dextromethorphan

Ханбин вывернулся сразу же, когда почувствовал, как атмосфера начала меняться. Вместе с изменениями заворошилось и что-то в желудке, там, где все сомнения топились тяжёлым алкоголем, где не должно было быть свободного места для незнакомого ощущения. По крайней мере, Ханбин думал, что успел с этим справиться, но в итоге лишь поставил ещё один кирпич на шаткую конструкцию над своей головой, рискуя умереть под валом нависающих проблем. Когда он толкнул каменные плечи, он не почувствовал ни рук Бобби, от неожиданности сильно оцарапавших худые бока, ни его неловкого движения головой вперёд перед этим, ни взгляда, поначалу изумлённого, а потом нервно сосредоточенного, пристально изучавшего сложно читаемое лицо напротив, будто это поможет узнать все ответы на мелькающие на дрожащих ресницах вопросы. Не почувствовал Ханбин и того, как в чужие лёгкие с опасным свистом резко набрался воздух, предвещая плохое, как Бобби очень долго смотрел ему в глаза, никак не получая ответного взгляда, как он напряжённо сощурился, сжимая кулаки, а потом вдруг встряхнул плечами, словно отказался от затеи что-то сделать, опустил глаза и нахмурил брови, не двигаясь с места. Но и не пытаясь подойти вновь. Тело Ханбина задрожало так, словно его подвесили головой вниз и били в солнечное сплетение. Ему даже показалось, что кровь заполнила всю ротовую полость, потекла в горло, упрямо заскреблась по судорожно сжимающимся стенкам. Что именно из-за этого он не смог выдавить из себя и слова, — они попросту не шли — то ли не хотели, то ли их просто не находилось. Зато чувств хлестало в избытке. В окружении холодных кирпичных стен дома и мелких соседских заборов было темно, везде было темно, где-то издалека доносился гул проезжающих машин, но ни этот звук, ни биение бабочек о стекло лампы не спасли Ханбина от подступающей тревоги, предчувствия, что что-то должно было произойти и это оно вмиг было обрушено чьим-то неправильным действием, не тем взглядом, не тем касанием влажных пальцев к тёплой коже, не тем дыханием в открытую шею. Он скорее ощущал, чем видел чужое присутствие; скупой свет с крыльца ничуть не помог очертить не особо внушительный, но излучающий сейчас опасность силуэт. То, что Бобби стоял напротив и тяжело дышал, было таким же однозначным, как и то, что Ханбин минуту назад слепо водил руками по его спине, сминал в побелевших кулаках плотную ткань толстовки, тут и там оставляя свои следы, и толкался бёдрами, шипя что-то невнятное в плечо, за которым можно было спрятать красные пятна на щеках; что это всё не произошло случайно. — Дегенераты! Дегенераты! Ханбин резко открыл глаза и подавился слюной. Воровато оглянувшись по сторонам, он грубо вытер рот рукавом измятой рубашки и с огромным усилием разлепил слипшиеся ресницы, пробуждая тело ото сна на неудобной скамейке, пока Хару со счастливым лицом выкрикивал на полупустой площадке маты на японском, маскируя их для незнающих язык под восторженные вопли. Пара, прокатившаяся мимо на роликах, усмехнулась и отвлеклась на Хару, вновь возвращаясь к милым воркованиям и поцелуям. Ханбин со вздохом схватился за гудящую голову и облокотился о своё колено, сквозь прорези между ресницами наблюдая за тем, как Хару разгоняется с места и короткие две секунды катится без тормозов, а затем также резко останавливается и повторяет снова. Надоедливый сон, не очень сходившийся с действительностью, не оставлял Ханбина в покое. Он прерывался или раньше, или чуть позже, но не хотел подходить к концу. Спустя секунду после произошедших событий Бобби обычно начинал раскрывать рот и что-то спрашивать, и в этот момент уши Ханбина забивались, он упорно ковырялся в них, но не мог ничего расслышать, а Бобби заглядывал ему в глаза и продолжал упоённо говорить не переставая, до тех пор, пока или кто-то не вырывал Ханбина из сна, как сейчас, или он сам медленно не приходил в сознание. В остальном всё начиналось идентично: во сне он отталкивал Бобби, чувствовал, как чужие ногти оставляли красные борозды под рёбрами, молчал, слыша надоедливые машины и бабочек, а затем обречённый выдох — и больше ничего. Ханбин помнил только то, что следующим утром после попойки обнаружил себя в своей постели выключающим будильник на телефоне, но никак не где-нибудь ещё, например, у Бобби под боком или придавленным ногой Шона в его спальне. Он оказался в своей комнате, в общежитии. Он даже понятия не имел, что последовало после того, как Бобби поднял на него взгляд. Был ли его сон правдой или выдумкой, что вообще произошло в ту ночь и как она закончилась; как Ханбин дотащился до общежития и даже додумался снять с себя запачканную одежду. Когда, проснувшись полностью и натянув домашние штаны, он взял толстовку в руки, желание вернуться в постель и потеряться в сновидениях пересилило всё остальное. Потому что он увидел то, чего так боялся, — белёсые следы в области ниже живота, помятости на боках; но самым худшим был запах. Пива, сигарет и одеколона Бобби, и ни намёка на его собственный. Его мутило, качало на месте и шатало из стороны в сторону, пока он комкал грязные вещи, раскиданные у кровати, и запихивал всё в пакет, чтобы сунуть в стиральную машину и забыть об этом на время. Струи прохладной воды в душевой ничуть не облегчили похмелье, в печени кололо так, словно он проглотил коробку иголок. Запах Бобби не вымывался. Ханбину мерещилось, что его волосы пахнули им, что его шея, обкусанная и неуклюже зацелованная прошлой ночью, горела следами зубов, что даже в кончики пальцев втёрся запах чужого тела и никак не собирался сходить. Все эти дни ему снился один и тот же сон, — в постели, на скучных лекциях по финансированию, на сиденьях стадиона во время физкультуры, даже на стычках с Грегором — везде виделось лицо Бобби, такое нереально серьёзное и надсадное, что от одного только несуществующего взгляда Ханбину хотелось выстрелить себе в глотку и больше так не мучиться. Подточив Хару к тому, чтобы он пропустил последнюю пару, и, утащив его на площадку, где за неплохую цену можно было кататься на роликах, Ханбин понимал, что даже такая форма сублимации не поможет избежать неизбежного. Он сидел на скамейке и иногда двигал ногами, сунутыми в огромные двухколёсные ролики, слышал, как громко Хару посылает всех окружающих и заливается скрипучим смехом, и не думал о том, что его деньги, потраченные на прокат роликов, прямо сейчас летят по ветру зря, потому что за час он даже не попробовал откатать хотя бы метр. Все его мысли, не строившиеся в единую композицию, как ломанные фигуры тетриса или разноцветные кубики Рубика, как потерянные куски паззла, занимались только одним событием, и оно было настолько важным, что без вопросов ставило всё остальное на второе место. Ханбёль звонила позавчера и с напряжением в голосе сообщила, что они с отцом вылетят вечером. Ханбин промолчал и сбросил вызов, поелозил пальцем по разбитому экрану, который никак не мог сдать на ремонт, и упал лицом в недописанные конспекты, проведя в мёртвой позиции половину ночи, пока не затекла спина. Ханбёль звонила сегодня и сказала, что они должны встретиться вместе в каком-то ресторане на пересечении каких-то улиц неподалёку от Манхэттена. Ханбёль сказала, что отца не будет на их ужине, но Ханбин прекрасно знал, что это очередная ложь, лишь бы он не смог убежать от встречи с ним, раз был в силах игнорировать звонки несколько недель. Ужин был назначен в 9, сейчас шёл третий час дня и, чем больше Ханбин размышлял, пойти или не пойти, тем сильнее в кожу вгрызались совершенно посторонние мысли. —  — Смотри, что у меня есть, — Хару с писклявыми звуками, отдалённо похожими на торжественные фанфары, порылся в сумке и вытащил блестящий билет размером с ладонь. Ханбин провёл пальцами по гладкой, лаковой поверхности, обвёл обсыпанные золотом буквы «Приглашение на вечеринку в братстве» и взглянул на время: 19:30, в главном доме братства. — Погоди… — с сомнением посмотрев на билет ещё раз, Ханбин перевёл взгляд на Хару и обратно. — Ты что, вступил в братство? — Долгая история, — нарочито небрежно махнув рукой, Хару подождал ровно секунду и взорвался речью. — Но ты хочешь узнать, я уверен! Короче, иду я такой смотреть свой рейтинг, ты же смотрел свой рейтинг, ну так вот, иду я смотреть, и тут я на первом месте в нашем факультете по успеваемости, лучший из лучших! И такие идут два парня в футболках братства, ну, знаешь, те самые, которые с Каппа-Омега, и вот они такие расталкивают всех, спрашивают — кто такой Катсуки Хару? И я такой думаю, неужели опять им что-то не нравится? Выхожу такой вперёд, это я, говорю, и они такие начинают жать мне руки, жест у них такой, вот знаешь, — Хару взял ладонь Ханбина и положил два пальца выше, чуть прихлопывая сверху, — руку протягивают, а потом бьют по тыльной стороне и только потом пожимают, все эти братские заморочки, и они такие, мол, вступай к нам в братство, нам нужны толковые парни и всё такое. И я такой думаю, что все меня теперь станут уважать и приглашать на вечеринки, и вот, спустя неделю после вступления они зовут меня на братское собрание и вечеринку! — Это же опасно, — Ханбин выдернул руку из захвата и постучал по гладкому столу, чуть не задев чашку с кофе, к которому ни разу не притронулся с тех пор, как они с Хару ушли с площадки. Не зная никакой другой кофейни, качеству которой можно было бы доверять, Ханбин потащился в «Coffee Bar» и поймал Салливана на его смене, заказав привычный латте просто потому, что последние дни были так сильно переполнены сомнительными экспериментами, в которых болезненно часто мелькало имя Бобби, что ему нужна была хоть какая-то типичность в ритме жизни. Хару глушил уже третий американо и рвал сладкие булочки, которые купил для двоих, но в итоге ел всё сам, не особо интересуясь самочувствием собеседника по этому поводу. Да и вряд ли это требовалось. — Что опасно? — Братство. — Чем опасно? Ханбин потупил голову и уставился на медленно лопавшиеся мелкие пузыри в своём латте. Для него причина была очевидной, и настолько очевидной, что преобразовать её в слова оказалось неожиданно трудно, и поначалу он не смог подобрать нужных фраз, жуя губы. — Ну, денежные взносы и испытательный срок… Да и в этом братстве полно спортсменов, которые часто дерут с нас деньги. — Ты про это… — Хару заказал ещё американо и вытер рот салфеткой, кидая её в пустую чашку. — Всего лишь 200 $ в месяц. У них самый маленький испытательный — 2 месяца. Я уверен, что продержусь. Зато когда вступлю, буду там жить, пить и развлекаться с черлидершами. Они сказали, что если что, будут сдавать за меня экзамены! — Всего лишь… — оглядев помещение кофейни печальным взглядом, Ханбин подпёр подбородок кулаком и надул губы. Клиенты брали кофе на вынос, шурша бумажными пакетами, Салливан за стойкой с сонливым видом протирал стеклянные стаканы, и в защищённое постоянным жужжанием Хару поблизости сознание было тут же сокрушено случайной, но очень навязчивой ассоциацией. Ханбин вспомнил стаканы, такие же стеклянные и высокие, из своего сна, и виски тут же болезненно загудели, словно за неделю его организм не успел полностью вывести хмель и вернуться к нормальной работе. Перед глазами закружились кожура от яблок, блеск ножа в руках Шона, Скалли на идеально вычищенной плазме телевизора, нос Бобби, щекотно ткнувшийся в сонную артерию, его руки в замок перед грудью, упавшая на землю сигарета и уничтоженное лаковое лицо дворового гнома, облитого водой. От всего этого в теменной части стало так больно, что Ханбин, даже не морщась на холод кофе, выпил всё залпом и увёл из-под носа Хару последний кусок булочки, словно закусывал коньяк лимоном, а потом уставился на принесённый американо и, терпеливо выждав ухода официанта, выпил его тоже, игнорируя возмущённую ругань. — Ты чего? — закончив с оскорблениями, которые на этот раз Ханбин не смог перевести, Хару свёл брови к переносице и поддел очки средним пальцем, на этот раз задержав их там дольше обычного. — То сидишь, размазывая сопли, то пьёшь с таким лицом, словно тебя бросила девушка. — Отдай мне билет. — Проигнорировав последнюю часть, припечатал Ханбин и не сразу понял, что сказал. Когда смысл слов дошёл до него, он резко пожалел, что распустил язык. Судя по расширившимся глазам Хару в заточении квадратных очков, думал так не он один. — С ума сошёл? Это моё братство! Вступай сам и выпрашивай билет. Было некуда отворачиваться. С одной стороны, у Ханбина уже была забита встреча с семьёй. С другой, вечеринка начиналась раньше, и напиться до беспамятства в этой ситуации хотелось куда больше, чем удавиться устрицами под замораживающим все внутренности взглядом отца. Сдвинутая чашка напоследок скрипнула, прежде чем оказаться у края стола, и спустя несколько манипуляций перед Хару кривым рядом сложились четыре купюры по 50$. — За первый взнос, — опередил предстоящие вопросы Ханбин и порылся в кошельке, находя только деньги на три проезда. — Пожалуйста, одолжи мне билет. Мне очень нужно попасть на эту вечеринку. Очень нужно. Мой отец приезжает сегодня, и я не хотел бы сидеть перед ним в трезвом виде. Это очень важно. Хару впервые за их долгую встречу замолчал. Но он не откинул деньги. С трудом смягчив свой голос, Ханбин замаслил просьбу парой пустых обещаний и доверительно опустил голову, заглядывая в чужие глаза. Уцепившись за установленный зрительный контакт, попытался сделать взгляд наиболее располагающим и провалился, когда Хару фыркнул, презрительно качая растрёпанной головой. — Выглядишь как идиот, — он быстро хлопнул по купюрам и сдвинул их к себе, складывая в карман брюк. — Уж передо мной можешь не изображать хорошего парня, я знаю, что ты тот ещё отморозок. — Я нормальный, — Ханбин неоднозначно пожал плечами и криво ухмыльнулся, когда получил билет в руки. Для Хару это было первым грандиозно-разрушительным событием в его скучной студенческой жизни, всего лишь не последняя вечеринка с текущим по горлу пивом. Для Ханбина картина несильно отличалась, но к этому прибавлялась возможность обосновать своё бегство от встречи с отцом и все бегства в целом. Пригласительный билет стал проблеском универсальных отмазок практически к любой ситуации и, держа его меж пальцев, Ханбин чувствовал необъяснимый подъём сил, словно энергия фальшивого золота на объёмных буквах передалась ему сквозь плотную бумагу. — Ну, нет, — Хару со смешком огладил бок пустой чашки и сложил руки как прилежный ученик, вытянув спину. — В библиотеке ты притворяешься тупым и что-то вечно думаешь в своей раменной башке, а потом я вдруг слышу, как ты дрался в кровь с самим капитаном команды по американскому футболу! Даже те, кто отжимают у нас деньги, пугают меня не так сильно, как ты иногда. — Серьёзно? — билет поблёскивал на солнце, умоляя себя сжечь, но Ханбин сдержал порыв пиромании и улыбнулся, впитывая странные комплименты по отношению к своей персоне от самого неожиданного человека. Хару никогда никого не хвалил, любое благодарное слово из его уст звучало как литр помоев с пятнадцатого этажа, а сейчас он говорил с минимальным содержанием сарказма и даже понизил тон до заговорщицкого, выдыхая последние слова в поверхность стола, который был единственной преградой между ними. Не будь его, он бы вряд ли стал искренничать. — Я уже жалею о том, что продал тебе билет. Заткнись и сваливай отсюда, пока я не передумал. Но я надеюсь, что у тебя была достаточно весомая причина, чтобы так поступить!.. Ханбин провёл пальцем по краю билета и тихо шикнул, когда порезался. Резкий прилив боли ненадолго отвлёк от суеты, но мысли разбежались по углам лишь на короткий промежуток времени, вскоре возвращаясь, соприкасаясь с тёплой кожей и зарываясь в коротко стриженные волосы. Которые всего пару ночей назад сжимал Бобби, неумолимо оттягивая шлёвки джинс ниже и ниже. — Достаточная. —  — Первая полоса экзаменов! — Халявные баллы! Двадцать пластиковых стаканчиков вмялись друг в друга и пролили пиво по рукам хозяев. Глава братства, Дэниел, отхлебнул первым и взмахнул рукой, позволяя выпить остальным. Выпотрошенные конфетти подметали устланные коврами богатой расшивки полы и прилипали к влажным подошвам кед. Особняк братства выглядел как один большой хаос, пестривший развешанными под невообразимыми углами плакатами и распиханными по всем крючкам флагам Америки. Ханбин почувствовал странную тоску по дому, когда провёл кончиками пальцев по шелестящей дешёвой ткани, но не стал признавать, что от встречи с отцом ему станет чуточку лучше. Даже наоборот. Все свободные комнаты с кроватями уже были заняты целовавшимися парами, и в темноте было невозможно отличить, кто какого пола с кого стаскивал футболку или расстёгивал пуговицы на брюках. Это было обычное дело, которое хотел провернуть и Хару: поймать кого-то симпатичного в толпе пьяных студентов, слетевшихся с разных штатов и факультетов, и извернуться, чтобы потом заглянуть под юбку. Так делал Джин, так делали Шон с Трэвисом, может, так делала Ванесса, и так наверняка делал Бобби. Ханбин знал, что выкручивал самому себе кости возрождением свежепохороненных воспоминаний, но не мог не сравнивать, не думать об этом, и ещё совсем чуть-чуть — о чужих руках, ощупывавших впалый живот и волнительно спускавшихся к резинке белья. Даже если бы пришлось умереть и вспомнить последнее яркое событие, кроме этого ему больше ничего не пришло бы в голову. До этого исследовав особняк и отыскав чьи-то порванные сто долларов, Ханбин совершенно случайно наткнулся на знакомое лицо и уже не смог уйти отсюда просто так. Потому что Шелла Норман хлестнула конским хвостов кого-то у себя за спиной и не захотела оторвать от него глаз, ожидая чего-то, что знала только она. Ханбин коснулся шеи, сжимая заднюю сторону, и спрятал выглядывающий краешек пригласительного билета в карман своей толстовки, почему-то подумав, что Шеллу это может разозлить. — Что за чёрт? — повторила она и захотела скрестить руки, как делала всегда, имитируя грозную стойку, но пиво в левой помешало нагнать на их головы тучи. У Ханбина хватило сил только пожать плечами. — Привет. Глаза Шеллы чуть блестели. Был ли это эффект от ярких теней или просто природная слезливость, Ханбин не стал спрашивать. Команда черлидерш всё равно обращалась к нему как к пустому месту, и даже вопросы Шеллы становились обобщающими, будто она задавала вопрос всей куче студентов разной масти неподалёку от себя. Наверное, сама она не подозревала о такой очевидной вещи и сильно удивилась, когда Ханбин ещё раз пожал плечами и мягко оттолкнул её в сторону, проходя вглубь коридора в сторону гостиной, из которой доносились звуки, больше похожие на отчаянный рёв фанатов. — Стой, ты куда! — Шелла впилась пальцами в предплечье и выглядела ошеломлённой собственным поступком. Ханбин вздохнул, провожая взглядом непонятное мигание с гостиной, и вернулся на прежнее место. Он буквально мялся на пороге. В паре метров тяжело качалась забросанная куртками и бомберами вешалка, а прямо за спиной пускала лёгкий сквозняк входная дверь, окошко которой прятали плотные ажурные шторы, сшитые кружком рукоделия. Шелла не собиралась его отпускать, словно это стоило ей жизни. Подавив замешательство, она отпустила руку Ханбина и качнула стаканом, чудом не упав назад. — Тебя никто не приглашал. — У меня пригласительный билет. Для достоверности Ханбин вытащил билет и раскрыл перед лицом Шеллы. Но та не проявила благоговения. Отмахнувшись от него как от надоевших платьев, она опасно переставила ноги, будто ещё одно колебание воздуха, и она свалится назад, на дубовые лестницы. — Не нужен мне чёртов билет. Тебя никто не приглашал! Никто из наших не давал тебе пропуска. Ханбин взглянул на неё. Чувство несправедливости заполонило его сознание, и он впервые задался вопросом — что он сделал не так? Получал то от одного, то от другого, но никому не переходил дороги, и теперь даже капитан черлидерш тыкает ему пальцем, что здесь не его место. Будто ему с самого начала, просто в шутку, сказали, что он будет исполнять роль аутсайдера, а теперь это клеймо привязалось к нему и не хотело стираться, да и у остальных не возникало желания начать относиться к нему как к обычному невзрачному студенту. — Я пошёл, — не особо желая продолжать разговор, Ханбин попытался уйти во второй раз, и в этот же раз потерпел поражение. На миг ему показалось, что в глазах Шеллы проблеснул страх. Или это была просто игра теней. Но её рука снова отчаянно схватилась за его предплечье и потянула к себе, действуя в противовес всем ранним её выходкам. — Стой, ладно… — Шелла дунула на выбившийся из идеально прилизанной причёски локон и побегала глазами по окружающим. По качающимся движениям Ханбин понял, что она пьяна, и стиснул зубы, чтобы ничего не выдать. — Помоги мне дойти до дивана, окей? Ладно… В интриговавшей раньше гостиной сейчас не оказалось никаких примечательных деталей. Огромная комната со скрипящими половыми досками и уютным, но закоптившимся камином, который ждал рождественских посиделок, чтобы зажечься, с подушками, свалявшимися комьями по углам и подлокотникам диванов и кресел, ушитыми тем же кружком рукоделия то розами тонкими нитями, то просто классическими витиеватыми рамками коричневого цвета, с толпой не особо разумных студентов, разбросанных тут и там, исследовавших фотографии старших членов братства и просматривавших странную телепередачу, показалась Ханбину настоящим хаосом. Диван был уже занят, и Шелла громко простонала в нос, опираясь половиной веса на его плечо. Потом, увидев свободное кресло, она пригладила волосы и с щелчком поставила стакан на низкий столик, ранее эксплуатировавшийся для бир-понга. — Чёрт! — Шелла села и положила на бёдра большую подушку, принимаясь сдирать с себя неудобную обувь. Ханбин только сейчас понял, каким коротким было её платье и как, наверное, паршиво она себя чувствовала на каблуках. Но вскоре и эти неважные мысли ринулись прочь, когда Шелла со вздохом ткнулась носом в сложенные замком пальцы и какое-то время просто смотрела на Ханбина, не переключаясь с лица ни ниже, ни выше, но, в отличие от взгляда Бобби, в её взгляде не было ничего, что вселяло бы безосновательное напряжение. От этого он всё же не стал понятнее. Чувствуя нужду что-то сказать, Ханбин прикоснулся к груди и почесал себя под ключицей, вырывая из Шеллы невольный смешок, который она тут же закашляла, зачем-то вновь поправляя волосы. Больше она на него не смотрела, занимаясь разглядыванием блестящих ремешков на своей обуви, но в этом временном затишье тихой вибрацией ощущалось что-то, что было пока невозможно определить и преобразовать в слова. Ханбин только захотел вытащить телефон, как вдруг Шелла заговорила. — Что-то ты совсем не танцуешь, — она криво ухмыльнулась, мельком коснулась своих высоких скул и завела выбившуюся прядку за ухо. Ханбин незаметно вытер вспотевшие ладони о джинсы и от нечего делать дёрнул заусенец на указательном пальце, пытаясь не прыгать на месте от неловкости. — Не хочу. — Тогда зачем пришёл? Чёрт, парень, просто скажи, что тебя не подослал Грегор… От неожиданности Ханбин выдернул заусенец и тут же зашипел, втягивая палец в рот. Обжигающая боль временно перебила замешательство, смешённое с искренним удивлением, когда самое неожиданное имя, которое он только мог услышать сегодня, было произнесено самой Шеллой. Он попытался заглянуть в чистые синие глаза напротив, но не удостоился и доли того взгляда, которым его одаривали совсем недавно, и понял, что пропустил важный момент. Впрочем, он никогда не понимал девушек. — Зачем ему это? Шелла отразила его вскинутые брови и наклонилась вперёд, и Ханбин почувствовал себя странно, потому что уровень её глаз оказался на уровне его бедра. — Ты серьёзно? — она подвинулась обратно, и странное чувство отступило на задний план, но всё ещё тревожило сознание. Ханбин сам не понял, почему. — Мы недавно только расстались. Из-за кое-кого, и… — она распустила пальцы и бросила пустой, незаинтересованный взгляд в сторону ушедших с гостиной студентов. — Я думала, раз вы соседи, то он тебя подослал. Поэтому и спрашивала, что ты здесь делаешь… Я каждого предупредила, чтобы не пускали сюда его дружков. И каким-то образом ты оказался здесь. — Я взял билет у друга с параллели. — Испытывая необходимость раскаяться, Ханбин присел у ног Шеллы и ковырнул туго затянутые шнурки на кроссовках. Этим жестом он не хотел ничего усугублять, но Шелла заметно подобралась, вновь складывая руки замком на подушке. — Грегор не говорил о тебе, — соврал он, вспоминая чужое хвастовство об интимных похождениях, и не поверил, что сейчас сидит и защищает соседа, который на первых порах дырявил ему тюбик зубной пасты и обмазывал лицо ночью томатным соусом. Грегор, которого он помнил до недавнего времени, ни за что на свете не стал бы прикрывать Ханбина. — А кто-нибудь ещё говорил? — донеслось сверху, и Ханбин улыбнулся, различая в звонком голосе детское любопытство и лёгкую обиду, подготовленную заранее на случай негативных комментариев. — Никто, — отбрасывая в сторону каждую произнесённую Хару нелестную фразу, сопротивляясь желанию вернуться в общежитие и вновь подраться с Грегором за безосновательные истерики, замалчивая то, что он знает, что о Шелле думают его однокурсницы с потока на самом деле, пряча в себе всё, включая и непонятное ощущение при воспоминаниях о Бобби, Ханбин говорил дальше. Он сам не понимал, зачем это делал, но часть его не хотела видеть на светлом, чуть веснушчатом лице, ни разу не похожем ни на чьё-либо другое, огорчение. И он врал дальше, снося свои моральные ограничения большей ложью, которая, однако, не хваталась за его ноги и не тянула в болото. — Все хотят быть тобой. Ты хороший капитан. — Кто тебя так научил врать? Просто кошмарно, — Ханбин вскинул голову, и от неожиданности Шелла не успела отвести взгляда. Замерев так на какое-то время, они молча переглядывались, слыша издали приглушённые, отошедшие на километры звуки, топот ног, звон разбившегося стекла, чьи-то крики и вопли, и в тот момент, когда палец Ханбина залез в узелок шнурков, Шелла моргнула и повернула голову в сторону. — Я никому не нужная сучная капитанша. Вот ты…ты бы хотел встречаться со мной? — Я ни с кем не хочу встречаться, — распутывая шнурки, произнёс Ханбин, посвящая своим кроссовкам несправедливо много времени и внимания. Он бы вообще предпочёл остаться дома, но если бы это сделал, в одиночестве злость на отца сожрала бы его заживо. И он бежал от собственной суеты в тепло человеческого общения, понимая, что даже это не поможет. Потому что телефон в кармане начинал вибрировать всё чаще, отображая на плоском дисплее приближающееся к девяти время прежде, чем погаснуть снова. — Что за асексуальность…ты что, буддист? — Нет, — Ханбин попытался не смеяться, но дрожащая улыбка упрямо растянулась на лице, выдавая его с потрохами. Шелла пока не увидела этого и оставалась серьёзной. — А что тогда? Или ты по парням? Улыбка замерла и стала искусственной. Глаза Ханбина тут же потеряли веселье, и он повёл плечами, до красных следов растирая шею, не чувствуя боли от чрезмерно сильного трения оттого, что физический дискомфорт не значил ровным счётом ничего, когда в голове эхом множился один и тот же вопрос, произнесённый сотней непохожих на его голосов то с одной интонацией, то с другой. Ханбин отрешённо покачал головой. — Нет. — Может, у тебя на родине есть кто-то? — У меня никого нет, — Шелла опустила голову, и по этому движению Ханбин понял, что она ждёт от него развёрнутого ответа, предоставить который он не мог уже на протяжении трёх вопросов. — Я себя и так хорошо чувствую. — Я бы хотела себе надёжного парня… Который согласится выйти посреди ночи и прогуляться со мной по набережной. — Можно гулять с друзьями. — Нет! — Шелла вскинулась и вмяла кулак в подушку. Взволнованно поправила волосы и собралась с мыслями. — Это не то. Ты понимаешь, как много нужно, чтобы позвать кого-либо ходить посреди ночи не пойми где? Чёрт, да есть бургеры по пути и всё такое…это не шутки. Ты когда-нибудь хотя бы высовывал нос на улицу ночью? Ханбин завязал шнурок, который всё равно был не таким туго затянутым, как в прошлый раз, и кивнул, изучая потёртую бурую ткань чуть провалившегося влево подлокотника. — Я ходил с другом. — Раз твой друг таскался с тобой по городу в такую темень, он или тусовщик, или очень тебя любит, — на последнем слове Ханбин вздрогнул, не отдавая себе отчёта в этом действии, и сцепил руки на груди, горбясь сильнее, будто мог прямо сейчас спрятаться от любопытного взгляда Шеллы и разговора, который каким-то образом вытаскивал из него ненужные эмоции. Толку от них было ровно столько же, сколько смысла в глазах Бобби, когда он прижимал Ханбина к стене и тёрся носом о щеку, или эти чувства являлись настолько сложными, что их было невозможно разобрать по составным и что-либо для себя прояснить. Телефон снова завибрировал в кармане, и Ханбин решился его вытащить, убеждая себя, что не избегает разговора на трудную тему. — Я скоро буду, — не здороваясь, шепнул он в трубку на корейском, временно нуждаясь в родной речи, которую мог понимать без двойного усилия. — Надо же, а игнорируешь так, будто уже сбежал. — Я скоро буду. Ханбин поднял глаза на Шеллу, медленно поднимаясь с места, и слабо улыбнулся. — Мне пора. Он перекинулся с ней парой незначительных фраз, а потом Шелла сунула ему в руку две таблетки и сказала, что это поможет немного расслабиться, будто поняла, что его ждёт. Ханбин без раздумий проглотил их, подумав, что маленькая доза точно не убьёт, и закутался в куртку сильнее, суя нос под растянутый ворот толстовки. Потратил последние деньги на автобус и сел впереди, со скукой провожая студенческую улицу. Холод от сидения на месте быстро забрался под синтепон, но мыслями Ханбин был далеко от маршрута поездки, номеров остановок и мелкой тряски на пробках, он не думал ни о низких заборах, обрамлявших все до единого студгородки, ни об идеально скошенном газоне, постепенно редеющем с приходом ветров и сырости, ни о начавших дрожать пальцах, ни даже о лёгком головокружении, похожем на алкогольное опьянение. Ханбин смотрел в пол автобуса и ощупывал замок на куртке, иногда дёргая головой, чтобы прогнать съезжающую картину перед глазами и вернуть нормальное положение на сидении. К его остановке в салоне не осталось никого, и он ухватился за поручень, медленно доползая до раскрывшихся дверей. Опьянение сменилось эйфорией, хотелось улыбаться и разговаривать без остановки, но это было явно не то, что от него ожидала бы Ханбёль. Ханбин провёл пальцами по воротнику куртки и вскинул голову, считая в уме количество этажей в высотке напротив и тут же сбиваясь со счёта. Ресторан находился левее, и даже с расстояния в десять километров можно было отчётливо ощутить атмосферу лоска. Красные, вселяющие агрессию лампы светили через толстое стекло, с небольшого расстояния можно было разглядеть пару за первым белоснежным столом и, возможно, ощутить мягкость занавесок. Ханбин направился вперёд, различая на ослепительно ярко освещаемой улице силуэт Ханбёль, с которой даже не попрощался перед отъездом. — Как всегда поздно, — прошипела она и запахнула пальто, открывая входную дверь. В этой одежде она выглядела слишком взрослой и слишком не сестрой, платье строгого кроя и заплетённые волосы шли вразрез с его воспоминаниями о Ханбёль, которая никогда не завтракала с семьёй и носила толстые очки, и предчувствие паршивого вечера надолго заселилось бы под кожу, опутывая всё нитями липкого раздражения, но Ханбин не ощутил в себе ни одной негативной эмоции. Его слегка качало, одежда совсем не вписывалась в богатую обстановку и это даже радовало. Ханбин знал, что отцу он всё равно бы не понравился, даже если бы пришёл с прилизанными волосами в чёрном костюме-тройке. — Он здесь? — Ханбин скинул капюшон с головы и спрятал дрожащие руки в карманах, чувствуя, как жутко скребёт в горле после таблеток. Он успел вспотеть, а передвигаться в плотной толстовке, колющей спину, было ужасно трудно, но он шёл, игнорируя участившееся сердцебиение и сухость в глазах. — Ты же всё равно знал, — Ханбёль потянула длинные рукава платья и спешно обошла столы, поднимаясь в закрытый сектор. Ханбин закатил глаза. — Вип-секция? — И это ты тоже знал. Он не любит лишние глаза. — Он никто здесь. Никого не будет интересовать, что он здесь потерял. — Отрезал Ханбин и опередил Ханбёль, открывая шторки уединённой комнаты. Несмотря на мышечное расслабление и невиданную ранее лёгкость, граничившую с самоубийственной смелостью, скулы Ханбина свело судорогой, когда он с силой стиснул зубы, всей сущностью ощущая на себе острый взгляд человека, чьи вызовы игнорировал с начала учёбы. Желание болтать исчезло. За один короткий обмен несчастливыми взглядами, больше похожий на каторгу, Ханбину показалось, что он протрезвел, и от галлюциногенов остались только дрожащие пальцы. Внутри всё запросилось обратно, подальше от неуютной комнаты, в заточении которой он проведёт не один час практически наедине с отцом. Тот выглядел чуть старее — это не было открытием. Отец не оставался дома надолго и приезжал от силы раз в полгода, а на маленькое торжество по случаю поступления в университет даже не позвонил. Ханбин всегда пытался привыкнуть к игнорированию. Но никогда не получалось. — Ты опоздал. — Отец взял железные палочки и подложил себе еды, больше не удостаивая взглядом никого. Так, словно белоснежные тарелки значили для него больше, чем встреча с родным сыном. Огромный китайский дракон, выложенный матовой мозаикой на стене у него за спиной, тоже был красным. Ханбёль закрыла шторки и села по правую руку. Ханбин поджал губы и закрыл глаза, чувствуя, как начали подрагивать веки. Усталость в теле спустилась к задубевшим ногам, но Ханбин сделал над собой усилие и шагнул вперёд, сминая грязными кроссовками плетённый ковёр и на ходу снимая толстовку через голову. Оставшись в футболке, он встряхнул одежду и повесил её на стул, за который сел с огромной неохотой, словно через секунду его пришпилят к месту прутьями и заставят никуда не отворачиваться. Поставил ладони на стол, не кладя локти. Под угнетающее жевание и тихий стук палочек Ханбин, чувствуя, как катится пот по виску, просчитывал все пути и выходы, мысленно строя в голове, как схватит толстовку и побежит, будет нестись до тех пор, пока лёгкие не начнут гореть, а горло не сдерётся колючим воздухом, даже если бы за ним никто не погнался, как и в прошлый раз. Дикое нежелание играть роль, которую он прорабатывал с первого непрочитанного сообщения, разговаривая в комнате перед зеркалом сам с собой и имитируя примерную реакцию отца на каждую его реплику, было сильнейшим, что он чувствовал, и ни о какой привязанности к семье не шло и речи. Ханбин с детства учился быть собранным и никогда, никогда в жизни не давать отцу заглянуть себе в глаза, не позволять себе обижаться, даже если отец намеренно давил на него и вынуждал извиняться за несуществующие проступки, а на следующий день, словно всё нормально, водил на встречи с партнёрами, у которых тоже были дети, и смотрели они на Ханбина при знакомстве точно так же, как и он на них — затравленно. — Ты не брал трубку. — Ханбин вздрогнул, услышав режущий слух голос, и инстинктивно выпрямил спину. Это действие было таким же автоматическим, как и соблюдение этикета за столом, подбирание ног под себя, стойка носками врознь, и подсознательно Ханбин корил себя за эту не исчезнувшую в нём привычку. Привычку считать, что отец пристально следит за ним и в любое время может ударить в лицо. — Но взял, когда позвонила Ханбёль. Ханбин бросил на неё взгляд. Она не стала отворачиваться, но опустила глаза и загремела посудой громче, уходя от предстоящих вопросов. Она выглядела уставшей, словно не спала пару суток, работая на отца помощником из года в год и ни разу не жалуясь на график, но плотный макияж не смог спрятать мешков под глазами и лёгких морщинок на уголках накрашенных губ. — Я не слышал звонков. По оглохшей от тяжёлой, нависающей тишины комнате голос отца дребезжал, словно стекло под сильной вибрацией. — Больше тридцати раз? Ханбин сжал зубы и расслабил плечи. Его мутило от принятых таблеток, а лишнее напряжение в теле смело всю эйфорию на нет, но он упрямо разбирал свои ощущения на базовые и пришёл к выводу, что под чем-то переносит слова отца куда легче, чем мог бы в обычном состоянии. Но даже так разговор разрывал что-то внутри, уничтожая пытавшиеся затравить детскую обиду светлые воспоминания, которые кропотливо накапливались из года в год. Ханбин вдруг подумал, что Бобби ни разу не видел его отца, когда заходил домой. Как бы он отреагировал, если бы перед ним развернулась такая картина? Ханбин, с трудом вталкивающий в себя тошнотворно изысканную еду, и отец, поправляющий манжеты с таким видом, будто держит пистолет у виска? И ни одной ласковой, как у тёти Бобби, ноты в голосе на протяжении получаса. Был бы этот момент объяснением? — Как в университете? — Ханбёль отвлекла внимание на себя и слабо улыбнулась, оттирая с большого пальца соус. Из-за триповой дрожи палочки в руках Ханбина еле слышным железным звуком забились о тарелку, заставляя лицо Ханбёль из улыбчивого превратиться в беспокойное, сомнительное, и он мигом их отложил, протирая рот салфеткой. — Нормально. — Он тихо вздохнул, не решаясь делать каких-либо резких движений, и произнёс то, что здесь давно хотели услышать и ради чего его позвали: — Осталось два месяца до отъезда. Я собираю портфолио, чтобы предоставить по возвращении. — Твоя сводка успеваемости оставляет желать лучшего. — Я пытаюсь учиться. — Плохо пытаешься, — отец отложил палочки и поднял голову, и Ханбину пришлось удержать взгляд, убирая руки под стол, чтобы никто не увидел трясущихся пальцев с покрасневшими костяшками. — Ты знаешь, что я плачу за твой перевод не для того, чтобы видеть не изменившиеся результаты. Тогда бесполезно было вообще сюда приезжать. — Я уже говорил тебе. — Ханбин свёл брови и сцепил левую руку вокруг запястья до боли, глуша ею попытки сорваться. — Ты не дал мне выбора. «Или Америка, или я больше никогда не вижу тебя в доме». Так ты сказал? Ханбёль сделала странный жест рукой, но Ханбин не успокоился, ловя себя на том, что хочет схватить стол за края и дёрнуть вперёд, чтобы выглаженная рубашка, твидовый пиджак, брендовые брюки испачкались в трудно смываемом соусе. Но он только теребил свои пальцы и водил остриженными до мяса ногтями по бледной коже, подавляя желания и искусственно нагнетая атмосферу, так, как неосознанно научился у отца. Мать находила его перенимание самых плохих черт одинаково занимательным и пугающим, но Ханбин ничего не мог с собой поделать. Отец отвёл косой взгляд в сторону, будто глядел себе за плечо, и ухмыльнулся на короткий миг, но Ханбин смог это уловить и выпрямился до онемения в спине. — Если бы ты захотел что-то сделать самостоятельно, я бы спокойно тебя отпустил, включая твоё желание поступить на другую специальность. Но ты предпочёл остаться у меня под крылом. Ханбин уставился пустующим взглядом вперёд, глядя куда-то без фокуса. Он упрямо не хотел настраиваться, сосредоточиться в одной области, а не отдалённых пятнах и силуэте, который он никогда не хотел видеть пугающей чёрной тенью в своей комнате перед сном. Злость перекрывала другие чувства, и в мыслях нить за нитью выстраивались сплошные «несправедливо»: несправедливо, что его постоянно ставят перед фактом, несправедливо, что ему всегда чего-то недостаёт, несправедливо-несправедливо-несправедливо, несвободно и честно. Ожидать другого в его ситуации было бы попросту глупо. — Я постараюсь учиться лучше. — До боли сжимая пальцы, выдавил Ханбин, чувствуя, как тяжелеет с каждым вздохом в лёгких, словно кто-то туго затягивает узел на туловище. Отец устало взмахнул рукой, сворачивая тему, и отпил воды. Ханбёль одёрнула платье и вышла, показав загоревшийся дисплей телефона перед выходом. Красный дракон смотрел на каждого вошедшего зло, кружа над карикатурными, кривыми горами, и оставлял огненные всполохи хвостом, но не казался таким же угрожающим, как на первый взгляд. Сердце продолжало тревожно биться в груди, и только труднопереносимый ком в горле портил начавшееся развеиваться беспокойство. — Мы уезжаем завтра… — отец поправил манжеты и взглянул на часы, отблеск от которых чуть не ослепил Ханбина. — Сделай хотя бы перед Ханбёль вид, что хочешь здесь находиться, и положи салфетки на ноги. — Встречусь с ней в другое время, — Ханбин снял толстовку со стула и сунул подмышку, принимаясь заворачивать мясо в лист салата. Обмакнул в соус и небрежно закинул в рот, вытирая руки о джинсы, всё это время пристально глядя в овальное, как у него самого, лицо напротив, только совсем взрослое и потерявшее юношескую мягкость, лицо, которое Ханбину никогда не улыбалось и вызывало долгую, скребущую горло икоту после слёз всё детство и моментами — отрочество. Лицо, недовольное неподчинением и несходством, оно смотрело на Ханбина чуть насмешливо, как бы разрешая бунтовать, потому что другой такой возможности никогда не представится, а Ханбин принял правила и надел толстовку обратно, приглаживая ткань на груди. Отступил к шторкам и повернулся обратно, кланяясь так, как нужно — с прижатыми к бедрам ладонями и опущенной головой. — Приятного полёта. Второй этаж, обвитый лестничными пролётами и тюлем, ни на минуту не замолкал. Невнятный гомон, плывущий с приоткрытых дверей и задёрнутых шторок, смешивался с запахом еды и алкоголя в единую композицию, дурманя голову. Ханбин схватился за железные перила и наклонился вниз, разглядывая с высоты, спрыгнув с которой можно было бы лишиться ног, снующих бело-чёрных людей, важных и сосредоточенных. Редко кто из них был весел или разнуздан, женщины в разноцветных платьях шли под руку с мужчинами постарше и редко улыбались друг другу. Не думая ни о чём больше, кроме стоимости колец на каждом пальце случайно встреченной пары здесь, Ханбин поплёлся по памяти к выходу и обменялся дежурными улыбками с официантами. В гардеробе он нашёл свою куртку и накинул на плечи, оглядываясь по сторонам и не находя единственного нужного силуэта. Когда количество людей уменьшилось, а Ханбёль так и не появилась, Ханбин застегнул куртку и поправил капюшон на голове. Вышел, судорожно растирая руки друг о друга, и какое-то время мялся на месте, приглядываясь и прицениваясь, куда пойти, чтобы уехать домой. На улице сильно потемнело, и белый, окутанный искусственным светом район собирал вокруг себя всё больше прогуливающихся у проезжей дороги. Ханбин не стал искать верный путь на телефоне и шёл косым путём, путая себя и остальных, иногда останавливаясь у витрин с зимней одеждой и про себя переводя доллары в воны. Тяжёлые ноги начинали мёрзнуть в тонких кроссовках, но Ханбин вслепую шёл, не особо волнуясь об ухудшающемся после трипа и паршивого ужина состоянии, и успевал перекладывать с одной полки в сознании на другую то одни, то другие слова, отрывки из диалогов, рваные куски запомнившихся образов и деталей, бисерины незначительных ужимок и недовзглядов, которые не должны были быть замечены, и расплывчатые обещания, которые когда-либо вырывались на свободу. Он сел только тогда, когда услышал перестук на рельсах и наморщил нос от ударившего в лицо потока тёплого воздуха. Ханбину не очень нравилось метро, но его денег хватало только на один проезд, и он скрестил ноги, решая убить время наблюдением за людьми, которые его тоже особо не радовали. В идеале Ханбин предпочёл бы волшебным образом оказаться носом у двери клуба и зайти туда, потерявшись в обществе неважных малознакомых, надеясь на встречу с Бобби и так её и не дожидаясь. С сомнением вытащив телефон, Ханбин крутанул его в руке и помял дисплей холодными пальцами, разблокировал и заблокировал, покрутил ещё, пока чуть не уронил, и схватился за края крепче. Вздрогнул, когда автоматические двери поезда распахнулись в паре метров от него, и оттуда вышло трое подростков в одинаковых красных шарфах, и посмотрел на телефон в своих руках снова с таким видом, будто видел тонкие цифры, показывающие время, в первый раз. Проводив взглядом поезд, Ханбин сделал глубокий вдох и спешно набрал сообщение, отправляя его сразу же, чтобы думать как можно меньше и уничтожить вероятность вовсе его не отослать. Бобби ответил меньше, чем через минуту, словно всё это время пялился в экран и посматривал на часы, и Ханбин закусил губу, стараясь не улыбаться как придурок в присутствии редких рабочих, дожидающихся своего поезда, и скучного лысого охранника. А потом телефон резко завибрировал и испортил все планы. Ханбин зарылся в карманах в поисках наушников и быстро всунул один в ухо, настраивая громкость. Отправив нервозность плавать в желудке, он сильно зажмурился на удачу и принял вызов. — Я думал, ты пропал с концами, — завибрировало каким-то по-особенному хриплым голосом Бобби в трубке, и Ханбин коснулся руки, стирая мурашки, быть которых совсем не должно. — На неделю испарился, а теперь звонишь в десять вечера? — А ты сам не звонил, — Ханбин стиснул кожу на переносице и потряс ногами, желая выброситься на рельсы оттого, как обвиняюще прозвучал его голос. Но Бобби этого не почувствовал, или искусно сделал вид, что помехи не передали интонации, и продолжил как ни в чём не бывало: — Я ещё разбираюсь с переводом, помнишь? К тому же, у тебя есть и свои дела, друзья и всё такое. Ханбин перестал мучить лицо и оглянулся по сторонам, ловя рассеянным взглядом блики света в метро. Он смутно помнил, как можно было добраться до Бобби, а в прошлый раз и вовсе позабыл уточнить, не спросив ни адреса, ни остановки. Нужды попасть к Бобби в квартиру раньше не было, да и сейчас он мог бы попробовать добраться пешком до общежития. Но отсиживать эту ночь в одиночку совсем не хотелось, иначе он попросту забился бы где-то в углу комнаты, прислонившись к тумбочке Грегора, и просидел на неуютном полу до рассвета, наслаивая одну мысль на другую, каждая из которых утяжеляла вес на сердце. Помочь сбежать от убийственного покоя ему мог только один номер. — Слушай… — он вздохнул ещё раз и поднёс телефон ближе к щеке, — где ты живёшь? — В смысле? Ты что, в бункере? — Бобби чем-то зашуршал, и Ханбин представил, как тот сейчас бессердечно вскрывает чипсы, пока он не находит себе места в неизвестном метро и растирает влажные ладони о джинсы, думая, как ненавязчиво попроситься в дом. — Ты где вообще? — Я на 50, в метро. Просадил последние деньги на билет. Можно остаться у тебя? — Оу… — Шорох стал невыносимым. Ханбин уменьшил громкость и насупился, ожидая приговора. — До меня две пересадки. Или три…в общем, слушай. Никак…чёрт. Никуда не уходи, окей? Я сам приеду. — Стой… — Ханбин соскользнул со скамейки и подался головой вперёд, еле удержавшись на месте. С волнением прилипнув к телефону, он ловил каждый вздох и крупно вздрогнул, когда Бобби без лишних слов сбросил вызов. — Ты, блять, смеёшься? — уже не обращая никакого внимания на остальных, Ханбин набрал вызов и прикусил губу, ожидая ответа, которого не последовало. Сеть ужасно ловила, здесь не было ничего, чем можно было бы забить время в пустом ожидании, — Ханбин не мог ни выйти, ни уехать, а даже если бы это и сделал, то разминулся бы с Бобби. Ему не хотелось повторения первой встречи, когда он побрёл не в тот закоулок и двадцать минут плутал по чужой указке, не разбирая, видел непонятную розовую вывеску кафе или нет. Не найдя альтернатив лучше, Ханбин сел удобнее. Он не помнил, сколько лиц пропустил через свой полупустой взгляд, как много ярко выкрашенных макушек исчезло в негустом потоке других, чёрных и блондинистых, и как успел подсчитать, сколько шагов охранник делает влево прежде чем повернуться и дойти до края. Неожиданно зачесалась шея, и Ханбин потянулся к ней, скребя выступившие позвонки и совершенно не готовясь к тому, что в следующий миг его кто-то схватит за дрожащие пальцы и потянет назад. Ханбин перепугался не столько из-за боли, сколько из-за эффекта внезапности, и по инерции качнулся назад, вжимаясь затылком в чей-то торс. Брови Ханбина стремительно свелись у переносицы, когда он смог увидеть, кто тянул его назад. — Ты долго, — пытаясь вернуть прежнее положение, Ханбин съехал со скользкой скамьи сильнее и не без помощи был подтянут вверх. — Я тоже рад тебя видеть, — Бобби милостиво отпустил его руки и взъерошил волосы, не собираясь отходить, а Ханбин не посчитал нужным выпрямлять спину, и просто лениво скрестил руки на груди, чувствуя трение затылка о мягкую ткань толстовки и твёрдый живот под ней. И только потом, уцепившись за вовремя последовавшую ассоциацию, рассеянно втянул голову в плечи и качнулся вперёд, а потом и вовсе принялся пинать воздух носком кроссовка, когда Бобби обошёл его сзади и сел слева. Никто ничего ему не напоминал, но одно только присутствие Бобби и его запах заставили щеки Ханбина побледнеть. Подвешивая себя на воображаемом канате, он заломил пальцы, которые при любом лишнем движении могли бы задеть тело поблизости и, может быть, случайно забрести на смуглую ладонь, если бы только захотели. Если бы у Ханбина совсем не было мозгов. Поначалу Бобби безо всякого интереса наблюдал за хаотичным, не спланированным движением чужих пальцев, которые Ханбин, видимо, тянул от нечего делать, а затем поднял глаза выше, на лицо, которое не ожидал видеть как минимум месяц. Учитывая то, что произошло у стены особняка, и вовсе ближайший год. Поправив капюшон, Бобби сцепил руки замком, наклонился ниже и только тогда добился ответного взгляда, в котором смешалось так много вопросов, что сразу на них ответить было бы невозможно. И каждый второй потенциально стирал их дружбу в прах. — Ты что, ограбил магазин? — задавая самый неожиданный из них, Ханбин критично оглядел Бобби с головы до ног и стёр с губ нервную ухмылку. Бобби был в парке, привычной тёмно-синей толстовке, под которой виднелась горловина как минимум двух футболок, и странных джинсах, в плохом освещении метро казавшихся вывернутыми наизнанку. Всё это придавало его силуэту тяжёлый и диспропорциональный вид. — Не усугубляй, — Бобби с вызовом в голосе поправил рукава парки и натянул капюшон до бровей, пряча отросшую чёлку, — пронизывающий ветер вытряхивает душу. Налегке тут не походишь. Я целый день морозился на холоде! — Вообще-то, сегодня было тепло. Ты выглядишь как дерьмовый барыга. — Ханбин спрятал глаза от слишком прямого взгляда, в тени капюшона ставшим совсем невыносимым, и подогнул ногу под себя, поворачиваясь всем туловищем к Бобби. — Серьёзно. С таким видом тётя выкинула бы тебя из дома. Бобби подвинул капюшон назад и заправил его за уши, в противовес своим словам всё больше походя на идиота. — Вообще-то она не выкинула меня даже тогда, когда я подпалил её шкаф с одеждой. — С важным видом щёлкнув пальцами, он захотел сказать что-то ещё, но неожиданно замер и прищурился. Словно что-то увидел и пока сомневался, это ли, и стоит ли вообще проверять, но уже знал, что попробует докопаться до истины. Бобби перекинул ногу через скамью, расставил широко в стороны и, неожиданно положив горячие ладони на худые бёдра Ханбина, придвинулся ближе, сталкиваясь коленом с его коленом. Метро и раньше не было особо забитым, а сейчас все люди и вовсе куда-то рассосались, разъехались, оставив Ханбина одного против Бобби. Оглядевшись и не найдя на платформе ни единой души, кроме двух девушек у колонны, Ханбин повернулся обратно и с шумом сглотнул. Глаза Бобби казались ему чёрными, искусственными, и ещё секунда, ещё момент — и чернота в зрачках заполнит глазницы. Недетское, а какое-то заведомо осуждающее выражение лица не давало Ханбину успокоиться, а может, это было и вовсе влияние рук, крепко держащих за бёдра, — он не знал. Но был заведомо уверен, что улыбка не появляется не просто так. — Ты обдолбанный… — не спрашивая, надавил Бобби, делая свой голос ниже и ниже, пока не сошёл до горлового хрипа. — У тебя глаза не могут сфокусироваться в одной точке. — Я немного выпил на вечеринке, — Ханбин коснулся горячего виска и потёр, чувствуя, как трип с неохотой отступает. Непреодолимая тяга не раскрывать Бобби действительную причину дрожи в пальцах и повышенной температуры заставила его отвести глаза и захотеть уверить, что с ним всё в порядке. Стремление соврать было парадоксально сильным, будто Бобби его ударит за признание, или случится что-то, что будет ещё хуже физической боли. — Ничего особенного. Бобби нахмурился. Он был уверен в своих словах и посчитал, что, надавив чуть больше, сжав бёдра чуть сильнее, добьётся правильного ответа, но Ханбин принципиально упрямился. Его черта не признаваться даже при уличительных доказательствах жутко выводила из себя и внушала гордость, которой было неоткуда взяться, которая мешала думать холодной головой. Бобби стиснул чужие ноги под плотной тканью джинс, но ничего не добился и ослабил хватку. Его голос звучал всё также монолитно, но в нём начинали чувствоваться нотки поражения, или он специально заискивал, чтобы совершить что-то непредсказуемое. — Да ты сто пудов что-то принял. — Я не подсевший, ясно? На. — Ханбин быстро сдёрнул с себя куртку и подвернул рукава, обнажая чистые руки. Бобби было потянулся потрогать выступающие вены, но не успел и сделал вращающий жест рукой с делано незаинтересованным лицом, будто ничего только что не произошло. Но Ханбин, слишком занятый разворачиванием рукавов обратно, этого не заметил. — С моим английским я даже себе заказ пиццы делаю с трудом, не то, что ищу дилеров по ночам и покупаю у них героин. Бобби бросил на него странный взгляд, но не отсел. — Ну ладно. Ханбин потянул пальцами рукава на себя и накинул куртку на плечи, не представляя, почему выбрал судорожно прикрывать свою ложь, чем признаться, что проглотил одну-единственную таблетку, которая даже не принесла ощутимых изменений в сознании. Бобби ведь не был полицейским, ничего трагичного бы не случилось. Сейчас это решение выглядело идиотским. Ханбин потёр запястья, словно они чесались, и хлопнул по рукам Бобби, уже привычно лежавшим у него на бёдрах, словно так и было спланировано. Словно Ханбин успел привыкнуть к этим не совсем дружеским прикосновениям. — И где твой поезд? — Отсюда можно уехать на любом до пересадки, — наблюдая за пальцами Ханбина, захватившими его пальцы и принявшимися тереть мизинцы, сказал Бобби скучающим тоном. Охранник прошёл мимо, не удостоив их неинтересное взаимодействие вниманием. Вскоре послышалось характерное гудение, а затем по платформе прошёлся тёплый поток воздуха. Бобби с плохо скрываемой неохотой расцепил их пальцы и привстал, подтягивая штаны выше. Ханбин постучал носком кроссовка по своей лодыжке и повесил куртку на плечи, пока у них перед глазами с теряющим ускорением не начал останавливаться поезд, раскрывая двери в светлое пространство. Бобби сел в пустующий вагон и широко расставил ноги, давая понять, что не хочет делиться с местом у своего бока. Ханбин посчитал это местью за ложь и расположился напротив, копируя чужую позу. Для этого ему пришлось ощутимо подвинуться на сидении и, судя по мимолётной ухмылке Бобби, скопировать позу должным образом не удалось. Ханбина это ничуть не расстроило, потому что нашлось занятие интереснее: в соседнем вагоне стояли офицеры в форме. Вряд ли они увидели их и уж точно не заметили расширенных зрачков Ханбина, но того всё равно бросило в лёгкий жар, и он закрыл глаза, убеждая своё тело чуть-чуть расслабиться. Воображение услужливо подкидывало, как ему выкручивают руки и проверяют кровь на тестере, а потом прикрывают весь притон, плохо замаскированный под общежитие членов Каппа-Омега, как бежит Шелла, на ходу подтягивая полы платья, как парни с киями в руках и стаканчиками для пива разбегаются в стороны, надеясь спрятаться в кустистых зарослях, и где-то посреди этой психотропной картины на скамье сидит Бобби с недобрыми глазами, подманивая к себе взмахом руки, намереваясь как минимум снести голову за враньё. Рука действительно взмахнулась перед ним, но она была реальной и вполне могла ударить, в отличие от предыдущей. Ханбин с трудом отличил сон от реальности, и проснулся только в тот момент, когда Бобби сильно щипнул его за щеку. — Пошли. — Мы уже приехали?.. — облизывая сухие губы, Ханбин пощупал горло и почувствовал, как буквы скребутся в глотке. — Ты забыл, что ли? — Бобби прилип плечом к железному поручню и смотрел сверху вниз с насмешкой, — скоро пересадка. Не представляю, сколько ты выпил, чтобы так выглядеть. — Как — так? — Ханбин обогнул Бобби, опёрся спиной о крепкие двери и переставил ноги, когда к нему повернулись и встали напротив. Сон прилипал к векам, заставляя ресницы коротко дрожать, но Ханбин грубо потёр глаза и стёр последние остатки того, что уже начинал забывать. — Не знаю. Хреново, — Бобби в сотый раз поправил капюшон и схватился за поручни по обе стороны от входных дверей, загоняя в узкое пространство, в котором нельзя было двинуться, не столкнувшись локтями или коленями, и это неочевидное, но исчерпывающее действие вызвало непонятный щелчок у Ханбина в голове, словно он уже оказывался в похожем положении, которое не мог бы назвать для себя выгодным. Потому что в этой позиции от взгляда Бобби нельзя было увернуться. Тот, словно пользуясь выгодами построения поезда, лениво качнулся на месте и пожал плечами. — Помнишь, в детстве ты каким был? Страшненький и загорелый, как из деревни. — А ты был толстым и постоянно таскался с очками. Как задрот, — Ханбин на ощупь коснулся свода дверей за спиной и вскинул подбородок, чувствуя, что срочно должен найти в чём-то превосходство, хотя бы в незначительных сантиметрах роста или саркастичности тона. Сделать Бобби, обогнать его, прыгнуть выше всегда было самым интересным хобби. Ханбин ни с кем, кроме него, так не конкурировал, потому что одно только присутствие Бобби в футболке с американским флагом, или принесённая им однажды записная тетрадь, измазанная прыгающим почерком с непонятными английскими буквами, вызывали у Ханбина трепет и зависть. У Бобби было всё, о чём он мечтал. И даже его длинные кривые зубы были лучшим, что Ханбин когда-либо видел. — Сейчас всё наоборот. — От чужого взгляда Бобби забегал глазами, не зная, за что зацепиться. С каждой секундой, падающей грузной каплей на плечи, смотреть напротив было всё сложнее. Лицо Ханбина казалось ему странным, каким-то феминным, без грубых, свойственных мужским, черт. Оно было плавным, как волна, — почти отсутствующие скулы с ровной линией челюсти, проглядываемой только из-за худобы, не портили даже мелкие царапины от бритвы. Но оно не казалось слабым, наоборот, эти черты принадлежали самой трудночитаемой личности, и в редкий миг, когда взгляд Ханбина останавливался на нём чуть дольше положенного, чуть более заинтересованный, чем обычно, Бобби начинал неосознанно рушить их отношения, ошибочно понимая смысл и игнорируя чужие руки, которые противоречиво отталкивали его назад. Ханбин сам не знал, как выглядел в такие моменты, и как густо звучал его голос на выдохе, когда он скрёб плечи Бобби, озвучивая бредовые мысли шёпотом в ухо. Всё это промелькнуло, как сон. А теперь Ханбин неожиданно звонит и разговаривает как ни в чём не бывало, словно издевается, словно прямым текстом говорит, что всё это было шуткой. Но Бобби спотыкался об это из раза в раз и продолжал дальше, просто потому, что иначе уже не умел. — Это я теперь толстый? — тот самый голос, но с насмешкой, чистый и однозначный, вывел Бобби из тишины, длившейся всего секунду, за которую быстрыми хлопками пронеслись последние воспоминания. Бобби моргнул, кивая на автомате, а потом качнул головой. Под черепной коробкой было беспросветно пусто. — Нет, — расплавляя сосредоточенным в точке взглядом железный поручень, ответил он и шмыгнул носом. — Ты красивый. — Что? Ха-ха… — Ханбин вскинул брови и попытался засмеяться, но почему-то не получилось. То ли из-за того, что он ощупал все углы за спиной и отвлёкся на руки, то ли из-за того, как быстро, даже не думая, Бобби это сказал. В гудевшем поезде неслышное эхо его слов плыло от одного затёртого сидения к другому, соскальзывая вниз и царапаясь о выцветшее покрытие пола, о парочку загадок и незаданных вопросов, которые продолжали назойливо биться в глотке. — Ну а что? — Бобби не выдержал и накинул капюшон ниже, растирая нос. — Ты сильно изменился. — Ты тоже, как бы…изменился. — В чём? Ханбин улыбнулся. Это было так внезапно, что Бобби не успел собраться и дёрнул уголком губ. Оскал так и не перетёк в ответную улыбку, но Бобби это больше не волновало, и он настороженно вслушался в слова, с каждой затянутой секундой становившихся всё более неловкими и неуклюжими. — Ты теперь не толстый. И без очков. — Непослушные пальцы, жившие своей жизнью и выдававшие секреты хозяина раньше слов, принялись теребить замок на куртке, но Ханбин не чувствовал холода металла. — Лицо сильно поменялось. — То есть ты хочешь сказать, что это всё? — А что тебе ещё надо? Бобби выдержал паузу. Так, будто всерьёз задумался над вопросом. — Многое, — размыто начал он, но его голос звучал уверенно, словно он давно понял это для себя и теперь ждал момента, когда все его мечты сбудутся. Кивнув про себя, он разжал и сжал пальцы, делая шаг вперёд и не решаясь анализировать это действие. Ему просто захотелось встать ближе, а отсутствие реакции со стороны Ханбина раззадорило его стремление доминировать. Он бы не смог остановиться, даже если бы приказали. — А ещё я знаю, что ты не пил. Ханбину было уже некуда ступать. В вагоне ему стало слишком тепло, удушливая толстовка тёрлась о кожу, оставляя покраснения, а он слепо толкался спиной о двери, которые не открывались, и напряжённо кусал губы. Он часто ходил по краю, но не догадывался, что с Бобби такие трюки не пройдут. Что в этом случае ему ничего не стоило делать, если он хотел избежать щекотливого положения. Но Ханбин не увидел и смело шагнул вплотную, пропуская и то, как неровно стала вздыматься грудная клетка Бобби. — У меня изо рта пивом пасёт, — он попытался сдуть капюшон с чужой головы, но тяжёлая ткань только слабо качнулась в области лба. Глаза Бобби с этого расстояния не отражали ничего. — Не пасёт. Я приход за километр чую. Ханбин подцепил пальцами капюшон, но хриплое «Не трогай» остановило его планы. Поезд пересекал станции слишком долго. Если бы он хотя бы немного притормозил, Ханбин бы сразу же отошёл. Но плавное гудение не менялось, вагоны плавно огибали рельсы и неслись вперёд, пока Бобби медленно закрывал глаза и тянулся навстречу, а Ханбин вновь впивался лопатками в дверцы и делал глубокий вдох перед тем, как разомкнуть губы. Как шумно упала куртка с плеч и её никто не взялся поднять, как негромко раздалось оповещение о следующей остановке, которое никто не услышал, и как зашуршала плотная ткань, когда Бобби просунул пальцы в задние карманы джинс Ханбина и примкнул губами к его верхней губе. Ханбин невольно застонал, чувствуя прикосновение шершавого языка к его языку, и вынудил себя не отключаться как в прошлый раз. Каждое касание Бобби, траектория его влажных ладоней от боков до рёбер запоминались автоматически, и оттого, что это делал именно Бобби и делал именно по-своему, Ханбин не стал сопротивляться. Резкое клацанье заставило его вздрогнуть, а потом расслабиться и потереться щекой о чужой висок, когда Бобби, что-то выдохнув ему в рот, опустил голову ниже и широко лизнул под челюстью, будто знал, какой сильный эффект это произведёт, и что после Ханбин уже не станет ничего соображать. Щекотливое возбуждение прокралось под кожу, которую коснулись грубые пальцы, и Ханбин ошалело моргнул, обнаруживая себя прижатым к Бобби так плотно, что мог ощущать каждый его выдох своей грудью. Нажим сильных пальцев постепенно крепчал, и Ханбин разорвал поцелуй. — Нам выходить, — выдал он первое, что пришло в голову, и опустился поднять куртку. Бобби отстранился заторможенно, словно только проснулся, и не сразу обратил внимание на остановившийся поезд. Ханбин зачесал волосы назад и остановил пальцы на шее, молясь, чтобы на ней не оказалось неоднозначных следов, мысленно заверяя себя, что один поцелуй ничего не испортит, и Бобби не воспримет это как разрешение сделать что-то большее, чем простые прикосновения к коже, не станет так странно смотреть, будто чего-то ожидая, и не вспомнит о том, что в последний миг Ханбин прижался к нему, собираясь запустить пальцы под парку. Двери только-только начали открываться, и они оба повернулись на свет. Ханбин занёс было руку назад, чтобы всё-таки снять капюшон, но тут же замер, когда Бобби, думая, что Ханбин отвернулся, прикусил губу и поправил ремень, оттягивая джинсы на ширинке. Ханбину хотелось не увидеть это движение. Слепо пойти и не забивать голову, не прокручивать в ней по несколько тысяч раз и приходить к одним и тем же прозрачным выводам, попросту не успеть переработать, но он всё понял и отвернулся, принимаясь мучить куртку в руках, чувствуя, как Бобби нагоняет его и идёт за спиной, ожидаемо не собираясь опережать. Оттого, как они долго простояли на платформе в ожидании следующего поезда в напряжённой, подавляющей тишине, и не смотрели друг другу в глаза, Ханбин успел сделать для себя один вывод, настоящий, который определял всё, начиная от инстинктивных действий и заканчивая тем, что произошло перед выходом на станцию. И не то чтобы этот вывод ему нравился. Просто в этом случае разговаривать с Бобби как прежде уже бы не получилось. Единственное, что произнёс Бобби изменившимся голосом, было «Эта», когда он показал на подъезжающий поезд. Они залезли в него и ехали молча, подслушивая чернокожего старика, разговаривавшего с бруклинским акцентом по телефону, двух высоких парней с выбритыми висками, которые обсуждали футбольные ставки и спорили на 100 $ за победу Жёлтой команды, бормотание заснувшего студента с кипой бумаг на коленях и особенно — знакомое гудение, чуть отличное от прежнего. Бобби больше не шмыгал и не трогал капюшон, оставшись бессменно держаться за поручень, когда Ханбин сел и начал самозабвенно отряхивать давно уже чистую куртку. Если бы он на миг остановился и прислушался к своим чувствам, они бы заполонили его сознание и выплеснулись наружу, затопляя весь вагон. Ханбин предпочитал не думать о том, что на уме у Бобби, потому что всё равно бы не догадался. Бобби всегда рассказывал какие-то бесполезные истории и создавал ощущение наполненности пространства, но на деле ни разу не упоминал ни о семье, ни о чём-либо другом личном, и за трёхметровой стеной из слухов, шепотков, чужих дел и шутливых игр в баскетбол скрывался настоящий Бобби, который не улыбался. Но именно сейчас такого Бобби Ханбин хотел спрятать обратно и непринуждённо засмеяться, он был не готов к встрече с той глубиной, что скрывалась под толщей воды, не хотел лезть туда и обнаружить что-то новое, что-то, что навсегда привяжет его и не отпустит. Поэтому он теребил рукава куртки всю дорогу и поднялся следом за Бобби, вышел на станции и плёлся за широкой спиной до самого подъезда, игнорируя голод, усталость и сонливость. Бобби остановился у домофона, застыв с рукой в кармане парки, которая начинала раздражать Ханбина каждый раз, когда он о ней думал. Раздался щелчок, второй, третий, и только потом Бобби повернулся к нему, зажимая сигарету между пальцев. Щелчок шёл от зажигалки, которая отказывалась прилежно работать и нагнетала атмосферу, создавая ощущение зависшего ожидания, будто сейчас им должны были вывесить смертный приговор, а пальцы Бобби не спешили надавливать достаточно сильно, чтобы пламя загорелось. Ханбин вздохнул и помялся на месте, подпинывая носком кроссовка бетонный пол под собой, который кто-то до них успел облепить старой жвачкой и загасить сигарету, но не той марки, которую берёт Бобби, а другой, потолще. Эту деталь Ханбин нашёл удивительной, и тот факт, что он хорошо помнил, каким оттенком дыма пахнут чужие пальцы, заставил что-то подпрыгнуть внутри и стремительно опуститься тяжестью в желудке. Капюшона на Бобби уже не было, но лучше без него он всё равно не выглядел. Теперь он казался немного другим, не таким, как в детстве, не таким, как в их ранние встречи, а какая-то его сторона и вовсе стала совершенно незнакомой, внушающей недоверие. Когда зажигалка, наконец, сработала, Бобби потянулся к ней с сигаретой, зажатой между губ, и закинул её в карман. Сделав одну затяжку, он с задумчивым лицом отряхнул не успевший собраться пепел и поднял решительный взгляд. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?