dextromethorphan

Imagine Dragons & Lil Wayne – Sucker For Pain Когда Ханбин в полной мере осознал, что прямо сейчас он проводит свои часы по ту сторону решёток, и решёток реальных, а не искусственных, не сделанных из легко изменяющего форму пластилина или сахарной ваты, Шон уже успел перезнакомить его со всей своей командой. Атмосфера стояла такая, будто они каждый день прогуливаются мимо полицейского отдела и спят в камерах, покупают батончики из автоматов, расположившихся на первом этаже, и обмениваются с дежурными парой незначительных фраз, облокотившись о стойку двумя руками. Иногда летающая в воздухе, сдавленном в пространстве 6×6, дружелюбность трескалась от мелких, взрывных вспышек гнева и искренней злобы на противников, из-за которых тюрьма стала их ночной стоянкой. Обычно в эти моменты вклинивался Шон, или успокаивая всех, или, наоборот, подтачивая ноющий зуб сетованием на якобы сломанный нос и что ему трудно дышать с кровью, забившейся в пазухах. — И он такой берёт и как заедет мне прямо в спину! — Итан, парень в защите и коллекционер карточек с Джимом Моррисом, демонстративно приподнялся с насиженного места на деревянной лавке и сымитировал столкновение. Остальные закивали в такт друг другу, и их головы покачивались как игрушки у руля в машинах дальнобойщиков. Шон выпятил нижнюю губу и потёр подбородок, оценивая трагичность положения, но не принялся вставлять очередную жалобу на болевые ощущения в области носа. — А ты ему ничего не сделал? — вдруг спросил Бобби. Ханбин закатил глаза и спрятал лицо на сгибе рук. После пламенного выступления в соло полицейского они действительно не дёргались и отдали свои надежды на спокойное окончание дня патрульным. Сев в машину и столкнувшись коленом о колено Бобби, Ханбин впустую потратил время, пялясь на сидение впереди себя и поседевшую макушку, которая иногда поворачивалась к ним проверить, будто они могли каким-то волшебных образом провалиться под салоном или улететь на воздушных шарах. Даже то, что Бобби иногда закидывал руку ему на плечо или шлёпал своей горячей ладонью по колену, растирая, не помогло отвлечься. Попсовая песня с радио, сопение капитана, постукивание пальцев Бобби и барахлящий мотор автомобиля, — всё то, что решилось сопроводить их в последний путь со стадиона. Ханбин даже не ненавидел этот район — ему не было до него никакого дела, пока глаза занимались изучением каждого кривого сшива ткани, обвивающей сидение. Когда решётки съехались у них перед носом, Ханбин потрогал их, словно железо могло расплавиться под руками, и ощутил неприветливый холод. Их с Гончими специально расселили по разным камерам, разделив каждого по цвету формы — неон их одежды в тусклом помещении участка светил как пламя на Олимпийских играх. Малая часть оставшаяся добить день до победного рабочих в галстуках и с кружками кофе с любопытством оглядывала их шайку с голов до ног, высунувшись из-за высоких стенок папок и скоросшивателей. Встав у стенки, рассматривая команду, которую собрали в полном составе с дополнением в виде них с Бобби, Ханбин думал только о Джине, который не пришёл. И думал, почему он не пришёл. Ещё на прошлой неделе, когда ему досталось от Шона, Ханбин слышал угрозы в их с Ванессой сторону, что если они не придут на матч, то им закатят настоящий скандал. Джин, наверное, в махровых носках крутит какой-нибудь популярный сериал у себя на ноутбуке. Или гуляет по Манхэттену, вдоль и поперёк по знакомым районам. Заходит в клуб, а там ни Шона, никого. Ханбин думает ещё раз, как выглядел бы Джин, когда увидел, что клуб пустует. Догадался бы он, что прямо сейчас их всех держат в обезьяннике как безголовых подростков с повышенным тестостероном в крови? Итан, низкорослый чёрный с красной повязкой на лысом черепе, принимается травить рассказы о своих романтических походах, что сам нападающий Гончих встречался с его бывшей после того, как он её кинул. Смешки, ехидные присвистывания на время заполнили их камеру, Итан гордо качнул головой, довольный собой, и даже его макушка в скупом свете продольных плафонов заблестела ярче. Бобби усмехнулся и размял шею. Они оба сидели на полу, прямо на его запасной майке, — он как-то умудрился заговорить зубы полицейскому и забрать свою сумку. Притащил её сюда, и все вещи пошли по рукам — кто-то иссушил литровую бутылку с водой в два присеста, кто-то сжимал резиновый расслабляющий мячик, кто-то довольствовался самой сумкой. Его колено ещё со времён посиделок в машине прилипло к бедру Ханбина намертво и отказывалось двигаться куда-то дальше, правда, ради этого трюка Бобби пришлось пожертвовать комфортом и извернуться змеёй, лишь бы их тела находились как можно ближе и теснее друг к другу. — Говно этот матч, — спустя длинный пересказ о взаимоотношениях с Карэн, сказал Итан с интонацией побывавшего в самом котле войны солдата. — И Гончие — тоже говно. — Как и всегда, — пожал плечами Шон, почувствовав, что его рту настала пора открыться и выдать что-то фундаментальное. Что-то, что заставит всех трепетать. Его брови встретились у переносицы, как бы размышляя вместе с хозяином. — Это значит, что мы проиграли? — Это значит, что завтра тренер каждого из нас отжарит в задницу. — Фу, Итан, как грубо! Где ваши манеры, молодой человек? — Рой, полузащитник, невероятно рыжий парень с косым глазом, поражённо вздохнул и приложил ладонь к губам, словно они загорелись от скверных слов Итана. Он тут же начал отмахиваться, моргая так быстро, как даже не бегает Трэвис, и напоминал манерами английскую леди Средневековья, которой сказали, что её туфли с Франции прибудут на день позже. — Скажи лучше, что завтра тренер созовёт срочный съезд и заставит выпить ртути. — Пресвятой Один! А где наш тренер, кстати? — Он не знает, что мы здесь. — Но ведь кто-то должен был сказать. Он же, типа, за нас даст залог и всё такое, — безапелляционно бросил Итан. Все замолкли. Бобби даже тише задышал и перестал вертеть головой. Все посмотрели на Шона. Трэвис, до этого скрывавшийся в тени, немного высунул голову. Из-за израненных рук он не мог поставить локти на колени и постоянно шевелился, не найдя удобной позы. Его щека слегка опухла, будто туда ужалила очень злая оса, а сбитые в кровь пальцы мелко дрожали, как у наркомана во время прихода. В камере только у него такие ссадины, словно его спустили в отсек, кишащий голодными львами, остальные обошлись парой ушибов и синяками на боках. — Я просил не рассказывать. — Шон поджал толстые губы. Устало выдохнул, почесал лоб и разгладил торчащие в стороны волосы. Лицо Итана говорило впереди него, исказилось в непонимании, его и без этого тугие, карикатурные черты выразились сильнее. Он сначала поднял взгляд, посмотрел на каждого, ища взаимность, но не успел что-либо сказать, когда громкий, как гудящий пропеллер вертолёта в метре от земли, стук по решёткам заставил камеру пойти ходуном. Ханбин вздрогнул и быстро повернулся к дверям. Девять пар глаз с разными степенями вкраплённой злости стрельнули на дежурного в сопровождении тучного чёрного мужчины, на котором трещала по швам форменная рубашка цвета фингала под глазом. Он деловито тряхнул сосисочными пальцами связку с грудой ключей, пересчитал их как наличку в банке и вытянул один. Всунул в дверь, повернул так медленно, что за это время они бы успели ещё раз подраться с Гончими, и открыл. Патрульный зашёл после него, за толстым телом неизвестного мужчины его даже не было видно. Команда заметно напряглась, и только Бобби вдруг зашёлся в бесшумном смехе, пряча лицо за плечом Ханбина. — День добрый, — неожиданно музыкально протянул мужчина, словно подпольно выступает в джазовых клубах под звуки саксофона с сигарой в пальцах, и положил дюжину ключей в огромный карман штанов. Подтянул их. — Вернее, вечер. Вернее, ночь. Кто из вас, маленькие куски дерьма, всё это начал? — Что за… — Итан ошарашено хлопнул глазами и подпрыгнул как ужаленный, собираясь то ли забить данк, то ли получить табельным оружием от дежурного за резкие движения. — Кто тут ещё чего кусок? — О. — Мужчина усмехнулся, и его пузо, заточённое в плен рубашки, подпрыгнуло следом. — Ты, что ли, преступный зачинщик? — А ты кто такой? — Итан весь съёжился и сжал руки в кулаки, будто его кто-то собрался бить. Мужчина принялся гладить живот, и в этот момент их дуэт напомнил спартанца посреди арены, яростно кричащего что-то царю в балахонах с витиеватой короной на голове. Выдох Шона встал преградой между двумя неравными фигурами. Все его последние силы ушли поднять себя со скамьи. Бобби смахнул слёзы и пытался не икать, кренился головой в пол, но удержался. Ханбин видел только, как широко тянулась улыбка и подрагивали плечи, но никак не мог понять причину веселья, равно как и остальные — причину спектакля, развернувшегося в узком помещении. Шон с походкой проводника в реку смерти встал слева от Итана, напротив полицейских, и выдохнул ещё раз, чтобы все точно поняли, как сильно он опечален. — Ну хватит уже развозить жижу. Я, это я. — Никто тебя не спрашивал, капитан маленьких кусков дерьма, — мужчина осудительно помахал указательным пальцем и разрезал упрямым подбородком воздух вокруг себя. — Сколько раз уже ты тут околачиваешься? — Пять, — Шон скривился и сложил руки на груди, принимая частично атакующую позу. В своей обычной одежде он ещё темнее и злее обычного. Никто не шевелится, за исключением пошатывающегося от оскорблённых чувств Итана и Бобби, у которого вдруг зачесалось колено. Он во второй раз нарушил условное табу на передвижения, когда поставил руку за спину Ханбина и склонился к уху, будто хотел передать какое-то секретное послание. Ханбин потянулся к нему и вопросительно заглянул в глаза. Слегка покрасневшие, с лопнувшим после удара на площадке капилляром на правом, они улыбчиво смотрели на него и хранили тайну, которую Бобби не собирался говорить прямо сейчас. Пока они переглядывались, Итан потугами Шона отправился назад к своим, которые со стопроцентным вниманием следили за происходящим. Ветераны команды, уже ничему не удивляющиеся, лениво точили ногти о деревянную поверхность и поднимали головы только на особо возвышенных словоизвержениях. — Я говорил, что это тот ещё парень? — тучный мужчина повернулся к дежурному, и тот застыл на месте, не зная, зачем к нему вообще обратились. Выжидающий взгляд вынудил его заторможено кивнуть и зачем-то дёрнуть дверь, с шумом ударившуюся о рамы. — И в кого ты только растёшь. В твои-то годы меня бы выпороли и заставили отстроить церковь заново только за плохие оценки в дневнике. Что ж, говорите все ваши имена — не клички! — и будем писать акт. Бобби улыбнулся ещё раз, совсем сумасшедше, и Ханбину захотелось его ударить. Но он только смотрел на него и мысленно отправлял в противоположную пустующую камеру, лишь бы эта лукавая улыбка не блуждала здесь и случайно не омрачила только-только наклёвывающуюся свободу. Шон первым послушно вписал своё имя и передал планшет с ручкой Трэвису, ближе всех сидящему. С запуганным видом Рой взял лист и мазнул ручкой по бумаге, словно подписывал себе смертный приговор. По лицу старших было видно, сколько раз они прошли эту процедуру. Слева подали планшет, но его забрал Бобби. Покрутил ручку между пальцев, словно приступал к тесту по биологии, и поставил планшет прямо на плечо Ханбина. — Писать неудобно, — отмазался он и опустил взгляд на лист. По тому, как сильно впивался пластик, Ханбин распознал, насколько жёсткий и рваный у того почерк. Шон продолжил стоять на месте с мёртвым лицом — даже не двигался. — Запиши меня, — Ханбин скосил взгляд на скачущую ручку в руках Бобби и получил быстрый кивок. — Уже записал. Планшет вернулся к мужчине, но не удостоился и взгляда с его стороны. — Открывай врата, стражник. — Он вышел за дежурным и слегка отвёл ногу назад, словно выпроваживал из кареты даму, и Шон с надутыми ноздрями повёл их цепочку на выход. Бобби взял сумку с собранными вещами, встал позади Роя. Хлопнул его по спине, быстро и неразборчиво сказал на английском что-то о спокойствии и мире. Ханбин оглянулся назад, на пустующую скамью, которую всего пару секунд назад забили чёрные и белые парни в форме, как голуби, которые хозяйничают на крышах и сгоняют чужие стаи, воркуя о чём-то своём. Работающие из последних сил плафоны светом зарылись в волосы Бобби. За его спиной видны очертания Роя и длинный, как дорога между двумя нью-йоркскими остановками, коридор с кучей дверей по бокам. Старые таблички на гвоздях гордо именовали каждую из них вместе с фамилиями владельцев кабинетов. Они прошли мимо своей камеры, ещё двух пустых, обвели собой пару открытых офисных мест, на которых стояли выключенные компьютеры и многоэтажки отчётов. Запах сигарет и крепкого кофе разбавился по мере выхода из сектора. Людей теперь ещё меньше: за окнами, обклеенными маршрутами районов и кварталов, совсем темно и скучно. Гомон баскетболистов, идущих за мужчиной и дежурным как отряд детей за провожатым, разросся, когда они прошли возле автоматов с соблазнительно поблёскивающими питательными батончиками и оказались у выхода из участка. Бобби вырулил вправо, Ханбин последовал за ним. Их толпа полукольцом окружила спасительные двери и два тела в форме, в ожидании старта прислушиваясь к заготовленной речи. — Итак, парни, судя по белым, как задница моего господина, лицам, в этом году к вам прибыл целый хомячковый отряд новичков, — мужчина подмигнул Шону и зашёлся кашляющим смехом, не забывая похлопывать себя по животу. Смахнув воображаемую слезу, он облизнул губы и подтянул штаны, которые уже через две секунды спустились обратно. — Вашими актами разве что подтираться в туалете, знаете ли. В следующий раз не гадьте: кто знает, доживёт ли старик Пабло до этих дней! Кто ж иначе вас будет вытаскивать отсюда? Ханбин растерянно моргнул, желая вцепиться в Бобби и вытрясти из него все объяснения. Но не успел, когда Лин, ветеранистый ветеран и главный забивающий по совместительству, пригладил свои кудрявые волосы и кашлянул в кулак, будто готовил голос к длительному напряжению. — Спасибо, дядюшка Пабло, — неожиданно складно прогнусавили Бобби с Шоном и ветеранами, скорбно сложив руки у груди и склонив головы, напомнив детей с церкви, исполняющих рождественские песни посреди морозной дороги в одних плечистых костюмах, унаследованных от преющих дедов и прадедов. — Спасибо, — чуть охрипший баритон Бобби обрамил торжественную картину и размножился в тишине коридора полицейского участка. Пабло гордо кивнул, словно услышал из их уст божественный клич, и взмахнул рукой. — В путь, — пухлая, как надутая медицинская перчатка, рука ниспала на плечо Шона, который тут же дёрнулся её стряхнуть. — А ты тут же домой. Если я позвоню Марии через полчаса и не услышу, что ты травишься её клюквенной отравой — выловлю всю банду обратно и точно будете отбывать по сроку! Все меня поняли? Бобби активно закивал и широко заулыбался, уже двигаясь в сторону раздвижной двери. Не забыв осадить и Трэвиса, Пабло разрешил им разойтись. Выйдя на крыльцо, робкая тишина была тут же зашугана гомоном самых младших, задающих свои бесконечные вопросы с трудом отбивающего подачи капитану. — Ты поэтому смеялся? — Ханбин ударил кулаком Бобби в плечо и получил мученический стон. — За что? — потирая ушибленное место, Бобби поправил сползающую лямку рюкзака. — Я ж не специально, но не мог удержаться. Новый удар пришёлся по боку, но к нему Бобби оказался подготовленным и обошёлся лёгким касанием. Шон быстро спустился по ступенькам и убежал прочь, не забыв оставить после себя кучу неразберихи. Постепенно Лин угрозами и террором, смело пользуясь старшинством, согнал всех. Они двое засеменили к грустно нависшим над пешеходной тропой деревьям. Бобби щёлкнул фонарь, светивший им на крыльцо и часть здания, рукой чуть подвинул низкие ветви, чтобы можно было увидеть, куда идти. Ханбин взглянул на проезжую часть и не обнаружил ни души: мирно припаркованные машины гражданских очеловечили суровость, идущую от показательных полицейских знаков: тут и там встречались личные места парковки, патрульные авто и малолитражки с приклеенными «NYPD» и значком по левую сторону. Улица была очищена от свалок и добротно подметена утренними уборщиками. Свежая краска на карликовых ограждениях того же синего цвета сохла без следов, оставленных случайными неуклюжими — по мере отдаления от участка Ханбин насчитал три треугольные таблички с предупреждением. Устали все, устал даже Бобби, хотя именно это слово к нему привязывалось с наибольшим трудом. Ханбин потёр нос и поднял очередную ветвь. В кожу впились острые углы листков, и мошки, ранее оседавшие на них, всполошились и чуть не залетели в глаза. — Тебе уже поздно в кампус? — Бобби расслабленно выдохнул, когда тропа вышла в широкую развилку, и шагнул вправо, в слабом освещении напоминая заблудившегося туриста. Тон его голоса был обычным, но на миг Ханбин смог поймать затейливую улыбку и обречённо качнул головой. На Таймс-сквер Бобби улыбался ему таким же образом, будто ему в карман подсунули философский камень, а вокруг все в порыве безумства его искали, но не могли найти, и это не могло не раздражать. — Могу доехать на попутке, — бросил Ханбин в чужую спину, которая мигом напряглась. — Это значит нет? — сказал Бобби и повернулся. Его лицо было убедительным, словно ему поручили руководство над серьёзным научным проектом, от результативности которого он мог как подняться по должности, так и сокрушительно провалиться. Бобби не подходил, несмотря на все трудности общения без постоянного трения тел, и выжидающе глядел напротив. — Это значит, я могу переночевать у тебя? — Ханбин отвадил от себя стрелки колючих вопросов, склонил голову набок и втянул нижнюю губу, стараясь не смеяться оттого, как сильно изменилось лицо Бобби, который был готов явно к другому. Ханбин потоптался на месте, ожидая, пока Бобби выудит нужный ключ и с высунутым языком покрутит его в отверстии. Так: искривившись над ручкой, с видом охотника, глядящего в дуло оружия, он выглядел невероятно увлечённым. Когда скуластое лицо осветилось потолочным коридорным светом, Ханбин вошёл следом. Неловко сталкиваясь руками, они сняли обувь и раскидали её куда попало, смешивая тапочки, кроссовки и кеды в одну грязную кучу. Бобби вышел в гостиную, а Ханбин согнулся и поправил смятый коврик, с удивлением обнаружив, что он резиновый, а не шерстяной. Опёршись о стену, покрытую толстым слоем декоративной штукатурки снежного цвета, он отряхнул штаны, которые после обезьянника можно было выбрасывать. Бобби шагал тяжело, и эхо от него шло ощутимым слоем прямо поперёк уха. Ханбина заинтересовало, возмущаются ли на вечный шум жители снизу, и вспомнил историю про сварливую бабушку по соседству. Квартира Бобби ничуть не изменилась. Странный порядок, словно хозяин не поселился здесь до конца, развеивался в воздухе вместе с полуночным сквозняком из-за распахнутой балконной двери. Гостиная шла справа от тёмного коридора, и маленький отрывок её можно было разглядеть в коридорном зеркале. — Ты чего так долго? — голова Бобби сунулась из-за угла. Ханбин вздрогнул и уставился на него широко распахнутыми глазами, как если бы при нём кого-то сбили с дороги грузовиком. Быстро облизав губы и сглотнув подступившую слюну, он честно отчеканил: — Коврик поправлял. Бобби приподнял бровь, заменяя этим действием пожимание плечами, и исчез обратно. Ханбин, оглядев себя в зеркале, шагнул перпендикулярно, прямо на кухню. После их посиделок в тюрьме и долгого похода к остановке, где их никто не хотел подбирать и довозить до дома, язык отказывался шевелиться, в желудке давно поселилась гнетущая пустота, словно кто-то высасывал из него все соки. Окунувшись в холодильник, который приветливо обдал его морозной свежестью, Ханбин встретился с холостяцкой запущенностью. Судя по кристально чистым столовым приборам, доскам, как хлам в кладовке заполонившим свободные полки в нижнем отсеке, Бобби не был предрасположен к самостоятельной готовке и питался только покупным. Сковородки, на которые Ханбин наткнулся, открыв ещё одну дверцу, алюминиевыми боками жалобно глядели на него в тусклом свете одинокой лампочки на кухонной люстре: вторая давно перегорела. Зачем-то помахав им, словно ребёнок, махнувший замученной собаке в тисках младенца из соседнего окошка машины во время пробки, Ханбин закрыл дверцу. Набрал воды в огромную розовую кружку с двумя точками вместо глаз, без носа и рта, и залпом выпил, чувствуя, как тяжелеет желудок внутри, собираясь прорваться и залить жидкостью все нижние органы. Подумав немного, наполнил кружку снова и вытер губы. В гостиной Бобби с усердием переворачивал все свои вещи, швыряя на застеленный диван одежду из коробки, словно только что переехал и искал домашнее. В одних растянутых шортах, он не обратил внимания на вошедшего до тех пор, пока кружка не стукнулась ему прямо на макушку. — Ты чё делаешь? — даже не оборачиваясь и распознав по запаху, как пограничная собака, единственного гостя в своём доме, Бобби склонился ещё ниже, уходя от холодной керамики, трущейся о его голову. Ханбин с ощущением свершённой мессии заелозил кружкой, доверху наполненной проточной водой. Доставать Бобби было по-своему интересно, и что-то подсказывало ему, что этот процесс вполне себе заслуженный. Он беспокоился как трясущаяся над потерявшем сознание чадом мать, когда только увидел угрожающий размах кулаком Трэвиса, и уже нацепил на обрамлённую чёрной лентой рамку с улыбающимся Бобби похоронный венок. Он не знал, почему внутри всё так упало со страха за эту мускулистую спину со странной татуировкой, почему ему показалось, что этот ворох чёрных волос он никогда не увидит перед собой, и почему при виде крови из широких ноздрей всё тело вдруг расслабилось, как под руками профессиональной массажистки. Вряд ли бы Бобби догадался о причине, по которой сейчас получал по голове — несмотря на пытливый ум и смекалку, он, так или иначе, был больше в себя, чем в окружение. Ещё раз вдавив кружку в чужую резво отстраняющуюся голову, Ханбин уселся на корточки слева, пальцем надавил на бицепс Бобби, привлекая к себе внимание, как ребёнок, который где-то нашкодил и пытался сыскать одобрения. Тот не оторвался от поиска сокровищ со дна картонной коробки, и острый локоть требовательно впился ему в рёбра ещё раз. — Чего? — насупившись, спросил Бобби у своих рук, разматывающих взявшуюся из ниоткуда гирлянду. Ханбин подпёр подбородком согнутое колено и протянул ему кружку. — Это тебе. Чужой взгляд стрельнул в неё как во врага народа, и удивительно, как керамика не треснула пополам. С сомнением подёргав гирлянду, запачканные в пыли руки взяли подношение. Проследив за тем, чтобы от радости Бобби не подавился, Ханбин подвинул коробку к себе и проверил её на прочность, отодрав длинную полоску скотча, которая со скрежетом отлепилась от картона. Быстро смяв её в руке, он кинул комок непригодного для дальнейшей эксплуатации скотча в сторону и вернулся к коробке. Помимо двух пар гирлянд тут были свалены старые диски, по большей части отмеченные гелевой ручкой как «Моё», обнаружились упаковки пахучего мыла, которые обычно дарят свекрови своим невестам, белые толстые шнурки в пластиковом пакетике и две отвёртки с удобной зубастой ручкой. — Что ты искал? — спросил он, когда Бобби допил и отставил кружку назад, себе за спину, чтобы ненароком не сбить. — Ключи от балкона, — Бобби кивнул в сторону окон. Шмыгнул и причмокнул влажными губами. Схватив коробку за бока и заглянув в опустевшее дно, он печально выдохнул и принялся складывать вещи обратно. — Дверь вечно открывается, когда я сваливаю, а кроме ключа её закрыть невозможно. Прихожу — в доме всё сдуто ветром, холодно так, что приходится ходить в уличной куртке. — А раньше ты это сделать не мог? — Так вчера только вспомнил. Судорожно зашмыгав, Бобби, нахмурившись, поднёс руку к носу. Вскоре длинная струйка крови стекла вниз, еле слышно капнула на кожу, и оба замерли на месте. Балконная дверь ударилась о проём, но никто не обратил внимания. Ханбин, опомнившись, схватил Бобби за челюсть и заставил его откинуть голову назад. — Сиди тихо, — будто Бобби сейчас куда-то сбежит, сказал Ханбин и приподнялся с пола. — Где у тебя аптечка? — Там ничего нет. — Так где она? Выдохнув, Бобби медленно лёг на спину, и теперь его ухо находилось прямо возле большого пальца Ханбина. Словно что-то проверяя, он так и смотрел на чужое насупленное лицо не отрываясь, питаясь беспокойством и заботой за себя как растение, которое оросили долгожданной водой из лейки. Когда ступня Ханбина угрожающе замерла над его и так израненным носом, Бобби сдался. — Под раковиной в ванной. Получив нужное, Ханбин удовлетворённо хмыкнул и свернул в коридор, включая на ходу свет. Аптечки как таковой не обнаружилось, посреди чистящих средств для труб и унитазов в самом углу притаилась пластиковая посуда из-под бенто, внутри которой нашлись просроченные таблетки от ангины и непонятный дозатор. Запустив руку глубже, Ханбин наткнулся на разодранную упаковку ваты и посчитал, что это лучше, чем ничего. Вспомнив про спирт, а потом и про запечатанную бутылку виски у Бобби в шкафу, Ханбин захлопнул пластиковые дверцы и тяжело поднялся, засовывая в карман вату. По пути вытащил ножик и, достав бутылку, поковырялся в ней, отвинчивая не поддающуюся пальцам крышку. Бобби уже оседлал стул у рабочего стола со вздёрнутой назад головой и делал вид, будто не прислушивается к каждому чужому шагу, и получалось у него удивительно хорошо. — Дай сюда, — приставив пальцы левой руки ко лбу Бобби, Ханбин чуть надавил на него и сунул скатанный шарик ваты ему в нос. Тонкие, еле заметные ресницы Бобби задрожали, и он то и дело хмурился, когда чувствовал неприятное скольжение в ноздре. Закупорив оба, Ханбин вылил чуть виски на третий кусок ваты и отжал лишнее, обхватывая чужую голову. Бобби шикнул, когда мокрая вата коснулась его разбитой губы, и распахнул глаза. — Нафиг ты это делаешь? — Обрабатываю. — Я не эксперт, но обрабатывать рану бухлом действенно только в фильмах, — Бобби устремил взгляд в потемневший потолок, стараясь как можно меньше опираться макушкой на руку. — А я хранил виски целый год и хотел вскрыть на день рождения. — Купишь ещё, — беспощадно заткнул его проникновенную речь Ханбин и макнул вату в алкоголь, принимаясь оттирать засохшую кровь с нижней губы Бобби, хотя это можно смыть водой. В этих действиях для него, определённо, была вселенская важность. — Мне оставил её брат, когда укатил в Вирджинию, — продолжая давить, Бобби поправил вату у себя в носу и опустил руки, опираясь ими о сидение. — Это была его квартира? — Мы жили вместе. Он же учился тут, а в прошлом году закончил. Говорил, что ему здесь не нравится. — А тебе? — Мне круто. Долго так сидеть? — Ты мог опустить ещё когда я сунул вату в нос. В доме Бобби кроме игры на приставке и общения с хозяином делать было нечего. Время валуном катилось к часу, огни города заблестели ярче, и Ханбин после своей игры в доктора вышел на балкон, поскрипев злополучной дверью и вызвав у Бобби выброс корейских ругательств. Сунув ноги между широких решёток, он обхватил их руками и уставился на пейзаж напротив, подсчитывая количество зажжённых окон. Еле заметные силуэты с пятнадцатого этажа суетились, потом сели и замерли на какое-то время. Ханбин предположил, что они решили поужинать, несмотря на полночь. Выдохнутый пар тёплого воздуха прилип к железным прутьям, покрытым паутиной спрятавшихся сейчас где-то пауков. Поёжившись из-за холодного ветра, который укусил его за босые ступни, Ханбин повернулся к двери, следя за тем, что происходит по ту сторону порога. Бобби не было видно. Только очертания дивана и сваленная на него куча вещей, среди которых он заметил кожаную куртку с их первой встречи. Перевёрнутые шлёпанцы, которые Ханбин поленился надеть, внимали его молчаливым рассуждениям, в которых кружились события первой половины дня и точно такое же препятствие из решёток, за которыми их заточили всей командой. — Будешь? — Бобби будто соткался из воздуха прямо перед шлёпанцами, и Ханбин дрогнул, отлипнув от прутьев. Ему протягивали пачку сигарет, и он медленно выудил одну. Бобби уселся на пол слева и повторил его позу. Сощурившись, защёлкал зажигалкой и повернулся вправо, поднося огонь. Ханбин приблизился, крепче обхватив губами сигарету, и прикурил, на пробу втянув дым. Когда во рту не почувствовалось ни витка, он нахмурился и оглядел сигарету со всех сторон. — Не зажглось? — двинув свою сигарету в левый уголок губ, прошепелявил Бобби, и в груди Ханбина с грохотом свалился стыд. Чувствуя себя нелепо, потому что он продержал сигарету как будто действительно курил, он кивнул. Бобби ничего на это не сказал, словно не заметил чужого смятения, и послушно защитил слабый огонёк зажигалки от ветра ладонью, чтобы Ханбин уж точно закурил. После успешной попытки он взял пачку и подвигал сигаретами внутри неё, слушая, как сквозь шум улицы прорывается стук толкающихся друг о друга никотиновых палочек. Бобби втянул дым и клубами пустил его ртом, не имея возможности сделать это носом, чтобы выглядеть круче и опытнее. — С трудом восстановился, — удобнее усевшись на холодном полу, сказал он и стряхнул пепел вниз. Семья с пятнадцатого этажа покинула комнату, свет в окне потух. Под ними засигналила встревоженная чьим-то неуклюжим ударом мячом машина и шумела с полминуты, пока не объявился хозяин и не щёлкнул ключами. Послышались переругивания владельца авто и детей, игравших на еле видном с их балкона поле, и площадка снова затихла. — О, — Ханбин задержал дым в лёгких, и он вышел слабой струёй. — Теперь ты снова студент. — Звучит как приговор, — Ханбину даже не нужно было поворачиваться — Бобби сейчас стопроцентно сморщил нос и коснулся его пальцами, зажимающими сигарету, позабыв о затычках. Его же сигарета уже обжигала на подходе к фильтру, и Ханбин закурил спешнее, собираясь вытянуть из тлеющего конца последнее сизое облако. — Всё-таки нужно оплатить разницу. — Зачем ты взял академ? — Просто так. — Бобби дёрнул плечом и подвинулся чуть назад, чтобы расслабленно откинуть голову и словить взглядом, как размыкаются чужие полные губы, выдыхая дымовой шар. Все его мысли растворились в никотиновом запахе и скрипе балконной двери, всё ещё двигающейся и грозящейся закрыться насмерть. Было бы интересно, что бы они делали в этом случае, но ничего, кроме медленной покадровой демонстрации курения Ханбина в его пустующую голову не приходило. Затушив сигарету на половине, Бобби отряхнул шорты и потёр свои голые руки. Чуть помявшись, дыхнул на них, согревая. — Джин должен был сдать меня с потрохами. Ханбин хрустнул пальцами и упёрся виском о решётки, чуть скошено глядя на Бобби. Полусонный, он казался открытым для самых глупых тем и только сейчас мог бы принять к слуху любую информацию без природной насмешки. — Он только сказал, что ты решил поработать. — Ну, так оно и есть. Что ты хочешь услышать? — Бобби щёлкнул зажигалкой и дождался, когда шустрый поток ветра снесёт острие пламени. — Подай одну. — Кнопка ещё пару раз прожалась под давлением его настырных пальцев, и огонь вспыхнул снова, на этот раз по нужде. Бобби сглотнул горечь второй сигареты и покрутил короб в руках, кидая его рядом с зажигалкой, интерес к которой потерял также быстро, как и приобрёл. — Я бы пролетел по экзаменам, все просто прямо мне сказали, что лучше бы я освободил кому-то на год место и разобрался со своими проблемами сам. Я так и сделал. Не знаю, на что потратил год. Из всего помню только сентябрь, когда ты сваливаешься на голову как небесное пророчество. Это было отличное время. — Не подлизывайся. — Ханбин чуть склонился в сторону только чтобы пихнуть Бобби. Вернувшись в исходное положение, растёр онемевшие в холоде ноги. Бобби усмехнулся и поднёс сигарету к губам. Перебирая пальцы ног, Ханбин отвлекал сознание, просящееся в квартиру, наблюдением за чужими освещёнными квартирами. Кто-то этажом выше сидел за компьютером, чуть ниже готовились ко сну. Он хотел спросить о многом. Задать действительно нужные и полезные вопросы, но изо рта непроизвольно вырывались только цепочки-ответки за словами Бобби, нужные для поддержания диалога и причастности к нему. Его приняли очень легко, словно подбросили победителя в воздух, Бобби распахнул перед ним все двери и эту, балконную и сломанную, самую важную, за которой дул ветер и доносились детские крики. А Ханбин даже не запомнил, какое мороженое Бобби любит. Даже после распахнутой настежь двери в помещении держалось тепло. Ханбин быстро двинул груду вещей на диване и поселился рядом, окутывая ноги чужим свитером. Бобби не успел возмутиться, — теперь он занялся распиванием виски и продолжением поисков ключа. Отчасти его занятие бесполезно, и теряло оно в силе по мере приближения второго часа ночи. Ханбин от безделья принялся складывать одежду, заполонившую львиную часть пространства возле него, и разгладил мятые футболки, большие хозяину на два-три размера. Все они из хорошей ткани и на удивление чистые, но пахнут формальдегидом, — видимо, Бобби их давно сложил как непригодные для носки. Постепенно он переместился на пол, а затем оказался и у стола. Подхватил бутылку и выпил немного, покачивая её в руке и глядя на то, как бьётся дегтярный виски о толстые бока изумрудного стекла, но почему-то не пьянел. — Вряд ли ты их найдёшь, — решился Ханбин и покрутил головой, выискивая Бобби. Того не оказалось в комнате. Ханбин сделал пару насильных глотков и ощутил резкую бодрость в теле. Наплевав на порядок, просто скинул разбросанное барахло по местам и поставил коробки как большую составную композицию у арки в коридор, чтобы Бобби в полной мере оценил его потуги. Осмотрев всё, он вернулся на диван и согнулся пополам, заглядывая под. Там ожидаемо торчала коробка с презервативами, никуда не девшаяся с прошлого раза. Ханбин вздохнул, имитируя выражение лица Ханбёль, когда она в очередной раз узнала про его среднюю успеваемость без единого высшего балла, и оттёр с большого пальца масляное пятно, которое вобрало в себя пыль. От грохота он подскочил на месте и впился в спинку дивана, выворачивая шею на звук. Бобби выглядел таким же растерянным и смешно дёргал верхней губой, будто хотел сплюнуть. — Ты разрушил всё, что я сделал, — трагично заявил Ханбин и опустил взгляд на сбитые коробки у чужих ног. Сложенное вывалилось и требовало сборки, мелкие вещи, которые он разложил по пакетам, рассыпались. — Разрушил. Разрушитель Бобби. — Откуда я знал, что ты тут в лего играешься, — Бобби, обвинённый по всем параметрам, виновато опустился на колени и поднял коробки, разбирая, куда что закинуть. Под пристальным взглядом с дивана он убил двадцать минут на восстановление порушенного, но на этот раз оттащил каждую коробку в угол, к телевизору. Потом он подошёл, спихнул разморенное тело с дивана и пьяными движениями выпрямил его в кровать, закидывая простыню. — Теперь ты будешь учиться? — Ханбин положил свитер на кофейный столик и сбил подушки, кидая на край, противоположный от балконной двери. — Разведу, если не получится, — Бобби, закончив с пледами, свалился на них и ползущим червём добрался до своего места. Его голова тонула в подушке, а голос резво пружинился под слоем раскладывающейся мебели. — У меня много вариантов. Ханбин хотел сказать что-то ещё, но молча кивнул и нажал кнопку выключателя света. — Бобби. Утро вышло душным. Ханбин закутался в два пледа, оставив Бобби мёрзнуть, и, проснувшись, обнаружил его прямо у себя под боком. Бобби хмурился и лежал со скрещенными на груди руками лицом к лицу Ханбина, и если бы не закрытые глаза, можно было бы подумать, что он собирается судиться до первой крови. Ханбин протёр глаза и чуть подвинулся в сторону, чтобы одновременно не задеть его и выбраться из собственноручно сооруженного кокона вокруг тела. Много времени на сборы не ушло, и уже через десять минут Ханбин, наглотавшись воды с чайника, елозил пяткой по заднице Бобби, стоял у него над душой и с частотой в пять секунд зазывал гробовым голосом: — Бобби. Для надёжности надавив на чужую поясницу и не добившись того же эффекта, что и до этого, Ханбин перенёс весь вес тела на руки, которые отправились трясти Бобби за плечи. Кожа под пальцами оказалась тёплой и мягкой, по бокам мученика синели синяки, а в местах лопаток виднелись царапины и ссадины. Ханбин поначалу касался совсем робко, желая наименее неприятного пробуждения, но с течением времени обнаружил, что Бобби можно разбудить только приложив заметные усилия, а ему нужно было на пары, пропускать которые на этот раз не хотелось. Сильно сжав кожу на своде шеи, Ханбин двигал руками так, словно впихивал в доверху заполненный чемодан вещи, прыгая на них и пытаясь застегнуть толстую молнию. С появлением первого чужого стона под рёбрами что-то зашевелилось и проснулось тоже, и Ханбин с опаской прислонился грудью к чужой спине, прислушиваясь к дыханию. Ему в щёку дыхнули горячим хмельным воздухом, а потом ещё раз, будто от этих стенаний изменится положение вещей в мире. Ханбин лёг на Бобби полностью, двинул головой, которая вдруг закружилась, вглядываясь в сонное и придавленное жёстким боком подушки лицо. На него смотрели бегло, будто Бобби опаздывал на поезд и в последний раз хватался зрением за нечёткие образы станции, через которую он нёсся к рельсам. Спина под Ханбином зашевелилась от неудобства, острые локти впились в тело штыками, и ему пришлось встать, нелепо поправляя на себе вчерашнюю одежду. Имя Бобби застряло у него в горле по непонятной причине вместе с последующими словами, словно кто-то схватил его за лицо и не давал разжать челюсть. Ханбин лишь мог с открытым ртом наблюдать за тем, как Бобби подтягивается на постели и медленно встаёт напротив с вопросом в глазах. — Что-то не так? — с сомнением произнёс он охрипшим голосом. Ханбин щёлкнул пальцами и похлопал себя по бёдрам, пытаясь не застревать на каждом шагу. — Мне нужно обратно, — Бобби наклонился прямо перед ним, и в области лёгких что-то защекотало вновь. Это было новое, несвойственное ему ощущение. Хотелось потрепать Бобби по макушке как славного сына, особенно когда она сейчас мелькала у бедра и вертелась туда-сюда, выискивая. Черноволосая шевелюра резко взмыла вверх, и нос Бобби оказался на уровне бровей. Вспомнив о вчерашнем разборе вещей, он хлопнул себя по лбу, дал руке оттянуть нижнее веко и чуть подвинул Ханбина в сторону. — Что ты делаешь? — Одеваюсь проводить тебя, — Бобби демонстративно вытащил из коробки спортивные штаны и потряс ими в воздухе. — Как раз выйду за молоком. — Нет, ты не так понял. — Ханбин не знал, шагнуть ему в коридор или заправить постель, чтобы не оставить после себя свинский беспорядок, и в итоге остался стоять на месте с глупо поднятой рукой, будто из неё сейчас сгенерируется пучок света и выстрелит Бобби прямо в лицо. — Просто скажи, как добраться и всё. Бобби насупился. Надул губы, прогудев «Там трудно объяснить» так, что его еле услышали, и продолжил как ни в чём не бывало искать подходящую толстовку для штанов. Ханбин завёл руки за голову, имитируя позу вселенского покоя и гармонии, пусть внутри него колупалась тысяча ногтей, сдирающая облупленные возмущения, взбухшие как почки по весне. Бобби всё ещё вёл себя как главный руководитель, которому заплатили миллион за принудительный экскурс, и выворачивался наизнанку, лишь бы сунуть свой чуть покрасневший после драки нос куда надо и не надо. Сегодня Ханбин с точностью мог сказать, что не нуждался в его сопровождении и даже рассчитывал погулять по чужому двору в одиночестве, запоминая расстановку домов. Может, он бы сфотографировал балкон Бобби, если бы нашёл его среди кучи других. Он вообще на много чего рассчитывал, а Бобби, как он всегда и делал, одним взмахом своей широкой ладони крушил всё, ставя после своё сооружение. Дождавшись, пока Бобби сообразит, куда спрятал ключи и деньги, Ханбин не спеша, даже показательно аккуратно зашнуровал свои кроссовки. Бобби сунул ноги в растянутые слипоны и размял шею перед тем, как открыть входную дверь. Утренний, сам себя не радовавший свет сражался с оконными разводами в подъезде. Грязные стёкла отражали поздний рассвет то слишком хорошо, то совсем неудовлетворительно, и под этими лучами Бобби без ума растирал ладони, будто пытался провести ток или зажечь пламя. Он постоянно касался губ, словно хотел закурить, но замкнутое пространство этого не позволяло, и шевелил ноздрями. — Ты мог вытащить вату, — Ханбин зашёл в лифт первым и нажал на кнопку первого этажа, чуть подвигаясь вбок, чтобы не прижиматься к Бобби. Он занёс руку к лицу и указал на свой нос, рисуя кольцо указательным пальцем. — Всё прошло. — Знаю, — Бобби помялся, раскачав лифт и вызвав страшное скрипение. Нехотя повернувшись к Ханбину спиной, он высунул затычки и сжал их в кулаке, держа его как отец держит руку перед алтарём, чтобы на неё положила ладонь невеста-дочь. Сейчас Ханбин благодарил все корпорации, производящие лифты, что этому подъезду не досталась кабинка с зеркальными панелями. В том случае они обязательно бы столкнулись взглядами и испытали небывалое смущение, которое отскакивало бы от них как мячи для бадминтона и постоянно билось то о грудь, то о ноги, делая их слабыми, или ударила по виску, вырубив одного из них. Спустившись по четырём ступеням, Ханбин оглядел решётчатую кладовку, доверху забитую старыми стульями, огромную нарисованную кляксу, с трудом напоминающую знак W, на пиках которой висели классические короны, и просторный квадратный коридор, который не знал такого слова, как освещение. Бобби повернул влево и начал шариться в своём почтовом ящике, скрипя железной дверцей. Не обнаружив письма, он покрутил ключи на пальце и пошёл к дверям подъезда. После характерного писка темень исчезла, и Ханбин блаженно вдохнул утренний, чуть влажный воздух. Под бетонным навесом вилось какое-то растение, уже захватившее и балки, которые поддерживали навес. Он хотел было пощупать листья, но они оказались мокрыми, будто кто-то полил их за минуту до их выхода. Выйдя на слоистый, трижды треснутый и покрытый паутинными разводами асфальт, они свернули влево, чтобы обогнуть площадку и выйти из Г-образной застройки. Бобби с трудом шаркал подошвой, его низко опущенная голова покачивалась на ходу, и иногда он ею дёргал, словно приводил себя в чувство и просил организм не отключаться. Детская площадка сиротела и шумела застрявшим в щелях скамейки целлофаном им на прощание. С красной, как мухомор, крыши беседки падали сморщенные листы, забравшиеся туда не без помощи ночного ветра. Никто не ходил здесь, за исключением них, и только по выходу с сектора разномастные лица людей начали забивать пустоту улиц. В основном по району шатались старики и школьники, опаздывающие на звонок. Они все априори ненавидели идущего вразвалку Бобби и Ханбина следом, как приложение к основной программе. Кажется, покупка молока была окончательно забыта, и через пару минут они уже спускались по улице вниз. Ханбин подметил магазинчик «Bellyʼs», который помнил с их первой встречи, и только не указывал на него пальцем, вешаясь Бобби на шею. Сам Бобби молчал и втягивал губы до тех пор, пока они не белели, а потом находил новый повод поиздеваться над своим телом, принимаясь чесать разбитые костяшки. Это время было ему непривычно, и утро ответно исследовало незнакомую фигуру с любопытством ребёнка, нашедшего муравейник у себя под ногами. Солнце, ещё совсем неокрепшее, заглядывало ему под широкий ворот толстовки, в сетку ткани слипонов на ногах. К Ханбину особо много света не липло, он шёл с теневой стороны, прячась в проекциях крон деревьев и длинных плакатов на метровых стойках. Бобби шёл ближе к дороге и постоянно оборачивался назад, как только слышал звук приближающейся машины, но в тень не спешил. Ханбин посчитал это как плевок в свой огород и нарочно сильно вцепился в его руку, когда очередной автомобиль проехал мимо. Он бы при любом раскладе не сбил Бобби, даже если бы водитель превысил допустимую степень опьянения в двадцать раз, но Ханбину был нужен повод начать идти впритирку. Так — схватив Бобби за локоть, как подъездная лоза обвила балку, — он оттащил его к себе и скрыл победную улыбку. Бобби неверяще заглянул ему в глаза, будто проверил, кто именно стоит рядом с ним, но послушно пошёл бок о бок, не забыв поправить ворот. Ханбин так и остался держаться за него весь их путь, начиная от этой точки и заканчивая станцией метро. Встав у кассы, он купил себе одноразовую проездную карту и потряс её, проверяя на прочность. Бобби качнулся, засунул руки в карманы и оглядел автоматические двери, словно впервые их видел. — Ну, я поехал, — Ханбин чуть улыбнулся и протянул руку стукнуться кулаками. Бобби тут же сжал в ладони его пальцы и остановился, когда взгляд напротив быстро скользнул вниз, к их неловкой хватке. Сам не поняв, что от него ждали, он разжал руку и с сомнением сунул её в карман обратно. Сконфуженный не меньше, Ханбин почесал щёку и опустил глаза к носкам своих кроссовок. Песочный кафель под ногами отражал крупные светлячки ламп, прикреплённых к высокому потолку, достать который было бы трудно, даже если бы Ханбин забрался на Бобби и вытянулся во весь рост. Его голова вмиг потяжелела, а на широкой платформе, дальше кассы которой Бобби не мог пройти без билета, была готова взорваться бомба. Он готов поклясться, что в жизни не чувствовал себя неудобнее. Он не говорил и смотрел на руки Бобби, которые чуть двигались под тканью тренировочных штанов, представлял, как у него появляется рентгеновское зрение и он видит, что вытворяют эти пальцы, но не мог заставить губы шевелиться. На крейсерской скорости он промотал события сегодняшнего дня, которых оказалось очень много, и уцепился за одну деталь, чтобы хоть как-то подвести разговор к концу. — Не забудь взять молоко. — Какое молоко? Бобби замер и вперился взглядом в Ханбина, который, сам себя обгоняя, не поднимал глаз. — А… Руки Бобби под его наблюдением вылезли обратно и ударились друг о друга. Ханбин сейчас не видел его лицо. Потому что оно бы точно сказало о многом, например, о том, с каких пор Бобби не помнит о молоке. Но он смотрел только на руки и кусал губы. Кто-то, точно не Бобби, басил над ухом и говорил что-то об опоздании, звуке подъезжающего поезда и планах на выходные. Ханбин слушал плохо. Его взгляд так и замер на выступивших венах, которые выражались сильнее, когда пальцы левой руки мяли правую. Ушибы кривыми крестами тут и там отпечатывались на смугловатой коже, большая их часть пряталась за плотной тканью рукавов и не желала выглядывать. Ханбин и так их видел вчера. Если бы он закрыл глаза, он бы смог воспроизвести почти все крупные раны на теле Бобби. Особенно на лице, на которое он так и не смог посмотреть, даже тогда, когда Бобби ушёл, а его рука чуть сжала плечо, не дождавшись ответа. Никто из них не знал, что произошло на этой станции. Одноразовый проездной отправился в железную мусорку на конечной остановке. Рабочие в костюмах и с кейсами в руках пару раз столкнулись с Ханбином, но не стали устраивать разборки, слишком занятые целью дойти до своих кабинетов. Ханбин и сам шёл как зомбированный. Чистым, но вогнутым взглядом ловил отрывки своей улицы: спичечные многоэтажки со стеклянными этажами, придорожные забегаловки, у которых гудели машины с многодетными семьями, решающими, какое комбо выбрать на этот раз. Всплески кетчупа на кофтах неуклюжих прохожих чуть отвлекали, но так и не могли вернуть в эту пострассветную реальность, где его ждали лекции и книга в библиотеке, с которой он ещё неделю назад должен был переписать конспект. Он так и шёл, чуть вскинув голову, внутри которой билось только одно имя. Ханбин не знал, что произошло.  — Ты чего так долго? — Хару скрупулёзно поправил линейку и ручки после вторжения Ханбина, который нарушил его идиллию своей рассеянностью. — Обычно ты так не опаздываешь. — Я проспал, — Ханбин отдышался и вытащил из сумки тетрадь, открепил от неё ручку. Преподаватель зашёл на этом моменте, и весь поток встал, негласно приветствуя и начиная лекцию. Хару поправил воротник шерстяной рубашки, в которой лихорадочно чесался и походил на ученика младших классов. — Тлетворный образ жизни гонит тебя под откос. Не позволяй этой стране подогнуть себя и вставить в ряд с такими же пьяницами и наркоманами, — он с важным видом поправил очки на переносице и выпрямился, знаменуя этим окончание разговора. Ханбин вскинул брови, но и сам сел ровнее. Ещё ни разу ему не было тяжело отсидеть две лекции подряд. Он постоянно ёрзал, мешал Хару и получал от него подзатыльники, засыпал и чертил на тетради ровную линию вместо записей. Всё его тело протестовало, хотело или отоспаться или вернуться на улицу, но не сидеть на месте, скисая по истечению времени. Хару своё зря не терял: складывал из черновиков, изрисованных кляксами и помятых от прикреплённых жвачек, самолётики и пулял ими во впереди сидящих. Случайно попал в капитана по лакроссу и спрятался под столом, когда тот повернулся. Вихрастые волосы капитана чуть скрывали его широкие глаза в обрамлении девчачьих ресниц, и хищный взгляд, полный негодования, вцепился прямо в Ханбина, который единственный по их сторону не отвёл глаз — он просто не успел. Капитан взял самолётик, показательно смял его в руке и рассёк ею линию вдоль своей шеи. Ханбин, дождавшись, когда он отвернётся, боднул коленом Хару в макушку и закатил глаза, когда на шум из-под стола обратил внимание преподаватель. — Мистер Ким, что-то случилось? — старик с редкими волосами у висков и лысым лбом провёл указательным пальцем по своему носу картошкой, опёршись позже о стол. Студенты кровожадно впились глазами в Ханбина и начали то обсуждать его внешность, то проклинать за прерванную попусту лекцию. Тихие, как писк лабораторной крысы, оскорбления и насмешки посыпались на его гудящую голову, и Ханбин надавил на висок, пиная Хару ещё раз, из вредности. Сейчас он был слишком раздражён, чтобы смущаться повышенному вниманию к своей персоне, и ответил быстрее, чем обычно. — Ничего, сэр. Простите. — Прощаю, — вернув подачу, произнёс преподаватель с интонацией пускающего миазмы сарказма стэндапера на чёрном шоу. — И уж вы простите за беспокойство, мистер Ким. Аудитория чуть хихикнула и вернулась к лекции. Хару нерешительно высунулся из-за длинного стола и сел на место. Одарил Ханбина извиняющимся взглядом, но уже через секунду начал строить новый самолёт. Ханбин пришёл к поразительной мысли, что, что бы люди ни делали, одна вещь в них никогда не изменится, и прочертил ещё одну змеистую линию на своей тетради. На ланче команда по лакроссу загнала обоих в угол и заставила вытрясти рюкзаки. Ханбина обшарили с ног до головы и не забыли помять носки кроссовок, когда проводили проверку. Он мог бы сделать что-то максимум против двоих, но их капитан, наслышанный о его боевых достижениях, приволок весь основной состав, который мялся у него за спиной и плохо представлял, к чему устроен весь спектакль. Хару с невиданной ему прыткостью опустошил свою сумку и даже позволил оторвать свой значок с покемоном. Хруст сминаемого пластика шёл в унисон с его скорбящим молчанием. — Шалить-то больше не будете? — капитан зачесал свои вихри назад и открыл широкий лоб. После этого его глаза начали выглядеть туповатыми, словно у барана, когда его спрашивают, как ему живётся на зелёном поле. Ханбин попытался не смотреть на всех исподлобья, чтобы не нажить проблем, но он, видимо, интересовал здесь всех в последнюю очередь и был просто как свидетель — капитан быстро понял, кому принадлежат самолётики, и выжимал из Хару извинения как блендер, выдавливающий из апельсина последний экстракт. — Нет, — коверкая единственную гласную кансайским акцентом, пробубнил Хару и мирно сложил оружие. Все повелись на это, но только Ханбин в этом закоулке знал о припрятанном за спиной ноже-бабочке. Хару не был придурком. Он был просто тем парнем, который продолжал лезть в плохие дела несмотря ни на что. За тот недолгий месяц, что Ханбин окочуривался здесь, их таскали на переговоры уже три раза, и всё по той же причине — кое у кого напрочь отсутствовало чувство морали. Капитан по лакроссу пересчитал отжатые деньги, нарочно сильно шурша банкнотами, и отчалил с командой. Ханбин покопался в пустом кошельке, с которого обчистили даже корейские воны. Зачем им понадобились эти монеты, он не знал, но предположил, что это новый вид наказания — лишать абсолютно всех денег. Теперь они с Хару остались без ланча и весь перерыв сидели, сложив руки на старом скрипящем столе. Двадцать минут прошли как вечность, в глазах Хару ещё отражался отблеск его значка, который сто процентов был коллекционным, и чтобы найти второй такой же, пришлось бы продать душу Дьяволу. Его квадратные очки полетели без футляра в сумку, тонкие губы втянулись, и даже прыщи на маленьком лице потускнели. Хару страдал всем телом и видом, источая волны грусти и заставляя Ханбина всё чаще касаться виска. Сам Ханбин не чувствовал себя вообще никак. Он проходил с копошением в груди до этих пор и, когда их полупустой корт для посиделок зашуршал листьями и шевелениями редких студентов, расположившихся на прохладной земле, клетка из его рёбер прорвалась. Горло стянуло так, словно из Ханбина что-то упорно просилось наружу, но гибло со временем, которое он тратил, пытаясь определить, что же это такое. Он хотел вспомнить лицо Бобби, но вспоминал руки, а дальше заходить не было желания. Произошло много и не по плану, а ведь это лишь первая половина дня. — Пошли, — Хару привстал и закинул сумку себе на плечо. — Сейчас третья подряд пара, препод уже не будет отмечать. Пропустим и сделаем что-нибудь, а то я подохну от голода. — У нас нет денег. — Ханбин невидящим взглядом посмотрел на Хару и послушно поднялся. — Проще отсидеть на лекции. — Ну пойдём на поле, ну пожалуйста! Я уже наглотался общей истории и больше не хочу ни слышать, ни видеть военную эпоху и период образования какого-то там союза! Хару схватил его за руку, даже не боясь исходящих от Ханбина импульсов злости, и с силой потащил в сторону закольцованной дорожки, ответвление которой вело к футбольному полю. Перспективное поутру небо вдруг устлали грозные тучи. Быстрыми рваными кусками они плавали по серым островкам и цеплялись к солнцу, скрывая его от любопытных зрителей с земли. Пара сосен, вставших вбитыми штыками, зашелестела от южного ветра и успокоилась. Плиточное покрытие под ногами чувствовалось с трудом из-за ссыпавшегося грунта для растений — некоторые студенты любили топтать газон, чтобы скоротать путь, и приносили кучу грязи подошвами кед, а уборщики просто заметали в одну сторонку и оставляли как есть, пока ветер не сносил всё обратно. В круговороте взмахов мётел и летающих листьев Ханбин крутил свой ураган в голове, который, сорвавшись, мог обратить и время вспять. Но он пока был слишком слаб и просто поглощал в воронку мелочь. Черлидерши в фиолетовой форме тренировались ко второй волне соревнований. Анджелла, Питти и Лима ворковали о чём-то на второй ступеньке, помешав своим присутствием расположиться им у перил. Ханбин знал почти всю команду, потому что они учились в одной с ним группе. В ста процентах из ста группы по финансам, менеджменту и маркетингу называли курятником с парой петухов на привязи. При объединении всех трёх потоков случалось неизбежное: около сотни девушек коршунами кружили над хилым десятком парней, которым не повезло пойти на пары. Преподаватели в таких составах плевали на них и позволяли пропускать, и именно по этой причине они с Хару решили не пойти на третью подряд лекцию профессора Финковича. Облезлый старик не заметил бы их отсутствия даже если бы рядом исполнили хор в честь их ухода, отчасти потому, что они не доставляли проблем. Лима первая заприметила знакомые лица и изогнула свои брови-чайки, которые вот-вот были готовы отклеиться со лба и улететь на юг. — Вы чего тут расселись? — три пары синих, как просроченная вода в баках кампуса, глаз уставились на них. Хару попытался прикрыться рюкзаком, будто был голым, а Ханбин спокойно пожал плечами. Лима была редкостной стервой и сдавалой, но делала это только из выгоды, и лезть к нему ей было бесполезно. — Шляпим. Королева их когтистой шайки, Шелла Норман, взмахнула помпоном и своим крикливым голосом созвала троицу на продолжение тренировки. Её длинный конный хвост постоянно бил в лицо стоящей чуть поодаль Кэсс, но та не повела и носом, терпя все случайные нападки в свою сторону. В рассаднике женских духов и запаха лака для волос витал не только сладкий малиновый аромат: слухи в такой среде были первым средством выживания после заряжённых айфонов. И Ханбин становился невольным участником заговоров и таинств, которые, как гниль на красивом боку спелого яблока, ползли от парты до парты, от стула до стула и от шпильки до узора на босоножках. Поэтому он был посвящён в секрет, что Кэсс жаждет стать вице-капитаном и вести бумажные дела Шеллы, чтобы втереться в её доверие. Чувствуя себя роющимся в грязном белье крысёнышем, Ханбин поводил плечами и зачесал волосы назад. Хару не зря засел именно здесь. Главный фанат черлидинга, он масленым взглядом наблюдал за тем, как подкидывают в воздух лёгкую Питти, как она садится на шпагат и как они дружно трясут помпонами с натянутыми улыбками на лицах. Их короткие юбки-шорты с красивыми складками покачивались на каждом шагу, обнажая сильные бёдра, и Хару блаженно двинул головой в такт музыке. — Буду встречаться с каждой, — он сложил руки замком, будто заключал с кем-то важный договор, который поднимет конгломерат на международный уровень, и откинулся на пластиковом сидении. Сумка чуть сморщилась на него коленях. — Вот ещё год разгонюсь и начну с самой мелкой. — Они же знают, кто с кем ходит. Ты должен выбрать только одну, — сказал Ханбин наставительно, словно сам прошёл через это и передавал свои ценные знания глупому ученику. — Иначе они тебя размажут, потому что ты водишь всех за нос. — А я тайно, — Хару чуть шире раздвинул ноги и присвистнул, когда Питти сделала сальто назад. — Я ж беспалевный. Как ниндзя. Ханбин прыснул и не удержался на месте, чуть скатившись по сидению вниз. Его живот резко свело, и он бесшумно скривился, как съевший плохой завтрак школьник, и попытался дышать. Когда смех вырвался из него сильным толчком, весь стадион встряхнуло. Из его глаз чуть не полились слёзы, своим голосом он перекрыл даже музыку для тренировки. Внезапно ему стало так смешно, как не было очень и очень давно, и он смеялся во всю силу, столько, сколько надо, сколько ему требовалось, чтобы перебить шевеление внутри себя и комок в горле, который так и не захотел выйти. Помпон врезался ему прямо в лицо, и со смеху он сначала даже не понял, что впивается ему в кожу. Хару раскланялся перед Шеллой и вернул ей помпон, выглядя как переспелая свекла в кипящей кастрюле. — Я с тобой больше никогда не буду общаться, ты меня слышишь? Если ты не перестанешь, я тебя никогда не прощу! — Хару чуть не ревел со стыда. — Никаких больше общих конспектов в библиотеке, никакой совместной пары! — Хорошо, хорошо… — Ханбин закивал, закрыл лицо руками и судорожно выдохнул. Когда он пришёл в себя, Хару уже устроил ему бойкот, отвернувшись. Шелла то и дело стреляла в него недовольным взглядом, но репетировала стойку с присущей ей ответственностью, не спеша осадить Ханбина гневной тирадой. Но ему было весело. Он улыбался туда и сюда, улыбался проходящим мимо тренерам и удивлённым первокурсникам, которые пришли на урок. Хару сейчас имел для него последнее значение, и он решил извиниться позже, хотя не до конца осознавал, за что. Под большой, как шатёр, крышей он сидел на 21 месте и вздыхал, чувствуя, как необъяснимые ощущения чуть заглушились приподнятым настроением. — Фу, да тут сами Дементоры бы подохли! Грегор с шумом включил свет и снял свой форменный бомбер гордой сиреневой расцветки. Ханбин поморщился и с трудом оторвал лицо от жёсткого покрывала, быстро моргнув и привыкая к освещению. Грегор прошёл мимо и ощутимо пихнул его ступнёй в бок. От него пахло уличной едой, гелем для душа с морскими водорослями и совсем немного — жвачкой. — Эй, — сказал. Его нога непроизвольно пихнула ещё раз, и Ханбин разлепил глаза, которые снова сомкнулись. — Ты писал домашку по теории и статистике? — Нет, — спустя долгую паузу ответил Ханбин, зарываясь лицом в подушку. Грегор намёка не понял и пихнул сильнее, да так, что его жертва откатилась к самому краю кровати, освобождая место для ещё одного щуплого тела. Мучения Грегора, относительно безобидные в своих помыслах, завершились провалом. Ханбин с упорством высиживающей яйцо курицы катался по кровати как мёртвый червь и позволял ногам Грегора истоптать себя со всех боков. Тому надоело первым, и он оставил своё занятие. По шуму молнии и звуку падающих учебников Ханбин пришёл к выводу, что Грегор впервые в жизни решил стать самостоятельным и разыскать домашнее задание. Его сумка, уже дважды выпотрошенная, упала ему прямо на спину и осталась там лежать. У виска покачивался длинный слайдер молнии, которая открывала второй отсек сумки, и под это колебательное движение Ханбин следил за тем, как Грегор по очереди открывал его тетради. Перебрав всё, включая листы с личной тумбочки, он сел на своей постели напротив и угрюмым взглядом прошёлся по обстановке в комнате. — Ты реально не сделал? — с сомнением в голосе спросил он. Ханбин чуть заметно качнул головой, и слайдер качнулся ему в унисон. — Вот дерьмо. Дерьмо! Закончив исчерпывающий проникновенный монолог, Грегор с досадой ударил по стене, вызвав у соседей приступ икоты, и завернулся в своё помпезное покрывало с принтом флага Америки. Проведя в тленном состоянии с минуту, он снова схватил бомбер и покинул комнату. Ханбин завёл руку за плечо и снял рюкзак, поставил его у угла кровати. Он даже не успел подумать о подъёме, как Грегор вернулся. Шурша пакетами и звеня жестяными банками, он взял обеденный стол с такой лёгкостью, как взмывает в воздух Питти, и поставил у своего логова, устроив мини-пир в честь себя. Не глядя на Ханбина, он открыл пять банок пива и упаковку чипсов с луковым запахом, выключил свет и в течение следующих двух часов провёл, пялясь в экран своего планшета, надев наушники. Всю комнату заполнил звук аппетитного хруста, разбавляемый расторопными прихлёбываниями. Ханбин облизался, терпеливо выждал, не двигаясь, пока Грегор не устанет и не расправит постель, отсчитал ещё пять минут и медленно поднялся. На цыпочках дошёл до приватизированного стола и принюхался, на ощупь выискивая чипсы. Пачка оказалась опустошённой, и Ханбин покачал такие же пустые потеплевшие банки. С надеждой он отправился к общему холодильнику. Обычно его забивал Грегор, хотя Ханбин и отдал за него половину суммы, и был слишком маленьким для двоих парней. Вся поверхность холодильника была обклеена университетскими лого, клейкими рекламами и прочей ерундой, которая придавала студенческого шарма их проживанию. Открыв дверцу, Ханбин прищурился и сыскал на верхней полке предпоследнюю банку. Приятная тяжесть в руке заставила его улыбнуться. В отличие от виски, которое они распивали на ходу с Бобби, пиво стелилось мягче, да и жгло меньше. То ли из-за того, что оно пилось в одиночестве, то ли из-за темноты в комнате, Ханбин вспомнил детство. Семья в полном составе редко вылезала куда-то за пределы особняка, но в один день отец сделал всем великий подарок, забыть который не получилось бы ни у кого из их четвёрки. На Ханбёль тогда было сиреневое платье, в котором ей явно было неудобно, но зачем-то мама погладила именно его, словно не хотела, чтобы на природе её дочь чувствовала себя свободно. Ханбина вырядили в обычный комбинезон, — его ушивали уже во второй раз, но он всё равно в нём тонул. Отец нанял людей, которые привезли бы необходимое для пикника, скрепили стулья и покоптили курицу с овощами на огне до идеального состояния. Мясо сочилось между пальцев, но Ханбин не чувствовал вкуса. Для него существовал только дубовый стол, на который Ханбёль пролила воду, и холодная обстановка. Кроме окружения не изменилось ничего: отец ел молча, прямо как в особняке по вечерам, мать промокала рот после каждого глотка вина или куска курицы, Ханбёль качала ногами в лакированных туфлях и поправляла заколку на голове, обученный персонал с безжизненными лицами добавлял еды и менял стаканы, вытирал стол и рот Ханбину. Когда отец предложил разжечь костёр, мать впервые согласилась, и с той поры, наверное, можно было зачеркнуть слово «обыденность». Она не любила дым по той причине, что он держался на одежде плотным слоем и перебивал её цитрусовые духи, но в этот раз она согласилась. Ханбин чувствовал, как с каждой веткой, исчезающей в языках пламени, в нём разгорается жизнь. Отец не позволял быть к огню слишком близко, но в этот раз ему разрешили унести с собой маленький ожог на большом пальце. — Я же говорил не подходить, — отец чуть насупился, но его голос на время потерял силу, как у ведьмы, которую закляли не проклинать людей на сутки. Казалось, в этот вечер можно было говорить всё что захочется и делать всё что надумается. Ханбёль сняла туфли, бросила заколку в костёр и сидела на траве, первое время нервно шевелясь в ожидании упрёка, но потом расслабилась и села удобнее. — А ожог пройдёт? — Ханбин спрятал руку в карман и во все глаза наблюдал за тем, как отец ломает ветку на две части, окуная её в рыжие всполохи огня. На чуть морщинистых пальцах блестели жёлтым кольца, большинство из них имело глубокий смысл, но было неудобным для постоянной носки. Отец надевал все кольца только на важные встречи, и сейчас все его пальцы, даже безымянные, были в них облачены. — Конечно, пройдёт. Кожа растянется и разгладится, а ты вырастешь и забудешь. Мать, тихо сидевшая по левую сторону, взяла Ханбина за больную руку и сжала в своей, большой и чуть влажной. Она ничего не сказала, но слова каким-то образом дошли до него и надолго запомнились в треске костра. Ханбин коснулся губами банки, но не выпил. Не думая ни о чём больше, он выкинул все банки, смял упаковку чипсов и протёр стол салфеткой. Сходил в ванную, помыл лицо и медленно направился по светлому коридору обратно. С кожи стекала вода, руки Ханбина тоже поблёскивали на свету, и он огладил большой палец, на котором не было и следа повреждения детства. Словно того момента и вовсе не было, и последнее доказательство, которое могло бы сделать это воспоминание реальным, а не просто случайным сном, испарилось. Ханбин лёг в постель и прислушивался к тишине, которая будто что-то собиралась ему принести, но всё не доходила до сознания. И на этот раз он не был против, если походит в неведении ещё немного.