавшуюся пропасть. Ханбин посмотрел на салфетку и смял свой экспериментальный объект для оригами, превратив в минималистичный комок бумаги, который не значил ровным счётом ничего, как и его пустое лицо. Джин осторожно протянул руку к его плечу и с поддержкой сжал, будто это Ханбин только что признался в трудноизлечимой болезни, а не он. Ханбину не осталось больше, кроме как принять жест помощи. Джин приподнялся и подтянул его к себе, вытягивая вверх как тонущего посреди моря, будто он был спасателем с огромным тяжёлым спасательным кругом и невероятно объёмными лёгкими. Выключил нагревшуюся за два часа камеру, двинул молнию на сумке, небрежно закидывая устройство внутрь, потом сунул непригодный для прогулки штатив официанту и пообещал зайти за ним завтра. — Поздние улицы были цвета пережаренной моркови, что варится в соевом соусе. Свет от вывески кафе и остального макнул две фигуры в тёмно-коричневый, практически чёрный, и только потом разрешил разгульному ветру пощекотать их по бокам, озорно подмигивая фарами машин. Ханбин ощутил, как картины повторяются, когда последовал за спиной Джина. Всё время пребывания в новом кругу он только и делал, что следовал за кем-то: сначала за Бобби, а теперь и за Джином. Он был немного выше, одевался лучше, но спине Бобби доверялось всё же больше. Как прожить полвека в затхлом доме с поломанными кранами и отсутствием отопления зимой, но даже не пытаться переселиться в квартиру в элитном районе — такое чувство. Джин вёл его не туда, не так. Он шёл медленнее, но тот факт, что куда-то стремился, был очевиден как дважды два. В движениях Бобби был какой-то отвлекающий манёвр, и только сейчас Ханбина озарило, что он никогда не догадывался, куда тот его ведёт. Даже если на смерть, Бобби бы разговаривал о погоде, о прохожем, который ругался на филиппинском или вспомнил какой-нибудь ни к чему не обязывающий, но жизненно важный факт, а Ханбин бы шёл, ничего не подозревая. Джин же молчал, его лица вообще не было видно, только мочка левого уха и слабый блеск гвоздика, торчащего из неё. Розовая рубашка развевалась, когда они заворачивали в ветреный угол, и снова повисала на плечах. Мимо них проходили молодые люди, и Ханбин глядел на них, но никого не разглядывал. Улица тоже превратилась в варево, опухшую рану после укуса, во всё то, в чём поневоле запомнишь только последствия. Люди со своими сплетнями и личными делами шли сквозь них, по привычке шагая чуть в бок, чтобы не столкнуться плечами. Этот город отличался всем: повадками, атмосферой. Слегка сухой из-за влияния материков, сдавленный многочисленными застройками и домами протяжённостью до облаков. Ханбин вдохнул ночной воздух. Еле заметный пар вышел из ноздрей, и по телу прошёл первый озноб: сегодня второй месяц осени. Нехотя усмехнувшись, он пошёл быстрее, чтобы нагнать чужую спину и поравняться, но всё равно не получилось, — явная разница в росте растёрла гармонию, и Джин, заметив это, инстинктивно втянул шею, делая шаг короче. — Завтра выходной. Пойдёшь куда-нибудь? — Нет, — Ханбин коснулся уха, будто задумался об идее прогуляться где-нибудь, и снова спрятал руку в растянутом кармане толстовки, — Буду спать весь день. Чувствуя на себе взгляд, он не обернулся. Вскоре Джин сам перевёл внимание к стеклянной витрине кондитерской и провёл пальцами по ней, громко скрипнув напоследок. Ханбин слегка замедлился, чтобы вытянуть голову из-за чужого плеча и рассмотреть два торта в медовом освещении. Они медленно крутились на белоснежных плоских тарелках, завлекая к себе и пряча бьющую по кошельку цену за золотистой съедобной пыльцой. — Красивые, — Джин втянул носом воздух, слегка смешанный с бензином, и продолжил путь. — После таких тошнит особенно хорошо. В них много жира, быстро набиваешь желудок, а потом пальцы в рот — и вся магия украшений превращается в зелёное болото. — Ты блюешь тем, что ешь? — Ханбин с опаской бросил взгляд на мягкий профиль, который после витрины погрузился во мрак ночи и стал менее зримым, — слегка блестели только глаза, которые сейчас были устремлены вперёд, на дорогу. Запах бензина прошёл, когда маленький затор у светофора по их сторону рассосался, и машины двинулись по своим делам дальше, уже не пытаясь разогнать друг друга. Джин погрузился в размышления, или так казалось из-за темноты, и Ханбину осталось только вернуться к бесконечным разворотам, чтобы не удариться с прохожими. Они быстро перешли зебру и пошли дальше. — Не совсем, — Джин слегка качнулся, словно был пьян, и зачесал волосы назад. Опустил руки, а потом начал заламывать пальцы, подсчитывая количество пройденных ими пешеходных переходов. Когда большой палец сдавил средний, вскинул голову и покружился на месте, будто искал опознавательные знаки, указывающие на правильность их маршрута. — Чёрт. Мне кажется, мы пропустили. Или нет. Тут должен был встретиться такой поворот, — он очертил линию справа от себя и сжал руку у талии, — такой поворот, вон туда. Ещё там должно быть поле. Не видел? — Были только узкие переулки, — Ханбин пожал плечами, демонстрируя свои сомнения, и Джин бросил на него полный досады взгляд, как если бы Ханбин был его младшим братом и принёс дневник, полный двоек. Даже его глаза, кажется, немного сползли вниз, к носу, который тоже горестно приплюснулся. Словно Джин действительно был карамельным, и его шоколадные кнопки-глаза плавились, пуская по гладкой поверхности некрасивые тёмные дорожки. — Ты вроде ходил с открытым ртом, а на самом деле и не смотрел куда надо, — Джин собрался с духом и снова зачесал волосы, задержав руку на макушке дольше обычного. — Хотя, о чём я. Это ж я тебя веду, а не наоборот. — Махнув рукой, он резво двинулся вперёд как ни в чём не бывало, и в мозгу Ханбина слегка переклинило перед тем, как подать сигнал о начале движения. — Уже довольно темно, — Ханбин вытащил телефон и приставил согнутую ладонь к верху, будто сейчас было утро и солнце затеняло дисплей. — Девять часов. — Ты успеешь на автобус, а если нет, посадим тебя в такси и отправим в постель спать целые сутки. Целые сутки…да ты монстр, если собрался действительно так долго изображать мертвячка! — Джин сурово нахмурился и цокнул, драматично выпрямив спину и таким образом показав, что не собирается сходиться с человеком, который посвящает сну больше времени, чем развлечениям. — Это расслабляет. Результатом их ходьбы стала баскетбольная площадка, освещённая медицинским светом прожекторов. По чистому асфальту бегало пятеро парней, потных и измождённых поздней тренировкой. В одном из бегущих Ханбин узнал Шона — он был самым коренастым, и остальной квартет, выстроившийся возле него, был похож на стены-щиты, установленные вокруг облачённого в серебряные доспехи рыцаря. С мячом в руке Шон раздавал указания, делая правой рукой взбивающие движения, будто собирался готовить тесто для блинов, а не указывать, куда нужно кидать мяч во время приближения к кольцу, чтобы соперник не отбил подачу. Джин повис на решётках и подогнул одну ногу, больше походя на извращенца-вуайериста, чем на интересующегося игрой. Ханбин, не вытаскивая рук из тёплых карманов, прислонился к одиноко стоящей у поля трубе и молча наблюдал за пятёркой. Шон, будто почувствовав на себе две пары глаз, повёл плечами и поспешно разыграл мяч. Резкие чёрные тени бегали по его смуглому лицу, когда он обернулся и, распознав пришедших, вскинул руку с капитанской повязкой. Джин оторвал руку от решётки, которые тут же зазвенели от тряски, с каждым пронёсшимся эхом шумя всё меньше, и помахал в ответ. — Эй, чего так поздно! — широко распахнув высокую дверцу, вышел Шон и поздоровался с Джином. Потом протянул её Ханбину, и тот, как учил Бобби, ударился с ним кулаками, перебирая пальцами. Баланс мира вдруг решил поддержать один из квартета защиты. Он пришёл вслед за Шоном, но его лицо не освещала белозубая улыбка. Наоборот, оно казалось потёртым и заметно потрёпанным, как старая, но любимая футболка, на которой расписался любимый кумир сто лет назад и которую от этого факта выбрасывать не хотелось. Ханбин мог смотреть только на чужие большие губы, жирные и будто готовые лопнуть в любой момент, как только хозяин их разомкнёт и что-то скажет, и начисто позабыл поздороваться. — Как дела? С носом всё нормально? — баскетбольная площадка отбивала звуками ударяющегося о землю мяча и косыми бросками в кольцо, отвлекая от разговора, но Шона это несильно беспокоило, и он заговорил громче, обращаясь к Ханбину. — Да, хорошо. — Ханбин попытался улыбнуться как можно искренне, но даже это получилось у него со скрипом из-за внимательного взгляда второго игрока. Он всё также молчал и весь плыл напряжением. Джин ощутимо хлопнул Шона по плечу и вскинул брови, немного склонил голову, подавая одному ему известные знаки. Шон ничего не понял и, судя по его слегка скривившемуся лица, не хотел понимать. Ханбин проследил, как Джин закатил глаза и почесал левую бровь, пряча за рукой раздутые от тупости окружающих ноздри. Потом повернулся к Ханбину, который застыл с натянутой улыбкой, и закатил глаза ещё раз. — Знакомься, это Трэвис, — Джин, устав ждать разъяснений от Шона, махнул рукой в сторону Трэвиса и с лицом исполнившего свой базовый долг отца прислонился к плечу Ханбина согнутой рукой, которой недавно теребил решётки, будто настраивал струны гитары и искал нужную мелодию. — Наш Шон так и не научился тактичности, так что роль ментора в этой пещере непросвещённых буду выполнять я. Трэвис, поздоровайся с Ханбином! - сказал он на английском. Трэвис молчал. Его слегка прикрытые веки мелко дрожали, когда он неожиданно быстро приблизился, и Ханбин обнаружил себя неловко водящим рукой по его горячей спине, пока сам Трэвис легко его обнимал, как свою игрушку перед сном. В отличие от гротескного, маскулинного лица, движения Трэвиса оказались мягкими, как у пантеры, сминающей своими лапами низкие кустики перед тем, как прыгнуть на лань и впиться клыками ей в бок. В том, как он двигался, действительно было что-то сверхъестественное, но Ханбин не стал это озвучивать, решив отложить минуту откровений на потом. Когда случится это «потом», он тоже не знал, и вскоре уже забыл, когда оставшееся один на один с мячом трио вышло, намекая, что больше на площадке задерживаться не собирается. — До завтра, — Шон и Трэвис попрощались с ними и перекинулись парой бесполезных фраз о самочувствии и выборе модели кроссовок к завтрашней тренировке. Ханбин проводил пустым взглядом высоких, таких же темнокожих, как эта парочка, парней с рюкзаками наперевес, и следующие пару секунд посвятил наблюдению за кручением мяча на согнувшемся пальце Шона, пока тот мирно обсуждал с Джином детали понедельничного соревнования. — Уже так скоро, — глянув на несуществующие часы на запястье, недовольно произнёс Джин, отстав от Ханбина и снова натянув скрипящие решётки весом своего тела. — Кстати, приходите в понедельник глянуть, как мы размажем Гончих! — с видом уже победившего молвил Шон, собирая свои крепкие кулаки у боков. Мяч за миг до этого был ловко скинут в личное пользование Трэвису и теперь вымученно крутился уже на его пальце. Трэвис выглядел сонным, но смирно ждал окончания пламенной речи капитана, который явно не собирался прощаться с Джином. — Размажешь, — Джин издал едкий смешок, который, несмотря на тон, ничуть не оскорбил Шона. Джин говорил на английском намного смешнее, чем Бобби, но даже до его уровня Ханбину нужно было шагать сто миль по трассе, выложенной из самоучителей и словарей. Тонкий языковой барьер не действовал на Шона, и он по инерции продолжал кивать, даже когда Джин примешивал корейские слова, не сумев их перевести. Трэвис тоже не выглядел удивлённым, скорее, умирающим то ли от скуки, то ли просто родился с таким лицом. Обособившись от безудержно болтающих парней с крутящимся на пальце Трэвиса мячом в придачу, Ханбин отступил на шаг назад и с любопытством разглядел опустевшую площадку. Белый свет не грел, а просто освещал серый асфальт с метками и лакированные низкие скамьи, на которых валялись две спортивные сумки белого и чёрного цветов. Преобладание земляных оттенков напомнило об университетском стадионе. Ханбин вспомнил, что соревнования по основным дисциплинам должны стартовать уже со следующей недели. Это многое значило. Но самое главное — что Бобби к этому времени должен был отбиться от всей бумажной мороки и вернуться. Не то чтобы он куда-то далеко уходил, но без него клуб и прочие интересные места, ждущие с трепетом того момента, когда на них ступит его плоская стопа, блекли и покрывались слоем пыли. Большая часть дней, отсчитанная Бобби на дела с восстановлением, уже прошла, и Ханбин представил, в каком амплуа предстанет перед ним его личный гид и друг по совместительству. Будут ли на нём квадратные хипстеркие очки, или выглаженная до хруста рубашка, или папка с нужными листами. Многое проносилось перед глазами, и об этой бесполезной вещи думалось куда лучше, чем о том, какой у него выйдет за этот месяц рейтинг по успеваемости. Учитывая, как он рванул в самом начале и резко продавил кнопку тормозов последние недели, результаты могут получиться нестабильными. Это не так сильно волновало Ханбина сейчас, но втайне он надеялся, что всё же удастся прошмыгнуть без низких баллов и не остаться на отработки. Шёл уже второй месяц, и его время пребывания в Нью-Йорке постепенно заканчивалось. Кто-то на грани осязаемости коснулся плеча, и Ханбин мелко дрогнул, уставившись на Трэвиса во все глаза. Удивление в них отозвалось взаимным удивлением во взгляде Трэвиса, и на какое-то время они так и застыли; только мяч докручивался, совершая последние круговые движения по скривившейся оси. Сказать что-либо Ханбину помешал Джин, внезапно вырвавший мяч и громко ударивший им об асфальт. Эхо разнеслось экспресс-доставкой по ближайшим пяти километрам, и вся улица замерла в ожидании. — Сыграем 2-на-2? — Джин гордо двинулся на площадку, любопытно суясь внутрь, — Тут просто адски воняет потом, и ведь это открытая площадка! Трэвис с Ханбином переглянулись и пожали друг другу плечами, идя следом за Шоном, для которого новость отыграть в матче с любителями не представилась странной, словно каждый день скейтбордисты, беременные мамочки и работники офисов предлагали ему сыграть в стритбол, подкидывая мяч прямо на улице. — В такой обуви не ручаюсь, если растянешь связки, — Шон угрожающе помахал пальцем, как делают воспитатели детских садов, когда видят, что ребёнок не съел до конца пережаренный тост, но его лицо не выглядело недовольным. Трэвис, оставшись последним оплотом защиты рыцаря-капитана, встал на положенной левой стороне и сложил пальцы замком, разминаясь из стороны в сторону. Джин свесил свою сумку с камерой на скамью, нарочито далеко от вещей Шона с Трэвисом, и, не отпуская мяча, принялся делать нелепые приседания, которые точно не способствовали разминке тела для предстоящей беготни по полю, но он продолжал это делать, словно демонстрировал усмехающемуся Шону свои выдающиеся способности. Ханбин мельком повторял за Трэвисом и почувствовал, как тянутся затёкшие мышцы, когда завёл руки себе за спину и попытался отклониться назад, чтобы коснуться пяток пальцами. Чуть не свалившись, вернулся в исходное положение, и к тому времени, когда его дилетантская разминка закончилась, Джин успел зачем-то всунуть полы рубашки в штаны. В таком виде он больше был похож на старпёра, сбежавшего из дома для престарелых, и Шон еле удержался от смеха, отвлекая себя на выравнивание дыхания, которое сбилось тоже явно из-за Джина. Когда они собрались разделяться по командам, Шон беспощадно пресёк потуги Джина захапать Трэвиса себе с таким видом, будто его сейчас просят отрезать руку и пошевелить потом пальцами, а не отдать сокомандника для уравновешивания сил. — Сам нарвался, сам и расхлёбывай, — Шон сложил руки на груди, тем самым обрывая дальнейшие споры, и Джин на удивление перестал. Лишь глухо засопел, словно ему и в правду было обидно, и это его лицо напомнило Барда в момент, когда они с Бобби так и не допили его любовно смешанный коктейль. Джин с Трэвисом стали бок о бок для ловли разыгрываемого мяча, и Джин обнадёживающе подмигнул Ханбину, но разница в росте между ним и Трэвисом была слишком очевидна — голова Джина достигала разве что его плеча. Подбрасывал мяч Шон, который тоже не отличался высоким ростом, и Трэвису даже не нужно было подпрыгивать, чтобы отбить мяч в сторону натренированным движением. Шон мгновенно бросился следом, и Ханбин даже не успел толком среагировать, когда он пронёсся мимо него, пробегая уже половину пути к кольцу. — Беги! — рвал глотку Джин и зашевелил конечностями, но он был в слишком невыгодной позиции для перехвата. Ханбин быстро дёрнулся за удаляющейся спиной и сильно удивился, когда смог нагнать, но тут же получил пощёчину разочарования, когда даже при этом не смог подобраться к мячу. Шон умело уворачивался от него даже не глядя, как в Матрице, просчитывая следующие движения и пресекая даже процент выигрыша на корню. В отличие от вытянутого и худощавого Трэвиса, Шон был коренастым и широким в плечах, будто вылепленный самим Богом для позиции защиты. Провозившись с неловкими попытками Ханбина отбить подачу, Шон, которому, видимо, надоело трепыхаться, грубо отпихнул Ханбина и высоким дриблингом добрался к кольцу. Спасовав Трэвису, начал лениво вскидывать руки, мешая Джину в случае не попадания в сетку перехватить мяч, и за это время даже не вспотел. Это игра была детской, лёгкой настолько, что ничуть их не вымотала. Трэвис с мертвенно спокойным лицом позволил мячу выскользнуть из хватки длинных пальцев и, как по ровно очерченной траектории, залететь в корзину. Ханбин, хоть и знал, что эти парни не просто любители, а занимающиеся профессиональным баскетболом уже несколько лет, не смог скрыть восторженного вздоха. То, что показывают по телевизору и то, что творится на зелёной площадке в настоящем — две абсолютно разные вещи. Пот стекал, исчезая в вороте толстовки, которую до безумия хотелось снять и выкинуть подальше, и Ханбин вытер лоб рукавом, посчитав, что всё равно придётся стирать вещи. Трэвис пружинистой походкой нагнал Джина, который теперь должен был передать мяч Ханбину у кольца, просто для вида, даже не собираясь его прикрывать. Несмотря на шутливость игры, Шон соблюдал правила, не приближаясь к Ханбину как к единственному открытому игроку, и позволил тому взять пару секунд для разгона с мячом. Расслабившись на принятии подачи, Ханбин не заметил, как за спиной пронеслась еле уловимая тень, и на миг перепугался, когда мяч выбился из рук, а в следующую секунду, справа, его бесстрастно словил Трэвис, согнувшись ради перехвата пополам. Ханбин со скорбящим лицом вскинул руки и хлопнул себя по бёдрам, когда Трэвис резко выпрямился и забил трёхочковый, — обогнать его просто не было шансов. Шон с масляной улыбочкой оттанцовывал коронное движение из «Hotline bling» перед раздосадованным Джином, у которого даже не хватало сил отбиваться от надоедливой афроамериканской человекоподобной мухи. Трэвис с Шоном надрали им задницы с разницей в больше 20 очков, за короткий тайм успев выжать из них последние силы. Слабый ветерок пускал по разгорячённому телу мурашки, не желал охлаждать горящие лёгкие и грозящееся вылететь сердце. Вытерев мокрым рукавом оставшийся пот с лица, Ханбин опёрся руками о колени и попытался дышать ровнее, а не задыхаться с таким видом, словно ему срочно нужен ингалятор. Пробежка от одного конца широкого поля до другого занимала львиную долю времени и, достигнув кольца, у Ханбина попросту не оставалось мощи встать в позу и забить. Трэвис как ни в чём не бывало на пару с Шоном вырывал мяч и использовал все имеющиеся навыки против них с Джином, проворачивая просто сумасшедшие трюки всем телом. Ханбин не знал, как играет остальная команда и Гончие, но мог с уверенностью сказать, что этот дуэт им как минимум заметно потреплет нервы. Шон с Трэвисом ладили слишком хорошо для просто сокомандников, и Ханбин не удивился, когда из уст распевшегося на трогательные оды Джина, когда они вышли с площадки и направились в сторону дороги, услышал слезоточивую историю о крепкой дружбе двух верных хулиганов с пригорода. — И вот, спустя время и долгие тропы преград, наша очаровательная пара теперь вместе бьётся за звание лидеров в баскетболе среди обучающихся университетов, — Джин драматично приложил руку к груди. С одышкой, помятым лицом и синевой под глазами он уже больше походил на заядлого курильщика и больного, чем когда они шли к кафе. Выдыхал с присвистом, словно кашель застрял внутри и постоянно раздражал горло, часто плевал в сторонку, думая, что никто не заметит, но Ханбину удалось, и теперь его охватило острое, как боль при аппендиците, чувство жалости к тому, кого совсем недавно только хотелось убить за излишнюю наглость. Джин сам по себе выглядел сильным парнем и сминал любой намёк на слабость, презирая любую поданную руку помощи, и отчасти потому Шон с Трэвисом до сих пор возились с ними, будто у них не было других важных дел в десять ночи. Позднее время, на самом деле, немного беспокоило Ханбина: вахтёрша устроит ему взбучку, но вместе с этим хотелось нарушать и дальше, дорвавшись до наказания в мытьё полов и сдирание жвачек с раковин в общей ванной. Именно по этой причине Ханбин шёл за Шоном и помогал Джину стирать платком с изображением принцессы Сиси пот с шеи. Трэвис постукивал пальцами по раздувшейся белой сумке, в которой помимо полотенец, сменной одежды и бутылки воды уместился мяч. Джин как-то сунул свою сумку с камерой Шону, и теперь он носил ношу за двоих, сам поражаясь, как успел так оплошать. Это было видно по его слегка заторможенной реакции и лениво передвигающимся ногам, — изрядно растоптанные кроссовки громко шоркали по асфальту, словно его обувь была залита бетоном. — Стойте, — Шон хлопнул внутренней стороной ладони Ханбина по груди и застрял на месте. — Это не автобус? Ханбин прищурился и увидел издалека, во мраке переулка, подсвечиваемую остановку. Она пустовала, и только огромный постер улыбающейся девушки с диетическим йогуртом в руке разбавлял это одиночество. Слева полз автобус, светя фарами, и уже собирался останавливаться рядом. — Ты собрался ехать вниз? — Джин скептично изогнул бровь и сунул руки в карманы. Даже этот жест вышел изящным и грациозным, будто прямо сейчас в мыслях Джин был не с ними, посреди гула полупустой улицы, а на приёме у королевы. — Но ты живёшь в Бруклине. — Ночёвка у Трэвиса. У этого автобуса оплата на остановке, можно прокатиться на халяву, — вторая ладонь отправилась на плечо Трэвиса, и поза Шона начала приобретать определённый посыл, словно он держал двух диких псов на поводке за секунду до того, как приказать наброситься на преступника. Приказ так и не поступил, зато Шон рванул вперёд неожиданно прытко. — Чёрт, — Джин переглянулся с Ханбином и медленно вытащил руки, стискивая в кулаки. А потом, под свист пролетевшего мимо Трэвиса, побежал и завопил на весь район: — Осторожнее с камерой, придурок! Ханбин чувствовал себя в переходе от дурачества до идиотизма, но не стал говорить ничего против, когда чуть не споткнулся о бордюр и был втащен тяжёлой рукой Трэвиса в салон автобуса. Водитель обернулся на грохот, взглянул на них с особым неодобрением, но молча нажал на кнопку. Джин не глядя сел на место и откинул голову, беря себе негласный перерыв, в то время как Трэвис с Шоном с непричастными лицами пытались читать инструкции по оплате проезда, иногда выводя на стекле какие-то нецензурные слова. Створки плавно встретились друг с другом и прилипли до следующей остановки. Под ногами немного поплыло, как будто они поднимались в лифте отеля, только в северную сторону, и Ханбин как можно быстрее схватился за железный поручень, разглядывая внутренности длинного автобуса. Салон был напичкан синими креслами и обвит лианами труб, за которые можно было зацепиться и не падать на особо резких поворотах. Заметно потёртые окна пестрили быстрой рекламой, будто в перерыве между важным матчем, — дорога обрамлялась кучей фонарей и лавок, продающих жвачку с сигаретами на подсвеченной стойке. Они напомнили неоновые подвески на Таймс-сквер, глядя на которые Ханбину хотелось улыбаться. Гудение автобуса вскоре разморило Джина, и Шон потешался над его широко раскрытым во сне ртом, то потягивая за уши, то засовывая пальцы ему в нос. Джин морщился и сонно отмахивался от его рук, дёргая ногой, будто собирается пнуть мяч или заехать Шону прямо в пах. — Эй, Ханбин, — Шон шёпотом подозвал Ханбина к себе и, сдерживая широкую улыбку, наклонился к Джину и осторожно завёл руку ему за голову. Схватил его за уголки губ и потянул в стороны, пытаясь не смеяться слишком громко, и из-за этого у него уже начинали слезиться глаза, словно перед ним крутили жгучим луком. — Щёлкни, пока спит. Ханбин хлопнул себя по карманам и осторожно вытащил телефон. Ощущая таинство момента, нажал на камеру. Трэвис сбоку молчал и царапал клейкую бумагу с изображением счастливой семейной пары, под обрезанными туловищами которых было написано что-то о выгодном предложении по ипотеке. Автобус неумолимо нёсся вперёд, Ханбина заносило в стороны. Фото получились смазанными, но это уже перестало волновать Шона, который принялся щекотать Джина и ждать от него реакции. Ханбин не знал, что в нём сильнее: жалость к Джину или чувство гордости за Шона, который даже после откровенно злобных тычков продолжал нарываться. Фон за широкими окнами перестал быть интересным, и Ханбин повернулся к Трэвису, оглядывая его с ног до головы. За всё их совместно проведённое время он не произнёс ни слова, храня молчание, словно играл на спор. Спортивная майка обнажала сильную шею и длинные руки, которые уже в одиночку водили по стеклу и иногда скребли, сдирая затвердевшую жвачку. Трэвис горбился, словно рост давил на него, и со стороны выглядел слишком громоздким для этого автобуса. Ханбин ухватился за перила крепче и бросил взгляд на вид напротив. Движение замедлилось, словно они застряли в пространстве, и мотор начал гудеть тем громче, чем больше водитель давил на тормоз. Шум сзади прекратился, и вскоре за плечом Ханбина показалось подозрительное лицо Шона, который пытался разглядеть приближающуюся к ним остановку. — Неприятности подъехали, — Шон раздражённо усмехнулся и покачал головой, — Сегодня до конечной мы не докатим. Трэвис повернулся к ним и вскинул брови, перестав выскабливать всякий мусор. Даже возмущенный Джин затих, и по салону прошёлся рокот громыхающего мотора. Тишина с непривычки заложила уши. — Ладно, парни. Как только откроется дверь, — Шон смешно прищурил глаз и выставил палец, как снайпер, готовый выстрелить в объект. — Сразу же вылетаем и разбегаемся в стороны. Знаете, почему? Потому что на остановке стоят контролёры. — И что с того? — Мы едем бесплатно, а чтобы оплатить штраф, мне придётся дважды продать девственность. Джин сзади тут же спрыгнул с сидения и подошёл к двери, с замиранием сердца ожидая остановки. Они все прилипли к стёклам и смотрели на то, как неумолимо приближаются грозные силуэты контролёров, которые смотрели на них в лучших традициях вестернов. Пафосно скрещенные руки, словно они заведомо знали, что эта автобусная четвёрка не оплатила проезд, и хмурые лица в неправильном свете фар. Водитель страдальчески выдохнул и потянул руку, открывая двери. Джин быстро облизал губы и смотрел широко распахнутыми глазами, как створки медленно разъезжаются в стороны прямо напротив контролёров. У Ханбина выбило весь воздух из груди. Представив, что будет, если они не успеют прямо сейчас сбежать, он уже мог бы спокойно закапывать себя в могилу. Он вытер вспотевшие ладони об штаны и в последний раз взглянул на Джина. — — Что за хернёй мы занимались весь день? — Джин почесал себя за ухом и откинул руку в сторону. Ханбин завёл руки за голову, чтобы было удобнее лежать. Они убегали от контролёров почти десять минут. Ханбин бежал на автопилоте, даже не оборачиваясь, и если бы он это сделал, он бы увидел, что никто его даже не собирался преследовать. Первым в темноте улиц исчез Трэвис, а за ним и Шон. Джин перехватил Ханбина за локоть и потащил в подъезд, который открылся, когда вышел старик с мусорным пакетом в руках. Он стрелял в них негодующий взгляд, пока Джин соскальзывал с грязной стены подъезда и пытался не терять сознание. Ханбин прислушивался к эху чужого дыхания: больше звуков не было. Шаркающие шаги старика исчезли, двери закрылись, и улица затихла снова, словно ничего не произошло. Спустя ещё какое-то время Ханбин решился вылезти наружу и открыл дверь, впуская внутрь прохладный ночной воздух. Джин выполз следом и тут же упал на асфальт прямо возле оплёванной скамейки, начисто позабыв о своём прикиде, о камере и о Шоне с Трэвисом, которые должны были прятаться где-то поблизости. Сейчас они оба лежали, старик недавно вернулся к себе, обозвав их неуравновешенными растлителями. Ночь была без звёзд, и еле видимая сквозь густую шаль туч луна прорезала скучный небосвод сероватым светом. — Не знаю, — ответил Ханбин и подтянул рукава, чувствуя, как быстро охлаждается асфальт после обеденной жары. — Насчёт твоего вопроса, — начал Джин и запнулся, сомневаясь в том, что это нужно говорить. Он повернулся к Ханбину, и тот вопросительно дёрнул головой, подперев щёку ладонью. Прислоняться лицом к грязному асфальту не хотелось. Джин опустил взгляд и пожевал губы. — Тогда, что меня рвёт от всей еды…такие срывы бывают только раз-два в месяц, а в остальное время я питаюсь прямо как ангелы VS. Ханбин прыснул и покачал рукой в воздухе, пытаясь смахнуть с неё прилипшие листья и шелуху. Вернул взор к небу, следя, как мимо убывающей луны проносятся тучи. Недалеко от них шелестели деревья, и пару листов упало на него, оставшись покоиться на животе. Джин же быстро стряс их с себя, а потом подтянул колени к животу и отряхнул брючины, хотя был измазан в грязи не только в этом месте. Весь его приличный вид окунулся в пыль, но движения ещё не теряли лоска, оставаясь всё такими же вычурными. Несмотря на жёсткость асфальта, прохладу и риск измазаться в чём попало, Ханбин чувствовал себя начисто вычищенным, словно окунутая в специальный раствор серебряная ложка, которую готовят к важной трапезе. Запах земли и кустов, повышенная влажность воздуха и еле слышимый запах Джина смешались в одну ночную композицию, и Ханбин тихо шмыгнул, думая, что после такой пробежки точно заболеет. — Долго это у тебя? — Ханбин скрестил руки на груди и поскрёб подошвами кроссовок асфальт под собой, не зная, согнуть ноги или шире раздвинуть в стороны, походя на морскую звезду. — 3 года. — Взгляд Джина стал пугающе пустым, словно вся энергия была высосана холодной луной, и на земле осталась только проекция его души. Ханбин инстинктивно потянулся к нему, слишком резко впиваясь пальцами в плечо. Джин вскинул брови, а потом уныло улыбнулся, словно за ним сидел Шон и насильно тянул его уголки губ вверх. — Я лечусь, не подумай, что мне нравится страдать и считать себя всем таким покинутым и так далее. Если бы ты видел меня год назад, мы бы точно не подружились. Я был как янки. Сейчас всё круто. Не люблю слово «лечение» — будто я настолько беспомощный, что мне требуется посильная помощь. Но мне ничего не осталось, когда из-за болезни я потерял работу. Джин вздохнул, вспоминая своё прошлое, и потёр запястье, как будто злобная няня оттаскивала его от кондитерской с теми крутящимися на тарелках тортами, — то детское и обиженное, что сидело в нём, когда он провёл пальцами по витрине и на миг запутался в ногах. Джин ещё раз потёр запястья, раскинул руки как прежде и пошевелил пальцами. — Почему Бобби взял академический? — спросил Ханбин и медленно повернулся к Джину. — Наконец-то заговорили о Бобби? — тот усмехнулся ему и замер со странным взглядом, от которого Ханбин сильнее стиснул скрещенные руки и весь подобрался, напрягаясь непонятно к чему. Иногда, как сейчас, лицо Джина кардинально менялось, и только в эти моменты он действительно походил на человека, который знает достаточно, чтобы упрекать. Как если бы в руках он держал власть и разрешал себе попользоваться моментами. — Он чуть не вылетел из-за плохой успеваемости и решил, что будет проще переключиться с зубрёжки на практику, а потом, собравшись с духом, вернуться. Не спрашивай, какого чёрта ему пришло в голову, что, год проработав, в нём вдруг проснётся любовь к познаниям. Он талантливый, но спускает все способности сквозь рукава, и эта его черта меня просто выводит из себя. Потому что…чёрт, я не талантливый, но я прикладываю сто процентов усилий для того, чтобы просто вот, понимаешь, плавать в середине, когда он щёлкает свою хрень за секунды, но впустую растрачивает весь запал! Его потенциал так и торчит на месте, хотя он мог бы развить его до высот и стать лучшим. Я его не понимаю. Джин замолчал, перестав извергать из себя скомканные и явно движимые эмоциями слова. Его руки нелепо повисли в воздухе, за момент до этого постоянно кружащие и сжимающие что-то, словно в мыслях Джин представлял себе, как этими словами и этими кулаками гневно дубасит Бобби по груди и тычет ему кривым пальцем в висок, приправляя этими действиями всю палитру выражаемых эмоций. Ханбин легко улыбнулся и обнаружил себя увлечённо выслушивающим тираду даже без лишних мыслей. Если Бобби отвлекал жестами тела, то Джин отлично играл на чувствах, вытягивая, как профессиональный пианист, нужную ноту из слушателя. Вся его экспрессия, внешний вид, начиная от смятой розовой рубашки и заканчивая грубой сшивкой на обуви, придавали ему нужный образ для любительских монологов. Ханбин даже сам ощутил в себе лёгкое возмущение к Бобби и громко засмеялся, не стесняясь своего высокого голоса, который всегда пытался сделать ниже в присутствии других, и улыбался до тех пор, пока мышцы лица не начало сводить. Джин, распалённый повышенным вниманием к своей персоне, разошёлся на небрежные ругательства, сдерживаемые до этого подобием этикета. Он весь был естественным, несмотря на искусственную внешность, слишком гладкую и змеистую, и иголки его характера прорывались сквозь намасленную кожу, придавая интригующей угловатости. Джин закинул ему на бедро свою ногу, будто держал, чтобы его тело не воспарило вверх, и придвинулся ближе, прислушиваясь к нарастающему рокоту летящего самолёта. — — Сколько прошло с начала? — Ханбин приложил руку к груди и ощутил, как пульсирует горячая кожа и кровь под ней. Всё его тело вспотело, и утренняя процедура в виде душа и долгого намыливания мочалки выбросилась в мусорку двадцатью минутами безумной пробежки с не той остановки до нужного места. Ханбин не глядя сел в автобус, который вёл в Бруклин, и сразу же почувствовал неладное, когда тот обогнул праджекты и вдруг начал ехать по пустырю. Потребовалась куча времени и выжатых коммуникативных фраз, чтобы найти расположение площадки. Парень в красной бандане с чёрными точками, издали похожими на сперматозоиды, возвёл глаза к небу, прикидывая, и сморщил нос. — Первый тайм уже прошёл, чувак. Разыгрывают Гончие, вон те, — он залез пальцем через решётку и покрутил им в сторону кучки игроков в чёрном, обдумывающих стратегию. — А чё тебе? Играешь, что ли? — Нет, — Ханбин приложил видимые усилия, чтобы заставить голову качнуться и вернуться в исходное положение — все суставы ломило, хотелось только сесть и умереть под дубом. Данная функция была недоступна: вокруг зеленела свежестриженная трава, которую топтали любопытные зрители и прохожие. В центре этого цирка, взаперти чёрных высоких, будто в тюрьме, решёток, серел асфальт, местами покрашенный краской для обозначения линий, и кучковались игроки. Команду Шона Ханбин заметил только по капитанской аляпистой повязке на крепком бицепсе и вытянутому Трэвису. Шон был явно недоволен и топтался с ноги на ногу, на руках объясняя обгон соперников, прямо как позавчера во время тренировки. Его сокомандники кивали ему, оглядывались на Гончих и злобно шипели, словно коты, завидевшие пылесос. За решётками не было лишних людей, за исключением запасных игроков и судей, один из которых сидел на скамейке с неоновыми карточками в руках, которые показывали счёт. Он сидел как раз спиной к ним с парнем-банданой, и выяснять положение дел пришлось по выражению лица Шона. Бандана искоса посмотрел на Ханбина и вернулся к своему прерванному внезапным гостём занятию — проверке своих туго сплетённых косичек на тугосплетённость. — Дружки играют? — поинтересовался он и выпятил подбородок, почёсывая козлиную бородку. — У меня там братан младший, долго уговаривал, будто у меня на работе делать нечего. Но чё не поделаешь ради мелких, вот, сбежал, да так и стою как пень в лесу, а движений ноль. — Он капитан, — Ханбин кивнул влево, на Шона, который с утомлённым видом разыгрывал мяч. Его легко выбили Гончие, и Трэвису досталась роль перехватчика. Бандана активно закивал и промычал что-то под нос, не отрывая глаз от поля. — Поддержка это хорошо, — к кивкам прибавились аплодисменты, когда Гончие забили очко и вернули мяч. — Правда, ставишь не на тех, чувак. Его профиль стал резче, и по смене дружелюбной атмосферы на холодную Ханбин понял, что даже слабо заинтересованные зрители предпочитают группироваться по интересам, презрительно относясь к фанатам противников. Это был чёрный квартал, сплошь и всюду, и Ханбин поначалу даже хотел попросту его обогнуть. Многочисленные праджекты, пустые дороги, уложенные землистой брусчаткой без единого куста и сорняка — выглядело как специализированный участок для криминальных группировок. Интерес к его персоне возрастал тем больше, чем дальше он шёл, и холодный пот пролился по позвоночнику, вызывая лёгкую дрожь в пальцах. Сплошь загорелые лица и белые белки с чёрными радужками, сканирующие и трогающие его одними только бесстыжими взглядами, — никто даже не пытался скрыть любопытства, словно Ханбин приплыл к ним на корабле и уселся посреди диких племенных построек, требуя аудиенции у вождя. Чрезмерная зацикленность на деталях личности приводила к их нетерпимости к тем, кто в чём-то менее заинтересован или вообще предпочитает другое. Уйти хотелось больше, чем остаться здесь, у решёток, будто их специально отделили от игроков, чтобы никто не мешался под ногами. Это было справедливо, но вряд ли кто-то решился бы прервать игру, — слишком много уважения к спорту. Ханбин обиженно пнул решётку, и она отдалась жалобной вибрацией. Поле немного освободилось на перерыве, Ханбин втянул шею в плечи, по привычке сдабривая площадку полным недовольства взглядом, и случайно отыскал Бобби. Он сидел на скамейке напротив той, с которой судья записывал счёт, и за спинами игроков во время обсуждения стратегии его было не заметно. С Бобби висла длинная майка, которую можно было бы спокойно снять и обменять с вышедшим игроком, чтобы вступить на поле. Его сцепленные в замок руки на коленях были напряжены, и даже сквозь такое расстояние были заметны выпирающие лозы вен, исчезающие за тканью майки. Бобби следил за игрой, а Ханбин следил за Бобби. С этого места смотреть на него было необычно, и он бы продолжал дальше, но отчуждённость окружающих сильно давила, не позволяя сконцентрироваться ни на чём дельном. Бандана удивлённо проводил удаляющуюся спину Ханбина взглядом, но вскоре бросил его, посчитав слежку за потенциальным противником неинтересной. Ханбин быстрым шагом обогнул площадку. Прийти сюда в одной футболке было крайне глупым решением, — люди, мимо которых он проходил, постоянно оборачивались и наблюдали за тем, как бледный, как полотно, парень в белом прикиде несётся сквозь смог чёрных, будто за ним кто-то гонится и он в любой момент готов дать дёру. Одна девушка с кислотно-розовыми волосами присвистнула и шлёпнула его по заднице, когда Ханбин осторожно коснулся её плеча, протискиваясь к решёткам. Ханбин выпучил на неё глаза и услышал масляные шутки про его прекрасно очерченные губы и оленью хрупкость. Мозг кипел от абсурда, и он усмехнулся, сопротивляясь внутренней тревоге реакцией неверия в происходящее. Он не знал, пошлили эти люди преднамеренно или это был их приветственный тон, который стоило воспринимать не более, как остроумный комплимент. Остальные к Ханбину отнеслись презрительно-скептично, обвешав его всеми смертными грехами за один только цвет кожи и разрез глаз, но вполуха следили за завершением разыгравшегося концерта. — Хочешь, провожу внутрь? Подойди, и я покажу тебе окрестности, детка! — не унималась девушка, вся рубашка которой была обвешана заклёпками с флажками США и лицами чернокожих певиц. Он даже решился махнуть ей на прощание, исчезая за плечом вовремя заградившего обзор тучного парня с огромным походным рюкзаком. — Эй, — Ханбин постарался как можно тише засвистеть, чтобы никто не начал предъявлять ему претензий за халатное отношение к соревнованиям. В лоб впивались жёсткие прутья решётки, до спины Бобби было не дотянуться. Ханбин начисто позабыл об игре и увлёкся квестом по привлечению внимания Бобби к себе. Не придумав ничего лучше, он вытащил из кармана одноразовую проездную карту и смял её в руке, слыша хруст толстой лакированной бумаги. Оглядевшись по сторонам и не заметив ничьего подозрительного взгляда, Ханбин прищурился и прицелился, качая скомканной бумагой в руке. Потом резко дёрнул её вперёд и шумно врезался в решётки, зашипев от подступившей боли после удара. Сморгнув подступившие слёзы, он поднял голову и слегка нагнулся, встречаясь с раздражённым взглядом Бобби, который после быстро потеплел и наполнился практически детской радостью. Странно дёрнувшись в сторону, он опомнился, поспешно высунул руки из карманов и перекинул ногу через скамью. Вылез, пошёл к решёткам и приложил ладони к прутьям на уровне ладоней Ханбина, словно прямо сейчас был приговорён к смертной казни без возможности выйти поговорить. Напустив на себя печально-серьёзный вид и получив нужную долю ответной реакции, Бобби прыснул и присел на корточки, отпуская ничуть не искренние извинения, когда за решётками возмущенно загудели и попросили не заграждать обзор. Ханбин спустился следом и шикнул, когда Бобби царапнул его палец, заставляя полностью сконцентрироваться на себе. — Эй, — Бобби широко заулыбался и забегал глазами по лицу Ханбина, запоминая повёрнутую козырьком назад белую кепку, неаккуратные брови и бледноватое, тускло улыбающееся ему лицо, словно этой улыбкой ему делалось великое одолжение. Захватив в фокус нужное количество деталей, он ещё раз, просто из вредности, царапнул чужой торчащий из дырки палец и хрипло засмеялся, когда ему мстительно впились ногтём прямо в фалангу. — Ладно-ладно, намёк понят. Привет. — Привет, — Ханбин коснулся носа, словно его жутко смущала неловкая атмосфера, и задержал руку на своей щеке, старательно напуская на себя возмущение. — И даже не сказал, что будешь сегодня. — Ты ждал? — Бобби подвигал бровями и задумчиво остановил скользящую по предплечью руку, — Думал, придёшь ли ты. Вернее, даже не думал, что придёшь. Хотел позвать к среде куда-нибудь, но вот ты здесь и я очень-очень рад. Ханбин сложил руки на коленях и вытянул шею, будто прятался в тесной коробке. Никогда в жизни он не признался бы, что рядом с Бобби чувствует себя куда лучше, чем в одиночестве. Задний и передний фоны ушли назад, как неспособные больше поддерживать сцену декорации, и Ханбину вполне хватало следить за тем, как Бобби чешет свою руку, оставляя на ней красные рваные следы. Его даже не волновало, почему они так сидят и почему или Бобби не выйдет, или он сам не зайдёт на площадку. Мятное дыхание от пачки сжёванных конфет чувствовалось даже сквозь специфический запах резины и какого-то особенного бруклинского веяния, застывшего в воздухе. Так пахли социальные жилища, обвешанные детской одеждой турники для спортсменов, скучные серые плиты без растительности, огромные таблички с вечными запретами в крытом секторе и старые, переданные из рук в руки машины, которые без остановки чинили молодые парни в спущенных до бёдер джинсах на парковке; всё это казалось интересным, диковинным и от этого всё более привлекательным. Бобби воровато оглянулся по сторонам, провёл пятёрней по волосам и шее, мельком бросая взгляд на отвлечённое лицо Ханбина. Оно было повёрнуто слегка в сторону и от этого казалось тоньше, — короткие ресницы выделились сильнее оттого, что он смотрел куда-то в ноги, и эта неожиданная чужая задумчивость заледенила все конечности Бобби, оставив руку на половине пути замереть у шеи. Бобби осознал, что всё это время ни разу не пытался сравнить или даже попытаться заметить, насколько изменилось всё между ними. Он протянул было пальцы, но ладонь беспомощно упёрлась в чёрные решёта, которые делали лицо Ханбина слишком далёким, словно Бобби не светило действительно подобраться к нему, а не отделываться холодными прикосновениями, в которых невозможно было словить всепоглощающую душевность, и это его более, чем не устроило. Пронзительный свисток судьи отвлёк всех. Мысли, тетрисом складывающиеся в голове, разом рухнули, и по рукам Бобби прошлись мурашки, когда Ханбин поднял на него осознанный взгляд, уставившись позже на площадку. Шон странно вскинул голову и прятал лицо за руками, а остальные сокомандники толкали Гончих и ругались с судьёй. — Фол, — неожиданно спокойно, словно каждый день встречается с несправедливостью жизни, сказал Бобби и немного двинулся вбок, чтобы было удобнее смотреть. Недолго думая, он поднялся на ноги и затрусил к полю. Ханбин продолжал сидеть, хотя острой необходимости в этом уже не было. Бобби стремительно сократил расстояние от решёток до Шона и уже вёл его к скамьям, придерживая за голову. Трэвис весь будто потупился, и только его чёрные, как смоль, глаза выдавали клокочущий гнев внутри, контрольный рычаг которого мог сорваться в любой момент. Те зрители, которые более-менее разбирались в игроках, недовольно загудели и потребовали разъяснений, кто кого ударил на самом деле. Ханбин закатил глаза на вскрики над головой «Виновного в котёл!» и сжал руки сильнее, оглядывая поле. Вход внутрь находился в прямо противоположном месте, справа от Банданы, куда идти после осознания данного факта не желалось вдвойне, и Ханбин от нечего делать прилип к решёткам, издали следя за происходящим. Бобби вышел на замену Шону и надел его форму, утонув в оранжевой майке с огромной цифрой 1 с головой. Сейчас он выглядел жилистее, а в окружении остальных — настоящей белой вороной, которая будто случайно оказалась в чужой стае. Мяч скинул Трэвис, и отсутствие капитана сказалось сразу же. Ханбин не особо следил за игрой, но теперь команда играла холоднее, а Бобби, резко потеряв преимущество в росте, смотрелся неудачно. Некоторые отпустили по этому поводу громогласные комментарии, и если бы Ханбин сейчас был в его шкуре, он бы просто взорвался, но Бобби даже не прислушивался к словам, абстрагировавшись от окружения. Он был сам по себе, словно играл один на поле, и в основном подгонял мяч к кольцу, не забивая. Черты его и так не мягкого лица обострились, сделались резче, будто по скулам и очертаниям шеи провели тупым ножом, сточив всю доброжелательность и настрой на бескровную игру после вывода капитана. Люди выстроились плотнее к решёткам, и Ханбин встал, немного поводив плечами, чтобы никто не теснился к нему. В уши врывались голоса комментирующих ход событий зрителей, рёв на площадке и беспрерывный, как подача бейсбольных мячей на специальном аппарате, уличный гул. Площадка была далека от проезжей части, но кто-то умудрялся нарушать дорожные правила и со скрипом въезжать в узкие повороты, пытаясь втиснуть куда-то свой автомобиль. Звуки множились, и было уже непонятно, кто кому что кричит и доказывает. Облака на небе неслись с бешеной скоростью, обгоняя друг друга, мешая солнцу огревать землю, и Ханбин приобнял себя за плечи, утешительно растирая кожу большим пальцем. В ожидании завершения он даже успел проследить за Шоном, который остановил кровотечение из носа и теперь напряженно наблюдал за игрой со своего места. А потом замер, и взгляд Ханбина, словно в камере, резко дёрнувшейся и съехавшей к ногам оператора, подхватил, как всего на миг ноги игрока с Гончих и Трэвиса запутались, и как резко потом Трэвис вылетел с поля, срывая от трения с асфальтом кожу на ладонях. Руки Ханбина непроизвольно собрались в кулаки, и он мог только пробормотать одними губами «Не делай этого» прежде, чем за спиной обернувшегося нарушителя, сделавшего подножку, вырос Трэвис с широко замахнувшейся для удара рукой. Толпу встряхнуло, все загудели ещё больше, и обеспокоенные шумом вороны слетели с веток близ растущих деревьев, кружа над площадкой в поисках настоящего виновного. Ханбин резко развернулся на пятках и оттолкнул стоящих поблизости, чувствуя, как холодеет в груди от страха не успеть. Он бросился с места, давясь собственным сбитым дыханием и мог только успокаивать себя, что ничего не произойдёт, одновременно другой частью себя усмехаясь собственной попытке сделать вид, будто он живёт на мирной планете. Это чёрный квартал. Несмотря на крытые и забитые правилами социальные жилища, многое пускалось на самотёк, и драки на поле — не первая проблема в таком районе. Лёгкие трескались от напряжения, и больше всего Ханбина беспокоило, насколько сорвёт команде Гончих после выпада Трэвиса крышу. Многие, как и он, бросились ко входу и заполонили тесную дверь, врываясь внутрь и мешаясь под ногами. Ханбин мельком увидел Бандану, и ему невероятно повезло, что тот сейчас был слишком далеко, иначе они бы точно подрались. Грубо отпихнув одного парня, Ханбин прижал руки к груди и втиснулся в прорезь, вылетая на площадку и тут же теряясь в толпе. Рассудив, что больший шум идёт от самого эпицентра драки, Ханбин приподнялся на носках, отчаянно ища глазами хотя бы чьё-нибудь знакомое лицо и не ошибся, когда стриженная макушка Бобби юркнула куда-то вниз, будто он собирался поднимать кого-то с земли. — Бобби! — Ханбин нервно провёл рукой по волосам и нерешительно топнул вперёд. В таких обстоятельствах думалось сложно, и к дополнительным проблемам прибавлялась преграда из людей, которую нужно было как-то разгрести. Полицейские среагировали слишком быстро, и уже вскоре за спиной раздались предупредительные сигналы. Те, кто не хотел ввязываться в перепалку и сунулся на площадку из любопытства, сразу же отступили, заметно счищая территорию. Ханбин не на шутку испугался, когда полицейская машина резко припарковалась прямо перед входом, и в их сторону направились люди в форме. Страх оказаться пойманным в чужой стране без опекуна, который мог бы забрать его по расписке, бетоном влился в ноги и дыхательные пути, — Ханбину было что терять. Он протёр лицо дрожащими пальцами и закусил большой палец, судорожно рассуждая, что делать дальше. Можно было бы сбежать, — время ещё позволяло выйти с поля, слиться с окружением и приехать к себе в общежитие, зайти в комнату и заснуть беспробудным сном, беспокоясь только о том, что приготовить поесть на вечер. И можно было остаться. Бобби был в каких-то двух метрах и выглядел очень злым: желваки проступили на челюсти, делая лицо нечеловечески жестоким, а сам он грубо пихал в плечи капитана Гончих, притираясь лбом к его лбу и взбешённо заглядывая в глаза. Он что-то быстро говорил, сминал форму капитана на груди и был готов ответить на бой, почему-то не начиная его сам, словно провоцировал, чтобы потом лишиться груза оправданий за акт насилия. И когда напряжённый кулак наконец впечатался ему в нос, Бобби, которого шатнуло по инерции назад, по-животному оскалился, оттолкнулся от асфальта и ответил заготовленным ударом в скулу. Это была чистая, не разбавленная страхом за последствия, как обычно бывало в подобного рода потасовках, ненависть, словно на глазах у него только что пристрелили всю семью и подожгли дом, а не просто нарушили правила. Ханбин шёл задеревеневшими ногами вперёд, под звуки сирен, выкрики патрульных, хлопанье крыльев летающих ворон над площадкой и глухие звуки ударов, чувствуя себя так, будто на него вздымается агрессивная волна, собираясь обрушиться и проглотить с головой. Он подошёл вплотную к Бобби, которого пытался душить капитан, и присел на корточки, протягивая руку и лёгким движением стряхивая большую чёрную ладонь с чужой шеи. Игнорируя капитана, смотревшего на него как на восставшего из мёртвых президента, ту кучку людей, которые ещё мялись на площадке, и остальных дерущихся друг с другом, Ханбин улыбнулся Бобби и укоризненно покачал головой. Бобби, распластавшийся по земле под капитаном и пытающийся выравнить сбитое дыхание, застыл в изумлении, и только в глазах живилось неверие вперемешку с той радостью, которая бывает, когда предлагают спрыгнуть с парашютом. — Ты придурок, — чувствуя в себе взявшуюся из ниоткуда отвагу, Ханбин поднёс ладонь к жёсткому лицу и смахивающим движением стёр кровь с уголка искривившихся губ. Бобби ошалело моргнул, словно кто-то светил фонариком ему в лицо, и шмыгнул повреждённым носом, увлёкшись процессом и не заметив кишение поблизости. — Эй, желтолицый, — капитан, сидевший на Бобби, быстро заморгал и перехватил руку Ханбина, отпихивая от себя подальше, как прохожий, к которому прицепился грязный хиппи и попросил денег на косяк. — Не видишь, что происходит? Ханбин поднял голову и со скучающим лицом оглядел капитана с ног до головы, пресным взглядом обливая его помоями. Ему резко стало всё равно, какие ждут последствия, если они неизбежны. Сердце в груди перестало выбивать в порыве безумства, — Бобби выглядел в порядке, исключая кровоточащую губу и нос, и Ханбин спокойно выдохнул, стирая последнюю каплю. Бобби, всё ещё не веря своим глазам, усмехнулся и тут же закашлялся, давя смешок. Собрался было что-то сказать, но был неожиданно прерван. — А происходит, парни, — на плечо Ханбина легла тяжёлая ладонь, и они втроём повернулись на сиплый голос, видя склонившегося к ним полицейского со значком в другой руке. Упругость стёрлась с его загорелого лица годами изнурительных ночей в следственном отделе, и глубоко запавшие глаза смотрели на них покровительственно-презрительно, словно ему в покои подослали неумелых рабов, которых нужно было научить правильно вычищать обувь. Полицейский спрятал значок и замолк на какое-то время. Его рука ещё покоилась на плече Ханбина, и Бобби неодобрительно свёл брови к переносице, слабо дёрнувшись под капитаном, но тот был слишком шокирован, чтобы предпринять действия по дальнейшему скручиванию тела, и даже догадался слезть. Бобби ловко присел, опёрся рукой о землю, словно при любом лишнем движении был готов подпрыгнуть и заехать кому-то ногой в лицо. Но никто не двигался. Ханбин даже задышал тише, и странное отчуждение наполнило его голову, будто это не его сейчас заберут в обезьянник и будут держать до тех пор, пока не приедет один из родственников. Было ли дело в присутствии Бобби или неожиданном спокойствии дежурного полицейского, который с той же наглой умиротворённостью смотрел на них, не делая ничего из того, что должен сделать при виде дерущихся подростков в общественном месте, он не знал. Краем глаза он заметил, что Трэвиса уже оттащили и повели в сторону выхода два копа, а Шон без сопротивления плёлся следом. Площадка постепенно опустела под сигнальные звуки машин, и даже вороны поутихли, не решаясь продолжать сеять хаос без людей. Густыми мазками чёрной кисти они уселись на верхушках, с высоты в десять метров наблюдая, как трое парней замерли возле мужчины в форме, словно их всех кто-то поставил на паузу и не спешил включать. Лицо полицейского немного зашевелилось, брови поднялись высоко, создавая глубокие морщины на лбу, а взгляд мягко соскочил с профиля Ханбина на Бобби, перешёл к капитану и вернулся на первого. Ханбин сглотнул и посмотрел на Бобби, ища хоть какой-то помощи, и тот вроде бы попытался встать, сам не зная, что хочет сделать против хранителей порядка, но непреклонный тон сразу же пресёк все его сомневающиеся действия. — Я бы посоветовал вам просто успокоиться и мирно сесть в машину, — начал полицейский, немного подождал реакции троих и, не удостоившись ни возмущения, ни истерики, с нотой печали продолжил: — Напишите заявление и разойдёмся с миром. Идёт?