dextromethorphan

Lola Marsh — Sheʼs A Rainbow — Чёрт возьми… Ханбин огляделся по сторонам и ещё раз прошёл между натянутыми над полом верёвками. Подвешенные простыни, покрывала, брюки и майки сохли в сырой, насквозь пропахшей дешёвым порошком за 2 $ бывшей кладовке, перестроенной в прачечную. Одна стиральная машина, занятая чьими-то вещами, гудела, и стук плохо зафиксированной ножки бился о кафельный пол цвета лёгкой морской пены. Карла сидела, выпрямившись, на краю ванны и сверлила его макушку взглядом, но каждый раз, когда Ханбин поворачивался, отводила глаза. Она не здоровалась с ним с тех пор, как он врезал её парню, и сворачивала в другую сторону коридора, стоило им только где-то случайно пересечься. Случайности увеличивались в процентах из-за проживания в одном и том же общежитии, пользовании одной и той же бытовкой и прогулками по одному и тому же парку. У Карлы в руках крутился шестой с золотым чехлом, у Ханбина не находилась розовая толстовка, за которую он отвалил 40 баксов, и только это держало их в одном помещении дольше минуты. Потеряв последнюю надежду и приняв тот факт, что его одежду просто своровали, Ханбин решительно поднялся и закатал рукава, догадываясь, кто виноват. Посмотрел на бирки висящих форменных футболок, которые в общежитии носили только их футболисты, и под вопль Карлы резким движением содрал их с бельевой верёвки вместе с прищепками. Огляделся по сторонам и кинул ровно восемь футболок в половое ведро, включил холодную воду и набрал туда до половины. Карла молчала и предусмотрительно подвинулась чуть назад, когда Ханбин прошёл мимо и водрузил ведро на заранее расстеленный коврик для йоги, принадлежавший главному врагу команды по американскому футболу — тренеру Джексону, который жил ниже них с Грегором на этаж. Смерив пыл и подчистив алиби, Ханбин впихнул свои вещи подмышку и подмигнул Карле перед тем, как выйти с прачечной. Кажется, там что-то глухо упало. В двенадцать пополудни город или спал, укутавшись в пелену смога, или беспощадно изнывал сломанными сигналками владельцев авто. Ханбин, шлёпая сандалиями на липучках, прошёл у вахты, чуть кивнул вахтёрше и направился по длинному коридору, изложенному ломкой плиткой, к лестнице. Грузно ступая на первую из предстоящих восемнадцати, он сжал одежду крепче, чтобы ничего не выронить по пути, и начал подниматься. В выходной день к этому времени большая часть общежития опустошалась, если только не был какой-то праздник или день победы по какой-либо спортивной дисциплине. На нечётное воскресенье выпала разве что уборка в комнате по случаю предстоящего конкурса на самую чистую. В следующую пятницу к ним должна была приехать комиссия во главе с комендантом общежития, который, как командир полка, должен был обнюхать 99 комнат и отдать три места самым скользким подлизам. Грегор для вида вынес их матрасы на улицу, перед эти вытряхнув Ханбина с кровати, и поселился у соседей, футболки которых сейчас прели в половом ведре. Ханбин опёрся бедром о стену, выложил на него вещи и полез в карман достать ключи, которые по пути зацепились и сорвали нитку на сшивке. Их сторона была теневой, свет туда преимущественно не попадал, но здесь всё же висели тяжёлые шторы густого синего цвета с изображениями кривых цветов, с виду больше похожих на порталы ада. Грегор оставил своё постельное бельё в единственном свободном тазике и подкинул туда пару носков. Ханбин, воровато оглядевшись по сторонам, будто Грегор материализуется в воздухе, вытащил свои носки из кроссовок и добавил в кучу. Ему не хотелось ни заправлять, ни разглаживать одежду, и он просто впихнул её в свой чемодан, который уже даже не закрывался. Чуть постояв перед зеркалом, глядя на своё лицо и обнаружив прыщ прямо на лбу, он снял сандалии и забрался на свою кровать, накидывая на себя свою бэтменскую толстовку. Слепой, совсем слабый дождь несколько минут нерешительно барабанил по окнам, оставил после себя лёгкие разводы и прохладу в комнате. Ханбёль отслеживала погоду в Нью-Йорке и по возможности травила его папку с сообщениями своими, которые содержали извечные советы купить зонтик и солнцезащитные очки, которые Ханбин так и не покупал. Сегодняшний день не подходил ни для первого, ни для второго — Бобби в три ночи скинул смс, что через два часа Ханбину нужно оказаться на бруклинской площадке, что они с Шоном потренируются и что потом завалятся к нему на ночёвку. В конце Бобби не забыл написать, что всё в руках Ханбина, и за это его стоило как минимум сбросить с моста, потому что выбора, на самом деле, не было. Отвлёкшись на зазвонивший телефон, Ханбин не заметил, как его толстовка скатилась на пол. — Привет! — будто вытащенный из самой преисподней забытых воспоминаний, голос Ханбёль заполонил весь квартал. Казалось, от него нигде нельзя было скрыться, даже если спрятаться под раковиной в общей ванной. — Как дела? — Нормально, — безынициативно ответил Ханбин и поковырял у себя в носу. — У тебя? — Тоже хорошо. Как город, что делаешь? Хорошо ешь? Как в общежитии? — Ханбёль, зачем ты звонишь? На той стороне умолкли. Ханбин усмехнулся и встал с постели. Швырнул поднятую толстовку на свою подушку и подошёл к шкафу стянуть с вешалки серую худи. Она смотрелась на нём откровенно дерьмово, но ничего другого удобного на сейчас не находилось. — Тут такое дело, — голос Ханбёль чуть просел и стал ниже, словно она пряталась от матери в их дополнительной комнате для промышленных товаров, посреди банок с маринованными салатами, и прикрывала трубку рукой, — и тебе это не понравится. — Больше мне не нравится, когда затягивают с разговором. Ханбёль вздохнула и чуть пошумела трубкой, которую, скорее всего, переложила на плечо. — У отца командировка в Нью-Йорке. Он приезжает через неделю со мной. Ханбин замер на месте. Сильно сжав худи в руке, он закусил губу, бегая глазами по узорам на ткани своих пижамных штанов. Подготовка к выходу вдруг потеряла смысл, и он сел на корточки, медленно укладываясь на спину. Скучная люстра с тремя витиеватыми энергосберегающими лампочками висела аккурат над его лбом, и в этот момент Ханбину захотелось, чтобы непонятные провода сорвались и это белое недоразумение искусства упало прямо на него. Чтобы случилось что угодно на свете, но только не приезд домашних в этот город. В город с клубом, в город с Таймс-сквер. В город Бобби. В его город. — Ясно. — Сглотнув слюну, тихо пробормотал Ханбин скорее для себя, чем для Ханбёль. Она и сама знала, к чему приведёт этот разговор — много мялась перед началом и говорила осторожно, мягко ощупывая своим таким же, как и у него, высоким голосом перед выстрелом. — Передай, когда сядете на самолёт. — Учись на отлично. Хотя бы эту неделю, — Ханбёль проигнорировала его слова и сбросила, не дождавшись неискренних прощаний. Ханбин присел, оттянул волосы назад и с силой бросил телефон на пол. — Вау, нифиговая трещина, — Бобби со свистом ощупал смартфон со всех сторон и снял чехол, осыпав осколки на скамью. Вскинув брови, он продолжил исследовать трещины. На этот раз, во избежание косяков, команда тренировалась на своей крытой площадке при университете. Как только Ханбин зашёл внутрь, полил дождь, и стуки капель можно было услышать между звуком скрипа подошв. Университет, в котором учился Шон, отличался во всём: он был меньше, уже, плотнее и беднее. В этом был весь Бруклин. Бобби выловил его на остановке и тут же потащил за собой, приговаривая, что лучше здесь ни с кем не пытаться общаться. Маленькие застройки, больше похожие на мини-школы и общежития, оказывались жилыми домами со средним ценовым диапазоном за квадратный метр. Бывшие промзоны обжили и привели в божеский вид, дороги не отличались идеальностью, но были вполне пригодными для езды. Классические фонари с цветочными витками по краям держали жёлтые коробы-светофоры с анимацией идущего человека на зелёном. Дорожные указатели были забиты значками именитых магазинов, сбивая водителей с толку. Бруклин шумел, сталкивался друг с другом в неравной битве на стадионах, маленьких магазинах, где продавщица неправильно посчитала сдачу, и в самих жителях, разодетых от лёгких маек-купальников до ниспадающих до ног балахонов. — Что это за люди? — Ханбин чуть щипнул Бобби за руку и кивнул головой на парня в чёрном плаще. Стоя у калитки, с траурным лицом он что-то выискивал в толстой книге с золотой обложкой. На его голове красовалась детективная шляпа, из-под которой торчали кудрявые, плохо расчёсанные локоны. — Это хасиды, — Бобби, потерев нос, оглядел парня любопытным взглядом, оставшись при этом незамеченным. — Те ещё кадры. Короче, это евреи. — Их тут много. — В Бруклине их, наверное, больше самих американцев. Но мы идём туда, где их нет, так что к чёрту. — Бобби махнул рукой и они пошли по зебре, когда небольшая ауди остановилась на дороге, пропуская. Шон умел договариваться абсолютно во всём. Его знала половина Манхэттена, весь Бруклин и часть Бронкса. Он и любил быть везде, таскал свою команду по тренировочным площадкам. Главным его хобби было уламывание тренеров оставить ему ключи от стадиона, и Шон гордился тем, что доверие всегда держалось у него в руках. По словам Бобби, после взбучки в полицейском участке Шону запретили совать нос дальше своего родного района, и именно поэтому вся команда скопилась на родном поле. Спортзал, выкрашенный в горчичный цвет, оказался просторнее самого университета и по высоте посоревновался бы с трёхэтажным домом. Бобби расселся на скамье, как только завёл Ханбина, и, видимо, не собирался покидать своё гнездо до окончания тренировок. Они сидели напротив друг друга, разведя ноги в стороны и сталкиваясь коленями. Бобби иногда придвигался ближе, расставлял колени шире и толкал ими чужие, сдавливая в своих тисках. Сейчас они занимались изучением трещин на телефоне Ханбина и гаданием по ним будущего. — А это — линия жизни, — Бобби повторил пальцем линию от правого края к заглавной кнопке. — И что мне это сулит? — Ханбин скрестил руки на груди и, сгорбившись, с интересом смотрел на то, как Бобби с лицом экстрасенса смешивает упавшие осколки и разглядывает их в свете прожектора. Его глаза прозрели, а рот чуть приоткрылся, словно к нему пришло озарение, и Ханбин взволнованно приблизился тоже. — Не знаю, — испортив всю загадочность атмосферы, прыснул Бобби и качнул головой, возвращая осколок на скамью. Ханбин охнул, когда тот резко дёрнулся вправо, — Шон кинул в него баскетбольный мяч и сейчас подбегал к ним со слегка раздражённым видом. Бобби, каким-то способом сохранив равновесие, принял сидячее положение обратно и поражённо уставился на Шона. Для этого ему пришлось вскинуть голову и пытаться не щуриться от лезущего прямо на глаза света, но взгляд удался. Ханбин наклонился и подцепил катящийся мяч, ощупывая морщинистую резиновую поверхность цвета ботинок Бобби. — Ты чё творишь? — Бобби отпустил телефон и напряг ноги, готовясь в любой момент подскочить и сделать что-нибудь. Шон скептично провёл рукой по шее и пожал плечами. — Ты ж не тренируешься, вот и я решил призвать тебя к полю. — Это не значит, что нужно запускать мяч мне прямо в голову! — А ты тренируйся, чтобы я так не делал, — с интонацией уставшего от реалий жизни пенсионера произнёс Шон и подхватил мяч с рук Ханбина, грозно взмахивая им над Бобби. Тот даже не шелохнулся и собирался ответить, но пока не находил весомых аргументов. Ханбин давно понял, что для Шона больше нет занятия, кроме баскетбола, и он готов спать на площадке, есть и жить, как только ему это позволят. Он даже не учился, а если это и делал, то только потугами Ванессы, — она училась в его группе. Бобби стоял в запасе вместе с ещё одним парнем, которого в день матча с Гончими не было, но ошивался здесь просто так, без цели серьёзно увлекаться игрой. После обезьянника Шон возлюбил его как родного сына и зациклился на том, чтобы он стал частью классического состава. Многие дела в их округе решались грубой силой, а Бобби умел ею пользоваться, и пользоваться хотел. От этого он и стал выше в глазах сокомандников, которые с недавних пор стали принимать его за родного брата. Судя по выражению лица Бобби, на это он не подписывался и вообще пришёл сюда ради ночёвки и барбекю, и никак не хотел тратить силы на невыгодное ему занятие. Шон не понимал этого или отказывался понимать, и взмахнул мячом ещё раз. — После тайма отыграешь за Лина, — бросил он напоследок и вернулся к игре. Бобби устало протёр руками лицо и поставил их на колени. Постучал пальцами, словно они играли в шахматы на соревнованиях и шёл его ход, пожевал губы. Ханбин не стал его трогать и запихнул измученный телефон в сумку, завернув его в чехол. Бобби так и не вышел. Не дойдя и до половины тайма, команда забила на тренировку и все стали кидать друг другу мяч на вылет. Ханбин случайно вывел Бобби и тот напоследок сложил пальцы козой, направляя их на себя и на него. Вскоре дошло до того, что игра не будет интересной без выигрыша, и в качестве награды выбрали исполнение любого желания. Лин торжественно развёл руки в стороны и вскинул голову, когда сделал всех. — Моё желание, — он чуть пошевелил пальцами и продолжал смотреть вверх, будто ждал, когда ему с небес пришлют поздравительный кубок. — Треники отменяются и прямо сейчас мы затариваемся у Шона. — Бобби, ты просто никто. Бобби вцепился в прихватку и прицельным броском попал Итану прямо в лицо, который не собирался угомониться. — Какого хера ты поджёг стейки? — Какого хера вы вообще поставили меня жарить стейки? Я не умею их готовить. — А чё их готовить-то? — Шон ковырнул вилкой в мясе и взялся за нож. Разрезав стейк пополам, он с видом знатока осмотрел кусок со всех сторон и пришёл к неутешительному выводу. — Ты тупо пережарил края, а внутри всё сырое. — Придурок, так его и делают, я видел. — Ты где такую херню видел? Рой со вскинутыми бровями схватил двумя пальцами стейк и покачал им перед всеми, шмякая обратно в тарелку. Ханбин вылил чуть кетчупа на свою пластиковую посуду и закусил картошкой. Пока он выкладывал себе курицу с панировкой, Шон, как ресторанный критик, профессиональным тоном ставил кулинарную честь Бобби под угрозу. Тот, закончив кидать во всех прихватки, откинулся на раскладном стуле и опасно качнулся за секунду до падения, но не упал. Дом Шона не представлял собой ничего особенного: с виду — обычный коттедж. Второй этаж достраивался уже четвёртый год и больше походил на чердак — был низким и очень плотно обделанным. Сразу при входе шла кухня, классической узкой формы, с картонными стенками, на которую ещё не выложили плитку с весёлыми морковками и глазастыми листами салата. В доме жили пятеро: родители Шона, сам Шон и двое младших братьев, и все они отсутствовали, — разбрелись по своим точкам, решив не мешать ночёвке. Просторная квадратная гостиная была тут же забита теми, кто раньше бывал здесь в гостях и знал, где сидится удобнее. Ханбин походил по комнатам, но не стал увлекаться. Помимо остального, у Шона имелся свой двор с маленьким садом, который был соединён с огородом соседей, живших через двадцать метров. Пока они добрались до дома, прошёл уже пятый час. Вечер наступал с южной стороны, прятал в тени высотки и медленно пробирался к ним, переступая через ветхие хижинки и брошенные до зимы дачи. Пока Бобби с Шоном поставили гриль и закинули мясо, пока Ханбин разогрел в микроволновке курицу, а остальные разложили стол на улице, весь район опустился во мрак. Свет с гостиной освещал им стол, за которым Бобби спорил с Шоном, сколько степеней прожарки стейка существует в мире. — А ты докажи, — Шон всё же впихнул в себя часть, но не признавался в этом, скидывая всё на голод после тренировки. — У-у-у, — Лин громко присвистнул и опустил свой стакан с газировкой. Широко улыбнувшись, он потёр руки и заговорщицким тоном произнёс: — Да тут серьёзные игры намечаются. — Тащите грёбаное пиво. — Бобби опёрся о подлокотники и чуть сдвинул корпус вперёд. Косая тень прошлась по его правой стороне лица и сделала взгляд страшнее обычного. — Я никогда не видел полностью прожаренный стейк. — «Я никогда не», что ли? — быстро вскочив с места, Шон подмахнул Трэвису и свернул к бане. Ханбин завертелся на плетёном кресле, не совсем улавливая настрой, который вдруг полностью перевернул все карты на столе, и кивнул Бобби. Он лишь неопределённо повёл головой, словно его клонило в сон. — Это игра такая, — стукнув растопыренными пальцами по поверхности стола, он свёл их обратно. — Ты начинаешь фразу, скажем, «Я никогда не ел томатный соус», и те, кто его ел, выпивают свою порцию пива. Если никто не ел, то пьёшь ты, и так до бесконечности. — А если я не смогу придумать фразу? Бобби посмотрел на него со снисхождением, как заведующий смотрит на двоечника, который спрашивает, какая итоговая оценка выйдет у него за семестр. — Тогда ты пьёшь тоже. — Очень весело, в самом деле, — Рой почесал свою рыжую макушку и прислонился к столу, будто собрался выдать чей-то жизненно важный секрет. Его вытянутое веснушчатое лицо мгновенно смягчилось симметричной улыбкой. — Но я не понял, зачем Шон тащит кег. — Не хочет тратить отцовские запасы, — Бобби вмазал картошку в кетчуп, сунул в рот и слизал капнувшее с ладони. Мельком бросив взгляд за спину Ханбина, откуда доносилось странное шуршание, он вернулся к Рою. — В прошлый раз, знаешь, что было? Его отец нас поймал и мы гнали до самого побережья, пока он кричал, что всех нас перестреляет из дробовика и разделает по-тайски. Под смешки в свете показались Шон с Трэвисом. Они тащили большой стальной бак, в которые обычно наливают бензин и снабжают колонки. В свободной руке Шона качался тонкий шланг с фитингом и кран для розлива. — 15 галлонов чистой американской души, — Шон взял кег за ручки и чуть наклонил в сторону. Трэвис зафиксировал шланг, покрутил вставленным краном с позолоченной оправой. Послышалось характерное шипение, а затем по прозрачной трубке скользнуло жёлтое, как масло, пиво. Надавив на фиксатор, в стакан, который держал в руках Трэвис, агрессивной волной полилась сплошная пена. — Не дави так сильно, — Итан щёлкнул пальцами, — иначе всё пиво просрёшь. — Кстати, играть-то будет неудобно, — Шон налил первый стакан практически без пены и поднёс к губам. — Каждый круг придётся наливать, а здесь никто под бармена косить не станет. Разделим круг на половину стакана, так меньше бегать. — А может, просто сделать кег стоя? — Хоть раком, просто дайте выпить. — Итак, — Бобби встал с кресла и наполнил свой стакан. Пока он качался на месте, Ханбин юрко подставил свой под кран, пользуясь случаем. Трэвис послушно налил ему и подал следующий стакан Рою. — Я никогда не видел полностью жареный стейк. Шон шумно вздохнул и выпил. Итан, дождавшись его, повторил. — Я никогда… — Рой, сидевший слева от Бобби, обхватил стакан двумя руками и закусил пластиковый конец. — Никогда не пропускал тренировку. Хихикая, выпили все, кроме Ханбина, и Шон вздохнул ещё шумнее. Сначала шли чисто компанейские фразы про баскетбол, учёбу и пребывание в клубе. Итан пил через раз, Бобби чуть реже, Трэвис почти не охмелел. Пришла очередь Ханбина, и он замер с вынесенным вперёд стаканом, полным пива. Даже пена успела осесть, и сейчас был идеальный момент, чтобы смочить горло. — Я никогда не курил косяк, — выдал он под шипение газа из крана кеги. Трэвис с Шоном молча выпили и игра пошла дальше. Когда Трэвису надоело всем разливать, Рой подсчитал количество кругов, которое они уже успели сделать, а их оказалось так много, что Ханбин удивился, как ещё никто не свалился с кресла. — Восемь, — он похрустел пальцами и заглянул в стакан Итана, чуть не вмазавшись туда лицом. — Значит, следующий пьёт из кеги девять секунд. — Нет-нет-нет, — Шон замахал руками, будто его атаковали парни, впихивающие флаеры на центральной площади, и кинул смятую салфетку в свой опустевший стакан. На столе почти не осталось еды, — часть унесли, чтобы никто не закусывал. Его лицо выражало последнюю степень обречённости, стремительно переходящую в агонию, но никто над ним не сжалился. — Капитан, твоя очередь! — Итан, который уже был достаточно пьян, чтобы держаться за стол как старик за последнюю опору, вскинул руку и пролил пиво на себя. — Слово капитану! — Заткнись, Итан. — Сам заткнись! — Я никогда не трахался без резинки. — Перебив наступающий скандал, сказал Шон и с нервным ожиданием оглядел всех. Никто не поднял стакан, зато Итан с Роем подскочили как дети, увидевшие подъезжающий к дому фургон с мороженым, и схватили Шона за руки. — Попался! — Итан загорланил и с чистым удовольствием на лице подхватил капитана за ноги. — Серьёзно? Мать твою, парни, серьёзно? Да вы только на словах грязные гангстеры, а в постели как малышня трясётесь! — Шон с побитым видом, закончив фонтанировать возмущением, с тяжёлым, как он сам, выдохом взялся за ручки кеги и дождался, пока Рой выкачает лишний газ и поднесёт кран ко рту. Ханбин с изумлением наблюдал, как Шона поднимают вниз головой, а затем отсчитывают девять секунд, за которые он в таком подвешенном положении должен был выпить пиво прямо из кеги. Бобби кусал кулак, пытаясь не прыгать на месте как заведённая ключом игрушка, и что-то говорил себе под нос, не отрывая взгляда от Шона. Итан вовсю веселился несмотря на то, что на него выпала доля держать Шона за туловище и ногу, и всячески пытался его пощекотать. Ханбин ещё никогда не видел такой дикой попойки и не смог бы оторвать взгляда, даже если бы рядом упал самолёт. — Семь! Восемь! — Рой надавил на фиксатор, и пиво потекло изо рта Шона ему прямо в нос. — Девять! Измазанного в пене Шона вернули на землю, но он продержался на удивление трезво. Грузно опустившись в своё кресло, он схватился за голову и вытер затёкшее пиво своим же капюшоном толстовки. Ханбин тяжело сглотнул и вцепился в свой стакан. Лицо Бобби было очень хитрым, и чесоточное раздражение от чужого предвкушающего взгляда снова разрослось по всему телу. Итан и Рой остались сторожить кегу и демонстративно вычистили кран, похлопывая по стальному боку. — Наш главный трезвенник, — с сарказмом в голосе произнёс Лин и обвёл пальцем верхушку стакана, намекая, что в этот раз не собирается пить. — Наверное, неинтересно в кругу тех, кто уже накидался? — Нет, мне всё нравится, — попытался отбиться Ханбин, но, судя по отсутствию реакции за столом, не смог. Все взгляды устремились на Ханбина. Пьяные до крайней точки и не очень, они будто ждали от него клича начинать войну. Чуть не топая ногами, как в дебоше, наблюдали, как он оттягивает ворот худи и берёт стакан, готовя фразу. Самые типичные предложения были давно исчерпаны, в нетрезвую голову не шла ни одна идея. Он крутил в мыслях всё: повседневность, путешествия и городские достопримечательности. Стакан в его руке был полупустым, и опустошал он его всего два раза, когда речь заходила о «Никогда не ходил в Центральный парк» и «Никогда не жил в общежитии». — Я никогда не встречался с иностранкой, — закончил он свои поиски и волнительно сжал стакан. Улыбка Бобби растягивалась тем шире, чем больше проходило секунд без поднятых рук. Он радостно зажмурился, словно срубил джек-пот с аутсайдерской командой на ставках, и зачесал волосы назад. — Очередь! — Итан с готовностью схватился за кран и спустил пену на землю, будто берсерк поджигал первую жертву на костре, распаляя войско. Бобби внезапно оказался за спиной и подхватил, вытаскивая из кресла как мать ребёнка с коляски. Рой сжал его лодыжки, и вскоре Ханбина понесли к кеге, будто собрались привязать к палке и поджарить на вертеле. — Твою мать, у тебя штраф на 10 секунд, бро! — Рой чуть не визжал и обхватил его за ноги крепче. Руки Бобби побродили по всему его телу, но если бы Ханбин попытался их отпихнуть, он бы врезался головой об основание кеги, и ему пришлось терпеть внеплановый осмотр со стиснутыми зубами. Широкая худи спала до плеч, и Бобби тут же обхватил его одной рукой поперёк живота, вторую поставив почему-то на горло. Ханбин было собрался возмущаться, что всё происходит точно не так, как с Шоном, но не успел, когда Итан поднёс к губам кран и без предисловий нажал на ручку. Пиво горькой жижей моментально стекло вниз и чуть не плеснуло в лицо. Ханбин плотнее сжал трубку губами и заставил себя не открывать глаза. Бобби в буквальном смысле контролировал, как он сглатывает, и иногда его пальцы осторожно, еле ощутимо сжимались, будто ощупывали его горло и пытались прочувствовать мимолётное движение кадыка на глотке. В эти моменты Ханбин почти захлёбывался и сгибал ноги, которые выпрямлял обратно Рой, и всячески хотел уйти от прикосновений. Одновременно ему это очень не нравилось и придавало драйва, но последнее он списал на резкий выброс алкоголя в кровь — ведь никому не могло понравиться, когда другой человек держал за горло. Голова раскалывалась, словно её накачали воздухом и собрались взорвать, руки слабели, и только за счёт поддержки он смог дотянуть до десятой секунды, иначе бы сдался уже на второй. В ушах били колокола, которых здесь подавно не было, и, когда Ханбина отпустили, он закатил глаза и попытался шагнуть вперёд, поправляя на себе худи как готовящаяся к выходу на подиум модель. — Я в порядке, — сделав пафосный жест рукой, он вынес ногу, но вдруг потерял равновесие и бревном полетел на землю, вмазываясь лицом в неостриженный газон. Итан истерично смеялся над ним до тех пор, пока его лицо не раскраснелось, и не сразу предложил свою помощь. Бобби, сильно сжав дрожащие от смеха губы, дотащил его за шкирку к креслу, пока Ханбин усиленно пытался напрячь ноги и заставить их идти, а не ползти по земле, и заботливо вытер своим рукавом грязь с его щёк. Ханбина откровенно тошнило, пиво забилось во всех порах и плескалось в желудке, вызывая желание вытошнить всё обратно и больше никогда не подходить к кегам. Как ни в чём не бывало, игра продолжилась, но Бобби свезло не попасться на 11 секунд. Ханбин еле дождался момента, когда все перебрались домой, и опять повис на Бобби, чтобы он доставил его в тёплое уютное помещение без мошек и мух, как консьерж доставляет чемоданы в номер. Комната Шона была устлана плакатами с журналов со звёздами и прочим хламом, который забивался, стоило семье до предела обложить кладовку. Большой удобный календарь был прибит к левой стенке над одноместной кроватью, стикеры всех цветов радуги кочевали по вертикальным поверхностям комнаты и осыпались по полу, прилипая к ступням. В телевизоре мелькала Скалли, Рой с Лином играли в шашки кукурузными кольцами на шахматной доске, а Шон медленно резал яблоки, которые утаскивал Трэвис. Бобби опирался спиной о подлокотник большого дивана, Ханбин уселся у него между ног за неимением свободного пространства. Итан, занявший большую часть дивана, уже спал и негромко храпел, подмяв под себя подушку с Беном Теннисоном. — Так когда мы будем переигрывать с Гончими? — голос Бобби раздался над ухом, и Ханбин откинул голову назад, чтобы прижаться в чужой груди. Он не чувствовал себя пьяным, но тело переставало функционировать, занося его на поворотах. Лин хрустнул кольцами, съев пешку Роя, и продолжил строить стратегию, с которой побеждал уже третий раз подряд. — Недели через две, чуть меньше, — Шон подцепил яблочную шкурку и кинул в стеклянную посуду, принимаясь за следующий плод. — Знай, бро, что в следующий раз ты так расслабляться не будешь. — Он произнёс это спокойно и с расстановкой, но у Ханбина поджались пальцы ног от того смысла, который он вложил; всё в этой фразе было идеально и выверено: и интонация, и способ донесения, таким непринуждённым способом, как не смог бы сказать никто в этой комнате, кроме него, и это делало его в глазах остальных бесконкурентным капитаном. Но на Бобби эти слова не подействовали, словно он родился с иммунитетом на угрозы и предостережения, и он расслабленно пожал плечами. — Я в запасе, ни больше ни меньше. На экране кого-то сбили машиной, и Шон отвлёкся. Бобби зарылся носом Ханбину в волосы и спустился к виску. Услышав чужое ровное дыхание у самого уха, Ханбин повёл плечами и поднял глаза, глядя на него с перевёрнутого ракурса. После кеги Бобби окучивал его как медсестра новорождённого и был готов даже понести на руках, но Ханбин упрямился до последнего и из того же упрямства залез ступнёй в стоящее на кухне ведёрко с вареньем, оставленное бродить перед консервированием, когда захотел без помощи других выпить воды из стакана. Прыгая на одной ноге, он быстро вымыл её в раковине и спрятал следы преступления, пока никто не видел, пусть на это у него ушло в три раза больше времени, чем обычно. Ханбин посчитал заботу Бобби достойной похвалы и, высунув руку, смятую между их телами, почесал его по груди, как чешут пса, который послушно принёс кость. Бобби его благодарности не оценил и получил за это локтём в бок. Трэвис обернулся на них, но ничего не сказал, как и за всё то время, что был здесь. Ханбину его молчание показалось странным, но он не придал этому значения. Вскоре внизу характерно потянуло от количества выпитого спиртного, и он быстро освободился от рук Бобби, которые, как замок на двери, сцепились у него перед лицом и ограничивали движения. — Ты куда? — шепнул Бобби, чтобы не прерывать всех от просмотра сериала, и встал следом, отряхивая абсолютно чистые джинсы. — В туалет. — Ты хотя бы знаешь, где он находится? Ханбин, чувствуя дежавю, качнул головой и попридержал ответ «Дойду сам». Потому что что-то ему подсказывало — Бобби навяжется за ним. И он не подвёл, когда с готовностью шагнул к двери, берясь за руководство мини-походом во двор. Часть сада, принадлежавшая стороне Шона, не была огорожена ни калитками, ни хотя бы плитками, и соседи могли спокойно перемещаться с одного дома до второго без нужды обходить по касательной. Ханбин не нашёл ни одной звезды на небе, даже луна скрылась куда-то от их глаз, словно готовила площадку к настоящему концерту, от которого потускнеет даже северное сияние. Дикий газон, на котором он недавно валялся лицом вниз, был весь усыпан сорняками и длинными стеблями, которые никто не хотел выщипывать и вырывать. Бобби, натянув на ноги шлёпки Шона, вдохнул ночной воздух и пошёл по бетонному покрытию вправо, к лужайке соседей. Территории отличались как небо и земля: если семью Шона не волновал внешний вид сада, то их соседи обчистили землю так, словно на следующий день к ним должен был прибыть заморский посол с важным поручением. Угрюмый соседский гном, с которого уже облезала краска в области старого лица, достигал колена Ханбина и охранял сторону в окружении таких же, но поменьше размерами и более улыбчивых. Бобби скрипнул деревянной дверью туалета, заглянул внутрь и захлопнул обратно, закрывая воротом толстовки себе половину лица, словно кто-то бросил в него дымовую шашку. — Дерьмово, — громко констатировал он и повернулся. Ханбин в это время пристально изучал гномов, которые смотрели на него чуть выцветшими большими глазёнками, и про себя отметил, что с такой пугающей охраной точно бы не сунулся в чужой сад, даже если бы там росли самые вкусные фрукты. Бобби встал рядом, и вместе они проторчали ещё с полминуты, глядя на гипсовые фигурки как на показ новой линии эксклюзивной одежды. Бобби не выдержал первым, потому что он никогда не молчал долго. — Там всё завалено отходами, без спецодежды даже не проберёшься. — Прям завалено? — Ханбин сам струсил идти к туалету, от которого несло не столько помоями, а какой-то пугающей аурой, будто там поселился призрак и мог выскочить, как только он зайдёт внутрь. Он не жил в деревне и был сыном богатых родителей, поэтому такая антисанитария заставила его наморщить нос и отбросить туалет из подходящих вариантов прочь. — Чёрт. — Ты сильно хочешь? — Ханбин хмуро взглянул на Бобби и кивнул. Тот сложил руки вместе, словно собрался очищать территорию от зла, но больше ничего не сделал. Ханбин посмотрел на главного гнома, и сумасшедшая идея врезалась ему в голову как мяч днём в Бобби. — Давай… — волнительно начал он, и его ладони даже вспотели от того, что ему предстояло сказать. В груди затрепетало детским чувством, какое было только на самых отпетых пакостях, когда они летом притащили в его особняк ящерицу и пытались сделать ручной зверушкой, приучить прыгать через горящее кольцо и делать прочие цирковые трюки. Её притащил Бобби, который любил шататься по пустырям и отлавливать самых красивых, чтобы потом распродать сопливым девчонкам в тётиных банках для соления, а идея отмыть и сделать домашним питомцем пришла уже к Ханбину. Ящерица не продержалась и дня, потому что она сбежала от них и залезла в мусорный пакет, который выкинула их служанка, но Ханбин навсегда запомнил это ощущение. Он потянул Бобби за рукав и наклонился к его лицу, которое сразу же стало серьёзным и заинтересованным. Услышав интригующее, как горящая скидка на дорогую стиральную машину, предложение, Бобби кивнул самому себе и блудливо улыбнулся. — Это очень тупо, но окей. Окей. Ханбин с вызовом расстегнул пуговицу на брюках, и Бобби зашумел пряжкой ремня, быстро дёргая на себя, словно они сейчас соревновались за первенство в братстве. Ханбин бы соврал, если сказал, что не ощутил облегчения, когда Бобби согласился и не стал подначивать. И он был абсолютно искренен, когда пообещал после того, как они отольют гному прямо на лицо, его помыть. Взяв шланг и покрутив воду, чтобы она полила сильнее, он подошёл к фигуркам и вдарил ледяной водой им прямо в искусственные тельца, не забыв помыть и свои руки. Его обувь, вся измазанная в грязи, теперь была непригодна для ходьбы, и та же участь пала на штаны, которые Ханбин окончательно прикончил, вытерев об них мокрые ладони. — Сколько обычно дают за такое? — он обернулся. Бобби опёрся о кирпичную стену и копался у себя в карманах, и на чужой голос среагировал с опозданием. — За хулиганство? — он резво сорвал защитную упаковку с пачки сигарет и открыл короб. — Как минимум общественные работы на пару недель. — Ты собрался держать сигарету в руках, которыми держал член? Бобби остановился. Поняв, что к чему, он засмеялся и выронил сигареты. Две из них выпали из пачки, пока он, пьяно шатнувшись, поднимал её, и остались лежать на сырой земле. Ханбин подошёл ближе, встал у Бобби перед лицом и встряхнул ещё немного мокрыми руками. — Тогда подкури мне, — Бобби вскинул голову и взглянул свысока, протягивая пачку с зажигалкой. Ханбин вырвал её из чужих рук, отряхнул от пыли, будто вытащил раритетную статуэтку и готовил к выставке. Вытащил сигарету, кинул пачку Бобби обратно и приставил к губам, щёлкая зажигалкой, но сам курить не стал и, когда огонь коснулся кончика, обхватил двумя пальцами и протянул. — Кури. До последнего ему не хотелось верить, что у Бобби хватит наглости закурить. Но когда он лениво оттолкнулся от стены, сунул руки в карманы и обхватил сигарету, Ханбин перестал улыбаться. Чужие губы невесомо коснулись его пальцев, словно поцеловали, а потом Бобби отстранился и пустил носом дым в сторону. Толкнув язык в щёку, Ханбин шагнул ещё ближе, как будто собирался вдавить голову Бобби в стену, и вскинул руку вновь, когда к нему потянулись. Бобби смотрел ему прямо в глаза, щурился, когда смог полз по его лицу вверх, и нарочито медленно затягивался, делал это со вкусом и искусностью, будто дымил редкой маркой сигары. Его губы, ещё не восстановившиеся после драки, на которых держалась корочка после самой большой раны, сжимались и заставляли кончик сигареты зажигаться красноватым свечением, и если это не было красиво, если это не был какой-то новый и неуловимый, не зафиксированный кистями художников вид искусства, то Ханбин не знал, что это было. Он не вынес напряжения, от искр которого что-то кололо тупым ножом в области живота, и закурил сам, обламывая Бобби от очередной затяжки. — Никогда не раскуривай с пидором, — Бобби опустил взгляд на протянутую ему сигарету и обхватил её зубами, дёргая на себя. Пальцы Ханбина послушно ослабили хватку, и он заметил, как они задрожали в плохом освещении с крыльца. До комнаты Шона, в которой все досматривали первый сезон Секретных материалов, его разделяло два десятка метров, две бетонные ступеньки, два защитных замка входной двери и два поворота по коридору. И самой первой и основной преградой, наверное, стоял Бобби, которому он подавал сигарету покурить, словно засовывал ложку с желейной массой старику в больнице, оказывая помощь нуждающемуся и бессильному, которым Бобби бы точно не стал, даже если бы действительно лишился рук. — Это ты так тонко намекнул? — Ханбин со злости за попранную гордость схватил Бобби за челюсть, и тот почему-то совсем не удивился. Его вообще не волновало, когда кто-то из его личного окружения хватал его за голову или бил в грудь, но срывался с цепей, стоило чужому человеку хотя бы коснуться. В этой двойственности ощущений, держа Бобби за его крепкую челюсть, о которую можно было бы ломать ледяные глыбы, Ханбин нашёл себя на своём месте и не хотел покидать этот остров комфорта, в который залез по самые уши. Бобби пыхтел с сигаретой между губ, никуда не уходил и смотрел прямо в глаза вообще без каких-либо намёков. Только он вытащил руки, Ханбин сразу же отбил их от его лица и сам взял сигарету, от которой остался только фильтр и пепел. — Я в общем. На будущее. — Выдохнув дым, произнёс Бобби и завёл руки за голову, показывая, что не касается пальцами волос. — Если тебя поймают за таким, проблем не оберёшься. Ханбин потушил сигарету в опасной близости от уха Бобби и проигнорировал его картинный вопль. — Не обязательно учить меня всем премудростям жизни. — Ты достаточно рисковый парень, чтобы я беспокоился по этому поводу, — Бобби качнулся, когда отжившая своё сигарета мелькнула у него перед глазами, и запутался в ногах. Схватившись руками за стену как за оплот защиты, он восстановил равновесие и склонил голову набок. Он знал, почему ему нравилось так глупо острить, но также и знал, что чужое лицо, которое сейчас насупилось и стало запальчивым, пренебрежительно скривится, когда узнает. Ханбин не был опасным лично для него. Его натуре можно было доверять и спать спокойно, не боясь утром проснуться в подъезде без денег и ключей от собственной квартиры. И в совсем редкие моменты, где градус дозволенного заходил за жёлтую линию и кипятил воздух, доводя до опасных испарений, в области желудка стягивался крепкий жгут, когда чужие чёрные глаза переставали блестеть на свету и становились совсем мутными. — Я не собираюсь курить с пидорами. Я вообще ни с кем не курю. — Ханбин выдавил это из себя, словно вырвал сердце и подал ещё бьющийся орган, делая последний вздох перед смертью. Уголок губ Бобби нервно дёрнулся, и его лицо разрезала двоякая улыбка, в которой не поймёшь, рад был он это услышать или готовился ко всему что угодно на свете, только не к этому. Прямо как он, когда услышал весть о приезде отца. — Тогда всё круто. Бобби снова хотел поднести руки к лицу, но Ханбин вскинул свои, больно щипая по голым запястьям. На него шикнули, и он попытался сбавить резкость, возникшую в нём после воспоминания об отчем доме, обхватив чужие руки. Бобби держал их внутренней стороной ладони вниз, словно ждал смыкающихся наручников. Ханбин провёл пальцами по выступающим венам, задрал рукава повыше. Он был трезвым, отвечал за каждое своё действие, но они всё же становились свободнее обычного и уже не атаковались лишними мыслями. По большей части их и не было. Поэтому Ханбин, не имея никакой другой цели, кроме как вжаться в чужое тело и бесплатно погреться, поднёс руки к груди Бобби и медленно, даже заторможено провёл ими вниз по подтянутому торсу, ощущая через толстую ткань, как напрягся под его пальцами пресс. Лицо Бобби оказалось совсем близко, и он требовательно боднул Ханбина в лоб, чтобы на него подняли взгляд. Когда Ханбин это сделал, уцепившись за концы толстовки, из-под которой выглядывала белая футболка, как за закладку при прочтении, чтобы не забыть, на какой строчке остановился, грузное дыхание Бобби послышалось так близко, что с его выдохом у него резко свело внизу живота и учащённо забилось сердце. — Ты чего? — шёпотом, будто лишился голоса или испугался тишины, спросил Ханбин, сглатывая так тяжело, что эхо от его глотка до сих пор звенело в голове. Отчего-то его губы дрогнули, когда Бобби прикрыл глаза и вздохнул ещё раз. Его лицо в быстрый, как скачок пульса, миг стало беззаботным, все мышцы расслабились, разгладили складку между бровей и поджатые губы, и Ханбин захотел вернуться в этот момент, чтобы посмаковать его ещё немного, совсем чуть-чуть, чтобы непривычное выражение стало привычным и он мог с лёгкостью о нём позабыть. Но Бобби открыл глаза, растворил ветреный покой, словно Ханбину это померещилось, и теперь въедливая мысль надолго засела в мозгу. — А ты чего? — с хрипом, ниже на пару октав промычал Бобби, лениво шевеля губами. Ханбин не нашёлся, что сказать. Чужие руки оказались у него на плечах и придавили своим весом ближе к земле. Он шатнулся на месте и чуть не упал на Бобби, когда тот спокойно опирался на стену, а у Ханбина не было опоры вообще, и он еле держался на носках у края бетонной дорожки, чтобы не свалиться на газон назад. Под миниатюрным фонариком, освещавшим их лица, летали мелкие насекомые, иногда о стекло бились бабочки, пытаясь пробраться к свету, и стук их крыльев чуть отвлекал от грузящей, как опустившийся на район колпак, тишины. — Хотел погреть руки, — показательно забравшись Бобби под толстовку и ощупав оголённую кожу, Ханбин тут же пожалел, что не осторожничал, потому что его резко перестали держать за плечи. Потому что руки Бобби поползли к пояснице, подтянули к себе, и настоящее оцепенение сдавило все органы, когда он приподнял его худи, ударяя этим ниже пояса. Бобби не дал замяться ни на секунду. Укусив за верхнюю губу, он начал целовать намеренно осторожно, будто семенящими шагами подводил к границе, медленно провёл рукой по спине вверх и по-хозяйски оттянул широкую горловину худи от себя, препятствуя свободному вдоху. Ханбин чувствовал, как сильно Бобби прижимает его к себе, жмётся плотнее, вталкивая ногу ему между бёдер, но не мог перестать подставляться под поцелуи. Ему казалось, что он как-то слишком очевидно падает вниз, пока Бобби держал его и сдавливал его же воротом горло, которое потом сменила влажная рука, непрозрачно намекая, что собирается выбить дыхание из привычного ритма. Он целовал, но не насыщался этим, и покусывал его губы, доводя языком, облизнувшем нижнюю, до быстрого и стыдливого возбуждения. В штанах стало тесно, бедро Бобби, трущееся прямо о пах, распаляло и мутило сознание. То, с каким фанатизмом Бобби оглаживал своими пальцами ярёмную вену и поддевал подбородок, чтобы видеть лицо, пустило не одну кучу мурашек по телу. Ханбин заставил свои пальцы перестать нерешительно царапать чужой живот и, затравленно глядя в потерявшие сознательность глаза Бобби, расслабил его ремень на джинсах, хоть его никто не заставлял и не просил. Отчего-то он подумал, что это сейчас необходимо. Что если он этого не сделает, земля под ними обрушится. Пока он расстёгивал молнию на брюках, упёршись лбом Бобби в грудь и на время оборвав поцелуй, стыдливо пряча глаза, слыша учащённое дыхание и какое-то болезненное, ненормальное хрипение на выдохе, в голове успела пронестись целая кавалерия мыслей, хаотичных, сбивающих друг друга с ног, спотыкающихся на пути и хватающихся за всё, что попадётся. В слабом освещении взгляд всё же словил очертание чужого члена сквозь ткань белья, будто нарочно запомнил до мельчайших подробностей и деталей. Ханбин неспокойно облизал губы перед тем, как оттянуть резинку. Бобби весь напрягся, словно его кто-то ударил, и поменялся в лице, грубо сдавливая чужую шею и размыкая губы, которые от неожиданности не успели сомкнуться. Ханбин по инерции провёл костяшками по вставшему члену Бобби, вырвал из него нетерпеливый стон и открыл рот чуть шире, клянясь себе, что не задохнётся от крепкой хватки на горле. В доме Шон с Трэвисом прикончили все яблоки, Итан обнял подушку, Лин победил в пятый раз, пока у стены, недалеко от сада, Бобби упирался бедром Ханбину прямо в промежность и кусал его губы. Ханбин прекрасно знал, что у Бобби другие потребности, и двигается он тоже по-другому, что это не он и что ему нужно точно не то, чего обычно хватает Ханбину, поэтому сильно тормозил, ведя по его члену слишком медленно и сжимая кулак недостаточно тесно. Чужая рука отпустила горло, и с непривычной свободы у Ханбина сбилось дыхание, а затем снова, когда Бобби положил ладонь на его и сдавил, делая обхват совсем тесным. Когда у Ханбина всё-таки получилось подстроиться под ритм, Бобби двинул бёдрами и убрал руки, принимаясь задирать на нём худи. Холодные, очень грубые и неласковые пальцы коснулись дрогнувшего живота, изучили худые бока и поползли к рёбрам. Ханбин снова уткнулся лбом Бобби в грудь и плоским взглядом смотрел, как его кулак поднимается вверх по члену, размазывает по головке выступившую смазку и опускается вниз. Он не мог выбрать, было ему стыдно оттого, что ему залезли под худи и теперь нагло ощупывали, или оттого, как громко хлюпало у него между пальцев каждый раз, когда он вёл по всей длине. Казалось, этот звук слышали все, и сейчас Шон бы выбежал во двор и обнаружил их, или соседи вдруг решили выйти на улицу и заметили недвусмысленное движение его руки ниже живота Бобби. У него самого сдавали ноги и сдвигались колени. Бобби, пусть и был полностью погружён в ощущения внутри себя, на автомате водил по его телу руками, успокаивал, сам не зная, как волнительно действуют его прикосновения. Ханбин просяще, с какой-то зависимостью потёрся о его бедро, нерешительно толкнулся и сильно сжал кулак, а когда Бобби всё-таки среагировал и коснулся его ширинки, приглушённо застонал, оттягивая нижнюю губу зубами. Несмотря на уличный холод, он весь вспотел. Ему дрочили хаотично, вырывали принудительные стоны и не интересовались тем, как он себя чувствует и чувствует ли себя вообще. В движениях Бобби не было привычной заботы, он просто делал всё по-своему и иногда оставлял скупые поцелуи на шее, но Ханбин был в таком смятении, в котором не смог бы отличить чёрное от белого, и ему было просто хорошо, даже несмотря на то, что это был не его темп и раньше он получал удовольствие далеко не от таких касаний. Все его нервы натянулись до предела и могли лопнуть от перенапряжения, которое захлёстывало за пределами, стоило ему поднять голову и взглянуть на Бобби. Но он не мог перестать этого делать. Потому что каждый такой раз, стоило увидеть пустой взгляд, обкусанные губы с содранной раной и красные уши, по всему телу дрожью начинало блуждать дикое возбуждение. Он сам не знал, что действует на чужое сознание ещё хуже, и судорожно выдохнул, когда Бобби резко замедлил движение, надавливая большим пальцем на головку. Свободная рука Ханбина беспомощно царапнула его по груди, прося не оттягивать, но Бобби отказывался слушать и прекратил ему дрочить, вслепую ведя носом по его вспотевшему виску, словно погрузился в другое состояние, отличное от этого мира, и виснул где-то между холодной действительностью и нёгой, из которой не хотелось вырываться. Ханбин сглотнул и попытался заставить Бобби кончить, но его собственная близость к оргазму забила ему всю голову так, что даже пальцы не слушались. Он еле держался на ногах и жутко хотел коснуться себя и просто закончить со всем этим, чтобы избавиться от сладости в животе, от которой сейчас было только плохо, и потеряться в свете качающегося в воздухе фонаря, но почему-то не делал этого, а просто терпеливо ждал, когда Бобби насмотрится на него и проведёт своей горячей ладонью по члену вновь, заставляя обострённые чувства взмыть вверх. Он бы никогда не послушался другого человека, если бы ему поставили такой ультиматум, но что-то, произошедшее за этот необычный и полный пьянства день, надломило в нём природное упрямство. Ханбина всего трясло, и следом тряслись его руки, которые с трудом держались за толстовку Бобби, и, когда тот коснулся его вновь, Ханбин уже не смог держать глаза открытыми. Полностью опираясь на Бобби, он судорожно кусал губы и шумно дышал, сжимая липкими пальцами ткань до треска. С ног поднялась тяжёлая волна оргазма, и Ханбин, в беззвучном стоне разомкнув губы, кончил Бобби прямо в кулак, давясь вздохом. Опустошение пришло уже через мгновение, оставив целую тёмную дыру в области живота, которую было нечем заполнить. Ханбин онемевшими пальцами помог Бобби, а потом просто уткнулся ему в шею, слыша умиротворяющее дыхание у виска. У него не оставалось сил даже натянуть штаны, он только слышал, как отбивает сердце Бобби возле уха и как он судорожно втягивает носом ночной воздух. В голову первой мыслью пришёл вопрос, как они выглядят сейчас со стороны, но так и не получил нервного отклика. Пустота ещё зияла внутри него, словно чего-то не хватило до полной завершённости, и в этот миг запачканные руки Бобби дёрнули его за подбородок. Ханбин вскинул голову и встретился с ним глазами. Лучше бы он крупно поссорился с Бобби, но только не испытывал на себе его осознанный взгляд, взгляд после оргазма, самый чистый и прозрачный, какой у него только был за всё время их общения. То, как резко отрезвел Бобби, испугало, и Ханбин застыл на месте, моментально позабыв обо всём. Ему вдруг стало невыносимо холодно. Плечи сами зябко дёрнулись, а в груди словно сорвалась длинная нить, державшая до этих пор что-то грузное. Сердце Ханбина пугливо замедлилось, перестало шумно биться за рёбрами, и ожидание худшего больно кольнуло внутри.