dextromethorphan

Бобби жевал тако и задумчиво смотрел на Ханбина. Тот, в свою очередь, выщипывал салат и держал разваливающуюся тортилью над плохо расправленной салфеткой с невероятной сосредоточенностью. Бобби мог бы и не пялиться. Но он хотел этого и упоённо смотрел. Второй такой момент мог и не выпасть, а он не любил, когда что-то не шло как надо. До Ханбина, упорно избегавшего жирной начинки и его взгляда, было рукой подать. Дотронуться до щеки и сделать вид, что стёр соус, не составляло труда. Но вместо этого Бобби дёрнул рукав своей толстовки и приставил кулак к губам, впихивая в себя пережаренный тако вместе с заранее составленными пространными речами, в которых резонировали и злость, и даже раскаяние со смирением. Всё, чтобы выбить из Ханбина нужные эмоции и вывести на разговор. Но этого не случилось. Бобби только пожал плечами самому себе и выпил колу, — чтобы не испортить наклёвывающееся умиротворение, не спугнуть неосторожными словами, оттянуть всё прочее ещё на минуту, в течение которой, может быть, что-то изменится. Бобби наматывал мысли на палец и невзначай смотрел на Ханбина, иногда касаясь цепочки на груди, которую вытащил из-под ворота толстовки на всеобщее обозрение. Разогревшийся металл казался тяжелее обычного, словно на шее повис невидимый камень и медленно притягивал носом к кафельному полу закусочной, местами треснутому и измазанному почерневшим соусом, но, сколько бы он ни спрашивал, почему ему так тяжело даже просто сидеть, не то что поднимать старую тему, и тем более на неё спорить, ответа не приходило. — Как тебе? — лениво поинтересовался Бобби, сминая салфетку в руке, ни на что не надеясь. Ханбин проследил взглядом за тем, как сжался его кулак, и сглотнул, представив на месте салфетки свою шею. Бобби настораживал. — Ужасно, — фыркнул он как можно безоблачней, и Бобби немного расслабился. Тако оказался ужасно острым. Ханбин еле сдерживал слёзы, когда запивал осевшие на языке приправы газировкой, жалея, что махнул рукой и позволил выбрать соус за себя, что выбрал стоячее место и что вообще согласился приплестись сюда. Лучше бы он задыхался от дыма у подъезда, чем от Бобби. Его взгляд жёг ему кожу, как огонь. После того, как Бобби с трудом выкурил сигарету, не дождавшись ни единого слова, ломанулся вперёд и, ничего не говоря, направился к выходу из сектора. Ханбину ничего не осталось, кроме как пойти следом, не найдя занятия лучше, чем разглядывание сгорбленной спины в ночном освещении, которую хотелось выпрямить, схватив за плечи, или просто на ней повиснуть. Бобби шёл, натянув капюшон до носа, и походя на нижне-истсайдского парня с винтовкой наперевес. Он больше не курил, не разговаривал и выглядел так, словно, притормози Ханбин хоть на секунду, даже не оглянется и продолжит ломить вперёд. Ханбин прибавил шагу и поравнялся с ним плечами, но тоже хранил молчание, сам не зная, почему. Ему казалось, что тишина играла большую роль между ними, и пытался её не нарушать, даже не шаркая ногами, шагая почти на носках. Вскоре они вышли на ряд закусочных, и Бобби тут же повернул к ресторану с мексиканской кухней, зашёл, растревожив громкие бусины над хилой дверцей, толкнув плечом медленно жевавшего что-то в шуршащем пакетике парня, ткнул в пластиковое меню перед кассиром и за долгие пятнадцать минут гробового молчания произнёс только «Два тако», которые они сейчас дожёвывали у окна. — Мясо дерьмовое, — Бобби выудил пластиковую трубочку из стаканчика и принялся крутить её между пальцев, расплёскивая осевшие на концах сладкие капли. И не переводя взгляда. — Жарят просто адски. — Ты был здесь раньше? — Не-а. — Я думал, ты всё здесь обнюхал. — Ханбин сдавил тортилью и нахмурился, когда на салфетку начал стекать мутноватый жир. Решив, что больше мучить еду ему не хочется, отложил недоеденный тако в сторону и вытер рот рукавом толстовки. Он опёрся одним локтём о стойку и прислонился щекой к плечу, с шумом вытягивая из своего стакана колу, наблюдая за тем, как полусонные посетители ковырялись в своих ужинах. Типично узкое пространство, умещавшее стойку кассира, преграждавшей путь к завешанной плотной тканью арке на кухню, из которой доносилась быстрая южная речь, насквозь пропахло жареным мясом и духом чужой культуры. Красиво вырезанные яркие салфетки висели над их головами, как флажки объединённых стран. Ханбин оглядел выкрашенные в жёлтый стены, поискал сквозь слегка запотевшее окно редких прохожих на улице и вздохнул. В толстовке было жутко жарко, но под ней не было ничего, чтобы снять и расслабиться, а глядя на закутанного в сто слоёв одежды Бобби и вовсе хотелось поскорее накинуть куртку и выйти. Но Ханбин знал, что иначе они так и не поговорят. И поэтому ждал чего-то, сам почему-то не решаясь заговорить первым. Сейчас ему как никогда хотелось, чтобы Бобби вспомнил о старшинстве и просто волочил его пластилиновое тело куда задумает, лишь бы всё встало на свои места. — Как видишь, не всё. Тут почти каждую неделю переоткрывается что-то новое. Капиталисты накрыли всю площадку, — усмехнулся Бобби и закинул салфетку в стаканчик. Будто дав им обоим передохнуть, он опустил глаза на носки своей потёртой обуви, не забывая следить за траекторией движения чужих носков кроссовок. — Буквально в прошлом месяце здесь строили итальянское кафе, я точно помню! Они повесили огромный флаг Италии вместо названия и толкали всем использованные брошюры с прошлых точек. У меня одна такая лежит в тетради. — Один раз я взял пачку брошюр у парня в костюме динозавра, — Ханбин потёр нос указательным пальцем и подтянул рукав. — Я подложил их под холодильник, когда сломалась ножка. Бобби одобрительно качнул головой. — А сколько вас там живёт? Он откинул капюшон и провёл широкой пятёрней по смольным волосам. Это действие было совсем не привлекательным и слишком быстрым, чтобы выглядеть двусмысленным, но Ханбин всё равно приоткрыл рот, неотрывно проследив за тем, как пальцы почесали выбритый висок и пригладили наэлектризованные волосы. Как побродили по линии высоких скул и на миг царапнули челюсть, спрятавшись потом в кармане парки. Бобби, всего на миг, показался ему красивым. Эта мысль заставила Ханбина вздрогнуть всем телом. — Мы живём вдвоём. — Твой сосед всегда в комнате? — перекрутив трубочку в морской узел, Бобби сунул её в забитый стакан и помял края, впихивая большим пальцем набухшую салфетку обратно с важным лицом, будто сидел на заседании. — Его часто нет до рассвета. Можешь зайти в гости, если как-нибудь пролезешь через вахтёра, — наклонившись под стойкой, чтобы выкинуть мусор, Ханбин взял чужой стакан и бросил в корзину. А потом надел куртку и кивнул в сторону выхода. — Пошли уже. На улице успело похолодать. Фонари светили ярче, где-то издали доносилась пожарная сирена. Ветер тяжелел и сильно задувал на узких поворотах, через которые Ханбин с Бобби пробирались к ограждённому серыми решётками сектору. Чёрные тени преследовали два силуэта, прилипнув к ногам, и то укорачивались, то вытягивались, падая с нескольких углов множественного освещения. Клерки тащили свои чемоданы и не смотрели в их сторону, преследуя известные им одним цели, и вскоре длинная улица окончательно опустела, никем не встревоженная. Ханбин втянул голову в плечи и проигнорировал тошноту, от которой идти быстро становилось всё труднее. Ему хотелось поскорее оказаться в тепле и больше не высовываться на сужающиеся дороги, похожие на гангстерские переулки из детективных фильмов 90-х. Ему чудилось, что в любой момент может выскочить полицейская машина и вмазать их лицами в железный капот за какое-нибудь преступление. Сырой асфальт шуршал под ногами и запоминал отпечатки их протекторов. Ханбин пинал на ходу гальку, сбиваясь со слаженного ритма и не стремясь идти нога в ногу с Бобби, потому что держаться чуть впереди для него вдруг стало слишком привычным. — Если у вас есть туалет на первом этаже, значит, можно пробежать мимо, — не успокаивался Бобби, строя неизящный план попадания в общежитие и даже не удосужившись в первую очередь спросить Ханбина, хочет ли тот видеть у себя такого гостя. Он размышлял об этом так воодушевлённо, что Ханбин напрочь забыл его прервать. — Ты не пробежишь, потому что колонны тебя не скроют, а комната вахтёра стоит боком к этим колоннам. — Чувствуя себя двойным агентом, предающим родину в защиту собственных интересов, ответил Ханбин. Бобби щёлкнул языком. — А ты её отвлечешь. — Что? Почему я? — Это я там живу или кто? Ханбин скептично вскинул бровь, но не отказался от сумасшедшей затеи. Протащить Бобби к себе в комнату показалось вдруг отличной идеей. Попасть туда — дело принципа. Он не собирался размышлять о том, что они будут делать вдвоём в скучной комнате, в которой даже разглядывание двери наводило дрёму. В узкой секции, где двоим было не пройти, не коснувшись друг друга. Ханбин понадеялся, что про посещаемость Грегора Бобби спросил просто так. — В Японии много людей с именем Хару? — неловко переведя тему, Ханбин поводил плечами и прищурился, вглядываясь в знакомую детскую площадку, а потом, когда Бобби вытащил связку ключей, окончательно убедился, что они дошли. — Наверное, много. — Ветер мгновенно утих, стоило им спрятаться в прямоугольном секторе. Бобби снял капюшон. Пожевав губы, он нашёл свой ключ и погладил острые зубчики указательным пальцем. — Ходят и думают о том, как правильно пользоваться кофе-машинами. — Они должны думать о чём-то другом. — Тогда они конченные извращенцы и нюхают только синие носки. Ханбин рассмеялся и прикрыл рот ладонью. Бобби заулыбался следом, выбивая из уха чужой звонкий смех, заставляя себя отворачиваться. Пальцы жгло оттого, как сильно хотелось потянуть Ханбина за ворот его куртки, скрывавшей угловатые плечи и длинную гибкую шею, назад, ткнуться носом ему в висок и сделать что-нибудь ещё, пока было можно. Всё между ними походило на отношения без обязательств, странную дружбу вперемешку со сбивчивыми мыслями во время недружеских касаний. Бобби запинался уже на слове «отношения» и бессмысленно прогонял от себя неприятную мысль, что пытается поймать воздух. Ханбин вёл себя так, будто ему неинтересны плотские дела, и куда больше его занимали рассуждения о посторонних именах, чем сам Бобби, плетущийся чуть сзади и запихивающий свои сомнения куда подальше. Он так и не задал вопросов, которые отражались в его тёмных глазах в метро, не сбросил руки со своих бёдер и ничего не сказал на поцелуй, не ответил и тогда, когда Бобби напрямую попытался вытрясти из него хоть немного определённости, и сейчас болтал о чём-то своём, о чём-то, что даже близко не касалось их обоих. Бобби вообще не волновали ни Грегор, ни кофе-машины, он интересовался делами Ханбина только чтобы эгоистично наблюдать за сменой эмоций на красивом холодном лице, изредка перехватывать пальцы, потирать фаланги с невозмутимым видом, будто бы случайно, и не пытаться выглядеть слишком очевидным. Он пришёл сюда не для того, чтобы его игнорировали. — Почему именно синие? — Ханбин ткнулся покрасневшим носом в плечо, оглядываясь за спину. — Синий — цвет моря, — с тривиальной интонацией отрезал Бобби и прижал ключ к круглому углублению домофона, отворяя входную дверь. Если бы он посмотрел в чужую сторону ещё раз, он бы даже не попал в прорези. Бобби тяжело вздохнул, напрягая челюсть, и сжал ручку двери. — Все они сидят и думают о море. — А о чём думаешь ты? — высокий голос эхом разнёсся по квадратной площадке подъезда, касаясь торчащих уголков газет, впихнутых как попало в почтовые ящики, разукрашенных граффити стен и мелко трезвоня над единственной функционирующей лампочкой. Они поднялись по ступенькам и встали по обе стороны от лифта, попеременно доставая кнопку лифта, вкрашенную в стену. Из приоткрытой форточки бродил сквозняк, сдувая с перил осевшую пыль. Ханбин с улыбкой прислонился плечом к стене и скрестил руки на груди, повторяя за Бобби, но тому было совсем не до смеха. Казалось, он воспринял слова слишком серьёзно и сейчас затих, будто не знал, вернуть шуткой на шутку или ответить по-настоящему. Ханбин перестал улыбаться и чуть вытянул шею, пытаясь разглядеть в воздухе намёки на прозрение, видя лишь мелкие пылинки и расплывчатый силуэт перед собой, слыша отдалённый стук спускающегося лифта, который волновал его в последнюю очередь. — Ну? Бобби посмотрел на него и закусил щеку изнутри. Нервно потянув влажный от пота рукав толстовки, Ханбин потёрся о своё плечо и прислушался, как отбивает сердце в груди. Ему вдруг стало волнительно, как перед пропастью. Бобби спрятал нос в серый ворот толстовки и пробормотал туда что-то, прежде чем поднять голову и сказать нарочито вальяжно: — О тебе. Ханбин надавил босыми ступнями Бобби на живот и ощутил напрягшийся пресс. Не успев зайти в квартиру, Бобби стянул с себя парку и быстро скинул ботинки, включая на ходу свет в прихожей и объясняя это тем, что забыл о прямой трансляции новой серии, которую ждал две недели, но был разочарован, потому что так и не успел. Решив, что горечь смоет валяние на балконе, он прихватил свои вещи и теперь валялся на расстеленной парке ногами к выходу, куря в звёздное ночное небо, а Ханбин сидел у него на бёдрах и пользовался любезно предоставленным телом под собой, то грея об него пальцы, то кладя на живот свои худые ноги, а потом, обнаглев, начал затягивать капюшон Бобби до тех пор, пока от скуластого лица не остались губы с торчащей сигаретой. Бобби, видимо, неудобства особо не волновали, и он продолжал невозмутимо дымить, временами стряхивая пепел назад, на перила балкона, и вспоминать лучшие моменты прошлого сезона, которым был впечатлён больше, чем предыдущим и предпредыдущим, потому что актёрский состав подавал много хороших надежд и одна из главных героинь была богиней во плоти. — Лобстеров не поешь в тюрьме, особенно когда ты сел за убийство, которое не совершал, — Бобби расслабил верёвки на капюшоне и почесал у себя за ухом, — у него, кстати, была татушка с рисом в чашке. Тоже себе теперь такую хочу. — Набей бургер на грудь, — Ханбин пошевелил пальцами ног и представил, как Бобби после его наставлений идёт в тату-салон и мужественно терпит боль. Это была бы худшая татуировка за всю историю человечества. — Так неинтересно. — Бобби шмыгнул носом. — Но флаг бить я не хочу. Разве что флажки с какой-нибудь гоночной трассы. — Пустив прощальное кольцо дыма, он щёлкнул потухшую сигарету прочь. — Тётя меня убьёт. Представь, её племянник приезжает с чашкой риса, выбитой на лбу… — Ты ужасен, — Ханбин запустил ладони под толстовку Бобби, и от этого незначительного движения пресс под его руками на миг дрогнул. А затем Ханбин ощутил тяжёлую ладонь на своей макушке и безропотно прислонился к груди Бобби, инстинктивно приобнимая его поперёк торса, прилипая половиной тела к телу. Сердце у его уха билось глухо и быстро, почти так же быстро, как его собственное. В ночной тишине биение стремительно закрадывалось под рёбра, словно далёкий медный стук. Шершавые пальцы самозабвенно ерошили ему волосы, щекотно забредали под ворот толстовки, чтобы трогать дальше, трогать просто так, из мимолётного порыва, исследовать кончиками пальцев тонкую кожу и выступающие позвонки, не особо задумываясь о надоедливых последствиях. Бобби с прищуром наблюдал за обездвиженными звёздами, плохо различимыми в густой прослойке осенней ночи. Покусав губы ещё немного, он решился. — Так тебе нечего мне рассказать? О том, что ты бесследно исчез на неделю, например? — на миг он приподнял голову запомнить секунду, когда его пальцы зарылись во взлохмаченные волосы Ханбина, и лёг обратно. От ощущения худых бёдер, прижавшихся к его бокам, появился странный жар в животе. — Тебя это сильно беспокоит? — А тебе кого попало целовать — не привыкать, верно? Ханбину, наверное, послышалось. Он сел на бёдра Бобби обратно и медленно сжал пальцами толстовку в области его груди, собирая ткань, едва сдерживая желание с силой за неё дёрнуть. — Повтори? Лёгкую тряску в своих руках он сослал на холод. Чуть приподняв не сопротивляющееся тело под собой за грудки, он встретился своим взглядом с не менее напряжённым взглядом Бобби и долго смотрел ему в глаза, надеясь найти там хоть немного раскаяния или вины, но видя только непроходимое упрямство, после которого ужасно захотелось, чтобы балкон, держащий их на опасной высоте, со скрипом рухнул вниз. Никакой вины Бобби за свои слова не испытывал. Единственное, чего он хотел добиться, — это вытрясти из Ханбина ответы. И неважно, какими способами он это собирался получать. — Ты знаешь, о чём я. — Бобби посмотрел на сжавшие его толстовку руки так, что Ханбин подумал отступить. Но не отступил. Ровно как и не попытался прислушаться, в противовес спокойному голосу Бобби продолжая закипать, хотя повода для этого не было. — Меня не дрочит, если ты уходишь и приходишь когда захочется. Заваливайся когда сможешь. Но не давай мне надежды, если не собираешься идти дальше. — Ты полез ко мне первым, — Ханбин заставил себя стиснуть пальцы крепче, словно после этого Бобби перестанет, а вмятины на его толстовке разгладятся, как ни в чём не бывало. Но, как бы он ни просил, этого не происходило. Он не понимал, почему всё так сильно злило. Бобби делал адекватные выводы, и любой другой на его месте сказал бы то же самое. Но Ханбину всё равно было обидно и злостно одновременно. Ему не нужна была устойчивость, ему было достаточно дойти до этой квартиры и уснуть после выматывающего дня. Но только не выяснять отношения на холоде, чувствуя, как ладони Бобби медленно ложатся на его бёдра и сжимают, то ли успокаивая, то ли ожидая ответа. Почему нельзя было решить это позже? Бобби поджал губы. — Я подумал, мне можно, — с тоном оправдывающегося за разрушенный дом подростка ответил он, опуская руки к костлявым коленям, не прекращая трогать, чуть по-другому. — Хочешь сказать, это твоё оправдание? — Хочешь сказать, я тебе нравлюсь? — не поверив собственной смелости, тише, чем планировал, сказал Ханбин и быстро облизнулся, будто бы надеялся на что-то ещё, что сможет выболтать. Они смотрели друг на друга совсем недолго, изучая и приглядываясь, ничего не говоря, хотя понятно было не так уж и много. До того, как Бобби с усмешкой накренился вперёд, собираясь встать на ноги, в скупом лунном свете, всего на секунду, желваки проступили на его челюсти. После он отряхнул свою безнадёжно грязную парку и не закрыл дверь балкона, пройдя мимо Ханбина так, словно того никогда не существовало, переключил канал на телевизоре и царапнул проём гостиной прежде, чем слиться с коридорной темнотой, оставив после себя шлёпанье босых ступней, а ещё вопрос, который, словно ядовитая пелена, медленно травил воздух, расплываясь по обоям и плечам. Квартира больше не казалась лучшим вариантом ночлега. Ханбин почувствовал себя глупо: за весельем он совсем забыл, что из себя на самом деле представляет такой человек, как Дживон. И не заметил ключа в балконной двери. Дождь едва накрапывал с грязновато-серого, как смоченная вата, неба, забредая в открытые вороты курток и взъерошенные волосы. Ханбин тяжело шёл, не зная, куда и в каком направлении, не особо об этом заботясь и предаваясь воспоминаниям, подбрасываемых в воздух одними только случайными ассоциациями, заставляющих его чувствовать натяжение в груди, от которого хотелось распрямить плечи и вдохнуть влажный воздух до хруста рёбер. Он повёл носом, как животное, принюхиваясь к запаху полупустой улицы, блёклой и узкой по сравнению с центральными переплетениями дорог, и зашагал торопливее. Собственные шаги не давали ему покоя, будто неизвестная тень гналась следом. Ханбин прикусил губу. Сегодняшнее утро было самым холодным за месяц. Бобби слепо жевал подгоревший тост и не разговаривал с Ханбином, не смотрел на него, и от этих мелочей становилось неуютно. Высокие стены квартиры нависали над ним, как молчаливый осуждающий взгляд, и Ханбин то и дело потирал ледяные пальцы, пряча их в дырках на джинсах, лишь бы хоть как-нибудь согреться в доме, который больше не казался ему приветливым. Он не понимал, что от него нужно. Не понимал, почему Бобби так резко поставил границы, хотя они ни о чём не договаривались. А потом, подмываемый необъяснимым чувством вины, не принадлежавшим себе голосом сказал, что согласен. Ханбин засопел, попав ногой в мелкую лужицу на перекрёстке, и закусил губу сильнее. Тогда ему просто хотелось, чтобы Бобби пошутил и сделал что-нибудь, может быть, пихнул бы его в бедро ногой, но только не отводил глаз, избегая контакта, — он был готов сказать что угодно ради этого. И Ханбин согласился пойти дальше. Ему определённо доставляло удовольствие дурачиться и соревноваться в крутости, пытаясь быстрее запихнуть в себя еду или стерпеть боль, не сдавшись первым, делиться сигаретой и безвозмездно получать толстовки, в которых было удобно спать, прогуливаться вместе, обгоняя друг друга, и играть в щелбаны, жалуясь на горящий от боли лоб. Но это было совсем не то. Стоило Бобби посмотреть ему в глаза, это становилось неважным. Гремели автоматические двери и шелестела бумага в руках рабочих. Непонятный банан в кляре, который Ханбин ухватил на вкусно пахнущем переулке, завёрнутый в шуршащую фольгу, слишком тонкую и оттого легко рвущуюся, казался пресным и бесконечным. Ханбин упрямо впихнул в себя последний кусок и выбросил фольгу, втягивая голову в плечи, задумчиво подвигал молнию на толстовке и всё же застегнул полностью. Лучше от плотной обмундировки и еды ему всё никак не становилось, словно по выходу из клуба у него вытянули последние нити силы. Шагая назло своим же гудящим ногам дальше, Ханбин нервно жевал губы и то и дело хмурился, кидая на прохожих недовольные взгляды, будто они все виноваты за то, что с ним произошло. Ему дико не нравилось чувствовать себя беспомощным перед реалиями жизни, а признание Бобби только подогрело это ощущение, заставило вывернуться наизнанку, уцепиться за один-единственный вариант и уйти с премерзким чувством нехватки. Нехватки чего, Ханбин и сам не мог определить. Свернув в неизвестном направлении, он принялся размышлять дальше. Воспоминания кипели в нём, как магма. Они бурлили, перекрывали друг друга, разливаясь по внутренностям, не находя выхода, только зря расходуя энергию, и Ханбин был готов кого-нибудь ударить, на крайний случай расцарапать костяшки, пытаясь пробить кирпичную, формирующую монолитный особняк, стену. Он с сомнением потянулся к стене и прошёлся пальцами по ней, чувствуя лёгкое жжение на кончиках, примерно такое же, разросшееся только в груди, когда Бобби у входа в метро потянулся к нему, а Ханбин отпрянул. Потом к нему потянулись снова, проверяя, не померещилось ли, и Ханбин проделал это ещё раз. Бобби усмехнулся. Усмешка эта была совсем, совсем не благосклонной. Казалось, его губы вот-вот задрожат от злости. Он весь был натянут, как тетива, готовая в любой момент пустить стрелу аккурат в лоб. «Ты смеёшься, что ли, надо мной?» — глухо, как удар в скулу, отдавал его низкий голос в голову. Бобби выждал пару бесконечных секунд, сухо попрощался, поводив плечом, будто собираясь повернуться и сказать ещё что-нибудь, так этого и не сделав, и ушёл ни с чем. А Ханбин со всей мочи рванул в клуб. Ему требовалось хоть чьё-нибудь взрослое участие. Джин, вовремя подвернувшийся под руку, походил на кладезь мудрых знаний как никто другой. Они говорили, пропуская мимо стаканов фразочки-связки о погоде и политической обстановке в странах третьего мира, обсуждали и пришли к единому выводу, что Ханбин тупо не разобрался в ситуации, а Джин не совсем правильно понял. То, насколько неправильно он всё понял, заставило уши Ханбина стыдливо покраснеть. Спустя полчаса ходьбы по незнакомым районам начали проглядываться знакомые ограждения. Улицы расширилась, машины загудели ещё громче, пока дождь монотонно заливался в неровности на дороге, Ханбин расстегнул толстовку и тряхнул мокрой челкой. Студгородок впервые показался ему райским местом. Он не стал елозить обувью по входному коврику и громко вошёл в общежитие, оставляя после себя кучу следов. — Секция 2, пожалуйста, — Ханбин прислонился к окошку, с любопытством сунув нос внутрь. Неизменные иконки в дешёвеньких рамках украшали шпаклёванную стену. Нарисованные и так, и эдак лица святых смотрели на него с немым укором и даже добродушным пониманием, как на нелюбимое, но старательное дитя, пока вахтёрша искала его измятый пропуск, и Ханбину вдруг захотелось расплакаться оттого, как много кипело в его голове. Забрав свой измятый пропуск, он криво зашагал к лестнице. Застывшие, чуть пожелтевшие взгляды с икон не стали его провожать. — Тема с выигрышем проще пареной репы! — встретил по ту сторону двери Ханбина грузный, как сто тонн, голос Грегора. Вопреки всем мольбам о тишине и покое, Ханбин встретился нос к носу с самым неприятным мероприятием, систематично организуемом в их общей комнате — с контрольным сбором команды. Эта команда, смешавшаяся из запасных и основных игроков, из живущих в общежитии и примчавшихся с Бронкса парней, загорелых и бледных, как мутное стекло, мускулистых, с венозными руками и худощавых, сгорбившихся и прижавшихся к сокомандникам покрупнее, компания из задротов, спящих дружным сном, в котором одерживали нескончаемые победы над грудами соперников, вся двадцатка с трепетом выслушивала капитана, скопившись вокруг него, как дети — у футбольного мяча. Ханбин тихо прикрыл за собой дверь, но, кажется, даже вломись он в комнату наперевес с безбожно пьяным Джином, никто не повёл бы и носом. Могучий дух воодушевлённости трещал над потолком, вот-вот готовый его прорвать. Ханбин отмахнулся от него и быстрой тенью добрался до своей кровати, снял с себя виснувшую от влажности толстовку, залезая под плотное одеяло и прикладывая сложенные ладони к щеке. Вода с волос капала на подушку, но его это не волновало. Сбив одеяло себе между ног, Ханбин прикрыл один глаз и мельком оглядел приевшуюся команду, приютившуюся в их скромных квадратах. Ни на одном из общежитских не было форменной футболки. Ханбин мерзко ухмыльнулся, вкушая плоды своих трудов. Это была отличная месть за пропавшую дорогую толстовку. Гордый собой, он едва не уснул, но Грегор любезно не дал ему это сделать, разоравшись во всё горло так, что зазвенели лампочки в люстре. — Сначала мы обыграем команду Тони, — выдержав волнительную паузу, Грегор взмахнул рукой. — Сотрём их в порошок! Они слабые, их квотербэк на недавнем матче вывихнул руку и заставил всю толпу фанаточек просраться. Ставки повысились, ребята, ставки повысились, эти страсти накалились. Так что вот что я вам скажу, — их линия — это грёбаные щепки по сравнению с нашей постройкой. Мы запихнём их пидорские голубые шлемы в задницы, когда обыграем с бешеным разрывом, поняли меня? Мы, мать его, их размажем! Пусть плачутся в больничке вместе со своим грёбаным Тони! — А дальше мы что, выйдем в полуфинал? — спросил курносый Дагги, почёсывая усыпанную синяками согнутую ногу. — Да хоть в сраную Лигу Чемпионов! Я вас не подведу, ребята! Да я для вас всех порву! Да я вам пива в кубок налью, вот увидите, как все будут завидовать! На Грегора посыпался полный энтузиазма рёв. Несмотря на нелюбовь к американскому футболу, после красноречивого выступления даже зачерствевшее сердце Ханбина забилось быстрее. Грегор был до мозга костей капитаном. Классически туповатым, но капитаном. Гордость за то, что субтильного телосложения Ханбин смог такого Грегора всё-таки обыграть, приятно согрела охладевшее от дождя тело. Ханбин прикрыл глаза, смаргивая капли с ресниц, и под рукоплескания растрогавшихся парней со слабой улыбкой заснул. Дживон чувствовал себя идиотом. Он выглянул из-за колонны и шугнулся назад, подбирая голые колени и подтягивая слишком широкие шорты, в гулкой тишине поджидая зелёного сигнала и пытаясь не смеяться. Было ему на самом деле весело или у него уже сдавали нервы, непонятно. Всеми правдами и неправдами выпросив адрес общежития, а потом и запрыгнув с высоты в этаж в окно туалета, любезно открытое перед вторжением, Бобби под громкий взволнованный шёпот Ханбина пробрался в общежитие и снял огромные кроссовки, чтобы не скрипеть вычищенной до блеска подошвой по кафелю. Они выскочили в коридор, мня себя невидимками, от трения друг об друга и неуместных смешков, которые преимущественно издавал Ханбин, разрываясь от бушевавших в нём эмоций, создавали только больше шума. Спустя минуту обсуждения наспех слепленного плана, Бобби было приказано ожидать здесь, у первой колонны, пока Ханбин будет кривляться перед вахтёршей, отвлекая её от камер наблюдения. Бобби возвёл глаза к белоснежному потолку с лампами, сильно похожими на те, что цепляют в больницах. Гнусавенький от сдерживаемого хохота голос Ханбина мягко стелился по полу, растворяясь на нём, как солнечные лучи. Голос. Жёсткие ладони Ханбина, толкавшие его на пол, чтобы смирно сидеть и выжидать. Его мятное дыхание, скользнувшее по щеке, когда Бобби прислонился к стене и выглянул из-за неё, считая расстояние от колонны до коридора, а Ханбин зачем-то прильнул к его спине. Бледная шея, по которой Бобби не специально мазнул губами, глуша в себе смех в туалете, потирая босую ступню о штанину другой ноги после того, как у него отжали обувь. Бобби выглянул ещё раз, пройдясь взглядом по прямой спине и плечам, и отвернулся. Делать уже ничего не хотелось. Бобби думал об одной вещи. Он был не просто идиотом, когда повёлся на обманчивую простоту Ханбина. На то, как тот согласился пойти дальше, на то, как неохотно скинул адрес, и на то, как в сотый раз на него, Бобби, посмотрел, что-то скрывая в своих странных глазах. Бобби был полнейшим олухом. И сейчас огребал вдвойне, пытаясь дышать свободнее и терпеть эту назло затянувшуюся первую часть плана. У Ханбина в руках были его кроссовки, на плечах и плоской груди — следы ладоней, когда он помогал залезть в окно, а где-то внутри — часть чего-то невидимого и неосязаемого, но такого, что тянуло к нему Дживона с ужасной силой. Это было совсем не смешно. — А вы знаете, сколько стоит такая икона, — монотонно прожужжал Ханбин, впиваясь пугающим взглядом в охнувшую от свалившегося на её голову внимания назойливого студента вахтёршу. — У вас новые серьги. Она залепетала что-то на жутко исковерканном английском и повернулась к иконочной стене, протягивая им руки, словно они сейчас заберут её с собой в далёкие места. Ханбин прикусил щеку изнутри и, втянув верхнюю губу, походя на обезьяну, заглянул в мониторы, передававшие изображение с камер наблюдения. В общаге было пусто, а ведь хоть кто-нибудь спустись сюда, Бобби смог бы прошмыгнуть и быстро оказаться в противоположной стороне коридора, аккурат у лестницы, там, где камеры не могли ничего заснять. Ханбин пожевал губу. Его английский не помог, а значит, нужны были другие способы манипуляции. Ханбин резко выдохнул весь воздух и задержал дыхание, пока вены не шее не взбухли от недостатка кислорода. Покрасневший, он шлёпнул ладонью по стеклу, ограждавшую вахту от посетителей, и нарочито громко заскрипел по ней, привлекая к себе внимание. Вахтёрша настороженно повернулась к нему и вскочила, когда Ханбин драматично скользнул вниз, притворяясь потерявшим сознание. Под её вопль он лёг на пол и церемонно сложил руки на груди, как мертвец, готовый к бальзамированию. — А-а-а-а… — издав задушенный звук, засигналил Ханбин и был готов поклясться, что у колонн что-то пронеслось. Кажется, Бобби пробежал до лестницы. Когда перепуганная до смерти вахтёрша взялась за стационарный телефон, Ханбин быстро вышел из анабиоза, чувствуя, что за ещё один прокол перед дежурными вылетит из общежития лицом вперёд. — Всё хорошо! Я жив! Спасибо за исцеление! — Ты… — с зависшей в сантиметре от уха трубкой пробормотала вахтёрша, глядя на него, как на сатаниста. — Спасибо! — Ханбин поклонился ещё раз, на всякий случай. А потом схватил кроссовки за шнурки и унёсся прочь. Резко свернув к лестнице, он врезался в Бобби и не успел захохотать, как чужая ладонь накрыла его рот и половину лица. Ханбин засопел и зажмурился, и только подёргивания плеч выдавали его веселье. Бобби забрал свои измученные кроссовки, уже не пытаясь затыкать Ханбина, проведя напоследок большим пальцем по горячим губам, к которым жутко хотелось приблизиться и разомкнуть их языком. — Чё за комедию ты устроил? — Бобби взобрался на ступень первой лестницы, оказавшись на голову выше Ханбина, и натянул левый кроссовок на голую ступню. — Сымитировал приступ, — Ханбин схватился за хлипкие перила и надавил на них со всей силы, взбираясь вверх с таким видом, будто это был сотый подряд лестничный пролёт за его недолгую жизнь. — Я по телеку видел, как у людей потом пена шла. — Знаешь, я, кажется, даже понял, что она сказала, — Бобби шмыгнул носом, и эхо от его шмыганья спешно разнеслось по всему периметру. Лестница не освещалась и оттого казалась ещё более неприветливой, чем коридор, в котором Бобби совсем недавно протирал штаны. Пустота на площадке навевала странные ассоциации. — И что она сказала? — спросил еле видный в темноте силуэт Ханбина, неспешно взбиравшегося следом. — «Дорогой Боженька, кажется, этот засранец наконец-то решил отправиться к тебе за пирожками!» — пародируя классический женский голос, забурчал Бобби, чуть не оступившись по пути. — «Аллилуйя!». — Не собираюсь я за пирожками, — острый локоть больно ударил в бок Бобби, и он глухо застонал, словно ему его вспороли топором. — И боженек у неё, знаешь, сколько? — Сколько? — вопросил Бобби, галантно уступая Ханбину место и давая протиснуться в двери второго этажа. Он с интересом оглядел утрамбованную в паре квадратных метров кухню с одиноко кипевшей кастрюлей на плите, шустро осмотрел редкие комнаты, дверь которых была открыта, и поковылял дальше. — Больше, чем можешь себе представить, — Ханбин, кажется, совсем не собирался оборачиваться, и под дыхание их обоих добрался до своей двери, чуть более тёмной, чем остальные десять, сунул ключ в замочную скважину и отворил с её лицом привратника Ада. По крайней мере, Бобби подумал, что привратники имеют такое же непробиваемое лицо. Не успев подготовиться, он так и застыл на пороге, и куча вещей, разноцветных и чужих, посыпалась на него градом. — Круто, — выдохнул он, оказавшись в обители кошмарного беспорядка. Рабочий стол, рассчитанный на то, что студенты будут прилежно решать задачки на нём, был забит спортивными сумками и конусообразными мячами для американского футбола. Бобби взял один мяч, взвешивая в руке, и провёл пальцами по выбившейся шнуровке. На каждом втором мяче, выглядывавшем из высокой коробки, чернели чьи-то подписи, щедро выписанные маркером и местами подтёртые после изнурительных тренировок. Но все они до единого казались Бобби хранилищами незабываемых воспоминаний, от которых поджимались пальцы ног и щипало в носу. Спортинвентарь пах улицей, сумки, которые обваляли в земле, выглядели впечатляюще. В этой секции была куча всего интересного, но взгляд Бобби постоянно съезжал на ссутулившуюся фигуру у окна, тщательно в чём-то ковырявшуюся и будто не обращавшую внимания на гостя. — Где твой Грегор? — Бобби крутанул мяч на пальце и чуть было не облажался перед Ханбином, еле удержав дёрнувшийся кончик на месте. Стараясь выглядеть круто, он подогнул одну ногу, как в бейсболе, и прицелился куда-то Ханбину промеж глаз. — Классный. Я тоже хочу такой себе. — Он не мой, — автоматически поправил Ханбин, как зануда, которого прижали к стенке и выпрашивали домашнее задание. В широченной чёрной толстовке с высоким горлом и в шортах bape Бобби был вылитым сокомандником Грегора. И одновременно не был похож ни на кого, кого Ханбин когда-либо встречал в своей жизни. — Вообще-то, он отрубил бы тебе голову, если бы увидел, как ты всё лапаешь. — Я не лапаю, — Бобби даже не подумал отпустить мяч и принялся методично бросать его в стену, прямо в лицо Памелы Андерсон, с хиленького плаката улыбающейся ему. — Я исследую, — после Памелы в лицо мячом получил и Том Брэди, изображённый в чистой форме Нью-Инглэнд. Иногда становилось непонятно, глядя на какой из плакатов Грегор себе дрочил. Ханбин вздохнул. Отложил свои учебники, которые за пару месяцев даже не пытался открывать. Занять руки было уже нечем, а делать вид, что он один в помещении, было как минимум невежливо. Осознание того факта, что понтующийся Бобби, держащий в руке реликтовый мяч Грегора, к которому даже вице-капитану было запрещено прикасаться, взъерошенный от бега и смуглый, несмотря на осень, с головы до ног себе на уме, находился на его личной территории в полном распоряжении, заставила сердце Ханбина пробить грудную клетку от волнения. Они пока не проделывали ничего, что можно было бы назвать нарушением личного пространства, да и вообще за это время Бобби не особо много его касался, но Ханбин уже был готов ретироваться отсюда и больше никогда не появляться. Бобби безбожно трогал его и не его вещи, изучал, ощупывал своим острым взглядом, как настоящий проныра, голодный до впечатлений и открытий, и не забывал этим же самым взглядом проходиться по Ханбину, как бы случайно, не планируя, но очень часто и обстоятельно. От этого тоже хотелось спрятаться, убежать. Ханбин был, как на ладони. Мысль, что он открыт перед Бобби весь, его пугала. — У вас шкаф скоро сломается, — Ханбин вздрогнул, пропустив момент, когда Бобби успел оказаться в паре шагов и пройти мимо. Он тупо переступил с ноги на ногу, всем телом повернулся на звук, да так и завис. Со стороны могло показаться, что он заснул, но Бобби подсказывали инстинкты, что Ханбин просто глубоко задумался и долго выходил из воссозданной им же коробки отчуждения, куда иногда прятался, теряя глубину взгляда и предаваясь одному только ему понятным мысленным стенаниям. — Нафига вам столько кружек? — Бобби потёр подбородок, изучая мутные следы на дне стеклянной кружки с изображением Бамблби. — Ты живёшь в братском бараке? — Грегор капитан команды по амефуто, — Ханбин притулился у шкафа и безразлично звякнул кружками, расставляя их в кривую шеренгу, жадно проглатывая каждое движение рук Бобби. — Сегодня они накачивались пивом перед походом в клуб. — А я думаю, чем таким паршивым пахнет, — Бобби картинно пошевелил ноздрями. — Пиво-то осталось? — Ну да. Будешь? — Круто! Ханбин выудил две ледяные банки с верхней секции и хлопнул дверцей холодильника, протянул одну Бобби, а вторую прижал себе к груди, игнорируя резкую пульсацию холода, стремительно проникшую сквозь тонкую ткань безразмерной майки. Ханбин, кажется, провалился с подбором наряда, и он бы сейчас с удовольствием натянул на себя родную толстовку, укутавшись в неё, как в кокон. Плотная ткань защищала его от внешних раздражителей. Во всяком случае, Ханбину казалось, будто он сам даёт повод Бобби себя разглядывать, а майка, назло растянутая и обрезанная на боках аж до самой линии тренировочных штанов, за километр кричала о том, как он готов взяться и пойти дальше, прямо сейчас, с пивом в одной руке и сжатым краем майки в другой, или что там подразумевал Бобби под тем, чтобы ему не давали надежды зря. Под его быстрые, рваные представления о том, что могло бы развернуться при параллельном исходе событий, Бобби выудил из своих растянутых карманов шорт ключи и пару раз стукнул остриём по банке, от усердия высунув язык. — Ты чё делаешь? — Ханбин ахнул и чуть не уронил своё пиво, когда Бобби пробил бок и присосался к банке, запрокидывая голову. Его кадык ритмично задвигался вверх-вниз. Ханбин сглотнул и удивился, как его острая челюсть ещё не прорвала кожу. Смачно отлипнув от пива, Бобби вытер рот и мокрый подбородок рукавом, предусмотрительно склонив банку вбок, чтобы ничего не вытекло. — «Дробовик», — сыто облизнулся Бобби и клацнул зубами, — сразу ударяет в голову. Давай я тебе пробью. Ну давай, будет весело! — На мне новая майка, — бессовестную ложь Ханбина проигнорировали и выудили из рук нераспечатанную банку. — Только попробуй заляпать! — Да я быстро, — Бобби тряхнул связкой в руке и вытащил самый длинный ключ, — лучше на, подержи мой. И не пей, он с пеной. Ханбин взял чужое пиво и послушно двинул головой вперёд, когда Бобби пробил ему банку и выпустил немного газа сверху. Он чувствовал себя рабом, которому послушно дали испить воды из царской чаши. Пиво, несмотря на его причитания, всё-таки полилось по челюсти и закапало майку, и это продолжалось до тех пор, пока Ханбина не начало мутить от хмеля. — Ты совсем эти штучки не знаешь? — Бобби с лицом просветителя сунул его пиво и забрал своё, допивая до конца, с каждой секундой выглядя всё более и более довольным жизнью, особенно тем, что бесплатно ухватил себе пойла. Наверное, всё-таки именно этим. — Я учёбой занят. — Ханбин осоловело моргнул, вспоминая, где он находится и кто с ним говорит. Что это было? С глупым лицом он взглянул на пиво в своих руках и крепко зажмурился, чтобы со стыдом не упасть навзничь. Его чуть подташнивало, но он до последнего отказывался это признавать. Особенно перед Бобби. Тем более перед Бобби. Раз тот имеет наглость спокойно выпендриваться, ловко раскачивая футбольный мяч, будто всю жизнь играл в НФЛ, то и Ханбин должен чем-нибудь блеснуть. Умений у него особо много не было, разве что дрался он удачно. Но бить Бобби совершенно не хотелось. Пьянство его взбодрило от послеобеденной мигрени, когда в этой же комнате, по этому же полу прыгала и нажиралась команда Грегора, потому что в клубе слишком дорогая выпивка и вообще, они шли туда танцевать и снимать девушек, а не вкушать изыски алкогольной кухни. Грегор так и сказал. Сколько прошло с момента их ухода, Ханбин уже не помнил. Он вылакал большую часть пива, больше не хотелось. А сливать в раковину слишком далеко. Пожав плечами самому себе, Ханбин мужественно допил всё и кинул скукожившуюся банку в мусорку, как обычно не попав по цели. — Смотри, как могу, — донёсся голос Бобби за спиной. Ханбин посмотрел, а потом пьяно засмеялся, когда и тот не попал в корзину. — Неудачник. — Пошли отсюда, мне здесь неуютно, — с лёгкостью пилотирующего Бобби потянул его за майку на груди, размазывая пивное пятно сильнее, и направился к кровати Грегора. — Классное покрывало! — он пёр, как пьяный бык, к принту флага Америки, и будто ничего, кроме него, вокруг не существовало. Он казался себе пустым и чистым, как стеклянная бутылка, в которой ещё не оказалось письма, которую ещё не закупорили и не отправили в дальнее плавание по холодным, неспокойным морям, от одного острова к другому. Бобби нравилась эта безмятежная свобода. На улице вечерело, с приоткрытого окна доносилось гудение машин. — Это не моя посте-е-ель, — заныл Ханбин, безо всякого сопротивления укладываясь на Бобби, разрешая чужим широким ладоням забрести себе под майку и притянуть ближе. А потом они как-то оказались лежащими на боку друг перед другом, пьяные и тёплые. Вернее, это Бобби был тёплым, а у Ханбина уже леденели руки. Он быстро решил эту проблему и приложил ладони к чужой шее, пригрелся, неосознанно теснясь ближе. Бобби не пах ничем особенным, но, прильнув носом к его скуле, Ханбину вдруг захотелось втянуть его собственный запах и ощутить его руки на своём затылке, скрывающие его от холода опустевшей комнаты, от всего мира, подальше, туда, где они ещё копались во дворе, одинокие и ищущие всякую интересную хрень. Ханбин только надеялся, что его прижимания ничего не испортят. Ему было немного стыдно за прокол в метро, — нельзя было так шарахаться, — он просто не привык и уже хотел было извиниться, но повода не находилось. А теперь у него развязался язык, только совсем не на изложение нужных вещей. Опьянев, Ханбин обо всём позабыл. — У твоего соседа хороший вкус, — сглотнул Бобби. — Дебильный. — Одеяло мне нравится. Я заберу его себе. Ханбин приоткрыл один глаз и подул в чужое ухо, вызывая сладкую дрожь в затылке. — Сначала подними задницу с постели. — Я подниму, — Бобби на пробу провёл по костлявой спине рукой, сминая ткань. По выступающим лопаткам, гладя, линии позвоночника и ниже. Ничего не произошло. Было так тихо, как перед прыжком в воду. Ханбин был ни жив, ни мёртв, Бобби знал, что он находился в оцепенении, откуда его было легко вытрясти, если знать, что делать. Ханбин, обычно резвый и местами жутко холодный, стоило его неоднозначно коснуться, неожиданно замирал, бледнея, словно умирает, и без чужого взаимодействия не мог ничего предпринять в одиночку. Он мог быть бесконечно упрямым и оказывающим давление, но всегда подчинялся силе большей, чем его собственная. Бобби, осмелев от этой мысли, чуть надавил Ханбину на поясницу и едва не застонал, когда ему подчинились, придвинулись совсем близко, настолько близко, что становилось горячо даже просто лежать. Теряя контроль над дыханием, сбивчиво сопя под нос, Бобби зажмурился и приподнял полы чужой майки, слишком свободной и откровенно большой, обнажающей подкачанные руки и совсем узкие бока, позволяющие на миг заглянуть в самую душу, только сейчас. В толстовке было безумно жарко. От одних только мыслей, что они одни в этой комнате, что, чтобы открыть дверь, нужно быть или Ханбином, или соседом, который ушёл и скорее всего не вернётся, что Ханбин, неожиданно послушный и гибкий, разрешает касаться себя, ничего не говорит, только неровно дышит, Бобби хотелось снять верх и подмять его под себя, придавливая, не давая выпутаться. От немого ожидания холодный пот прокатился по его спине. Ему кажется, что он вообще не пил. Дробовик легко взял Ханбина, ему даже не пришлось напиваться, чтобы перестать напряжённо контролировать ситуацию. Бобби подаётся головой вперёд, припадая лбом к чужому плечу. Оглаживает треугольник на пояснице и на пятый стук сердца пробирается пальцами под резинку тренировочных штанов, плавно толкаясь бёдрами. Темнота накрывает их, с приоткрытого окна не поступает ни ниточки света, в секции каждый приглушённый стон слышится особенно отчётливо. Ханбин замирает у Бобби в руках, как испуганный, и широко распахивает глаза, глядя куда-то сквозь стену, с щекой, прижавшейся к щеке, и абсолютно пустой головой. Он ни о чём не думает. Он только крепко жмурится, закусывая губу, когда Бобби смелее просовывает руки ему под резинку белья и с силой сжимает худые ягодицы, подаётся бёдрами навстречу, толкаясь сначала сонно, как-то заторможенно, давая к себе привыкнуть, на, трогай, и тебе ничего за это не будет. Ладони у Бобби широкие, скользкие, но сжимает он до боли, чуть приподнимая, так, что Ханбину приходится закинуть на чужое бедро ногу и плотнее прижаться, а потом замереть ненадолго, чувствуя жуткое жжение в животе, и разрешить сжимать сильнее. Ханбин прикладывается ухом к груди Бобби, слышит, как громко отбивает сердце, не веря, что то, что происходит сейчас, происходит именно с ним, не с кем-либо ещё. Он ощущает даже звенящую тишину, каждую пугливо замершую пылинку в воздухе. Любой шорох ткани режет слух. Чужие аляпистые шорты совсем свободные, и на каждый толчок Ханбин чувствует бедром, как начинает твердеть член Бобби, как он сам принимается дышать совсем загнанно, жмётся к нему, не отпуская и не давая вдохнуть полной грудью. Ханбин совсем перестаёт что-либо понимать. Внизу живота сладко оттого, как его касаются. Ханбин пьян. Он всегда пьян, когда они творят что-то из ряда вон. Это облегчает груз вины, который обязательно пришпилит его к полу на следующее утро. Сейчас ему разве что стыдно, и он сжимает волосы Бобби на затылке, подаваясь навстречу слепому толчку, просто потому, что знает, что так нужно. Тянется вниз и оттягивает свои штаны, сжавшие потяжелевший член до боли. Багровеет, чувствуя пятно на ткани. Ему в жизни не доводилось такое испытывать. Они с Бобби даже не целовались, а Ханбину уже хотелось разрядки. Ему мерещилось, что если Бобби ещё раз так толкнётся, ещё сильнее сожмёт его ягодицы, раздвигая, и шепнёт ему что-нибудь на ухо, он просто кончит себе в штаны и умрёт. Фиолетовый закат за окном превратился в густое чёрное марево. Ханбин моргнул, пытаясь разглядеть хоть что-то, но весь превратился в слух, а тело предательски поддалось под прикосновениями, не особо умелыми и нежными, но такими, какие действовали сразу, выбивая дух. Бобби неумолимо тёрся об него, как помешанный, и не открывал глаз, чувствуя всё острее обычного. Рука Ханбина слабо толкнула его в плечо, ни к чему не обязывая. Ему хотелось и не хотелось одновременно, Ханбин не знал, что ему теперь делать. Было, наверное, уже поздно отстраняться, когда его взяли за подбородок и поцеловали, зализывая ранки на губах. Ханбина вело, как от сигарет. Бобби надоело возиться. Он резко сел, чуть не вывалившись с яруса, тряхнул кружащейся головой и стянул с себя толстовку, бросая в сторону. Ему было уже неважно, куда. Во рту сильно пересохло, по ощущениям его будто держали в чулане очень долго, а потом вытащили и вмазали лицом во всё прекрасное, а он попросту этому не мог поверить. Бобби не верил во всё это, он же так сильно облажался. Его ладонь забрела Ханбину на впалый живот, проверяя, и это совсем не походило на сон. Во сне у него никогда не было такого дикого желания подмять кого-то под себя. — Эй… — Бобби хлопнул Ханбина по щеке, но даже от этого слабого удара он весь вздрогнул, пьяно шаря возле себя. Отсутствие Бобби заставило его почувствовать себя неловко. Он потянулся автоматически, не думая. Перманентно прищуренные, бесстыжие глаза Бобби прожигали его кожу, а пальцы, уцепившиеся за майку, предпоследнее, что скрывало Ханбина от острых чувств, накатывавших, словно цунами, беспощадно лишали возможности скрыться. — Мне жарко… — Мне тоже, — кивнул Ханбин и ничего не сделал. С задержкой в секунду поняв, что от него хотят, свесил ноги с кровати и позволил снять с себя майку, как кукла, которой двигали, как хотели. Он сложил руки на груди, горбясь, будто его оставили на морозе. И не то чтобы было холодно. Просто после того, как Бобби отстранился, Ханбин понял, что они только что делали, и согнул левую ногу в колене, скрывая возбуждение. — Надо было закрыть окно. — Надо было, — эхом отозвался Бобби и упрямо раздвинул его ноги, протискиваясь между ними, утешительно поглаживая бёдра. Штаны ему только мешали, но даже сквозь них он легко чувствовал тепло кожи, а, поднимаясь выше, и вовсе мог бы накрыть рукой полувозбуждённый член. Бобби было не по себе. Он хотел Ханбина так сильно, что одно только сидение в этой позе отдавалось топящей нёгой во всем теле. Кровь шумела в висках. Казалось, у него она сейчас пойдёт из носа от напряжения. Ханбин дёрнул сбившееся под ними одеяло с ненавистным ему флагом и накинул Бобби на плечи. — И что ты делаешь? — накидку он не снял, больше занятый расшнуровкой тренировочных штанов. — Всё равно ничего не видно… — Мне… — Ханбин осёкся на полпути. Бобби уже стягивал с него штаны, нависая над ним, как нечто пугающее, от него терпко пахло, от него сдавали нервы. От него неумолимо тянуло внизу. — Так надо. — Не жмись, — не соображая, что говорит, бредил Бобби, не попадая пальцами по шнуркам на шортах. Его руки не слушались, путались друг о друга, хотелось прильнуть к Ханбину как есть, но практически раздеть его, стянув штаны до половины задницы, и остаться самому в одежде было бы нечестно. Бобби сжал зубы и быстро дёрнул шнурки, кажется, сорвав железный кончик, и только было хотел подцепить резинку белья, как замер, вслушиваясь в тишину. Ханбин под ним тоже остановился. Его пальцы впились в одеяло, как в последнее спасение. Они оба переглянулись, насколько это было возможно в кромешной тьме. Ханбин быстро притянул Бобби за шею к себе, позволяя вдавить себя в матрас, и накрыл их обоих одеялом, сцепляя ноги у него за поясницей. Кто-то шёл по пустому коридору, звеня ключами. Бобби был готов лежать между раздвинутых ног Ханбина хоть вечность, упираясь своим возбуждением о его бедро, но нервное шевеление в груди из-за шагов раздражало. — Блять... — оглушительно, будто на всё общежитие, шепнул Ханбин, и чаще задышал. — Твой сосед? — Бобби уже знал ответ на вопрос. Но ведь пока шаги звучали далеко, была надежда, что идут не к ним. Также резко, как минуту назад чесались губы поцеловать Ханбина, Бобби захотелось подойти к двери и закупорить её наглухо, и если понадобится — сдвинуть холодильник. — Я не знаю, — сердце Ханбина было готово остановиться. — Я же сказал, надо было к моей кровати… Ожидание было долгим, как смерть, и выводило нетерпеливого Бобби из себя. Его член ныл, он не мог ни толкнуться, ни притронуться к себе. Ханбин под ним совсем напрягся. Всё его тело стало жёстким, цепким, готовым к удару или неожиданному звуку, и он случился, когда в замочной скважине ковырнули ключом. Ханбин ничего не видел в темноте, но если бы видел, его могло бы уничтожить взглядом, которым Бобби впился в дверь. Он выжидал, как зверь. Пока на него натягивали одеяло до самого носа, он вслушивался, игнорируя лишнее на периферии, и просчитывал все ходы. Глаза Дживона стали пустыми. Он даже не собирался прятаться. Грегор споткнулся о порог, видимо, об отброшенную толстовку Бобби, пьяно прожевал проклятия себе под нос и громко хлопнул дверью, так её и не закрыв. Узкая полоска света распилила их комнату на две части, из которой справа Ханбин, лежа под Бобби, пугливо прижимал его голову к своему плечу и пытался запихнуть в себя, заставить исчезнуть, раствориться. Но Бобби был слишком массивным. Даже слепому бы стало понятно, что они оба делали под одеялом в такой позе. От стыда Ханбину хотелось умереть на месте. Грегор ожидаемо прошагал к своей кровати, громыхнул шкафом по дороге, и тупо остановился, заметив чужое присутствие на его ложе. — Чё это такое? — Я… — Бобби уже собрался высунуться из-под одеяла, как Ханбин накрыл его губы ладонью. — Это я. — А ты чё на моей кровати греешься? — Грегор не поспешил сесть на постель, как обычно делал при разговоре. Видимо, он был настолько пьян, что, прими какое-нибудь не вертикальное положение, больше бы не поднялся. — А ну слазь отсюда! — Слушай, я тут немного занят… — Ханбин задыхался. Горячее дыхание Бобби прожигало ему грудь, и он понадеялся, что плохо ему сейчас только от этого. — Друже, ты меня не уважаешь… — завёл свою пьяную шарманку Грегор и приправил слова слабым пинком куда-то в бедро Бобби. Ханбин был готов поклясться, что слышал животное рычание. Он был близок к тому, чтобы от волнения блевануть Грегору прямо под ноги. — Ты не уважаешь? Это моя кровать, тебе что, своего мало? Я, вообще-то, брошенный…страдающий мужчина, и теперь ещё и ты меня не уважаешь? — Я тебя уважаю. — Ответил Ханбин. Бобби усмехнулся ему куда-то в сосок. Недолго думая, он втянул его в рот, облизывая ореол, и Ханбину мигом стянуло горло спазмом. Сердце забилось ещё тише, когда чужая рука скользнула ему под штаны, обхватывая влажный член. Ханбин почувствовал, как у него больно стоит, и прикусил губу. — Я просто… Стой, нет… — У тебя голос, как у моей тёти, когда у неё началась астма, — Грегор учтиво остался стоять на месте, никуда не исчезая и не удаляясь, как отец, случайно обнаруживший своего ребёнка и его школьного друга за поцелуем. — С тобой всё в порядке? Заболел, аж спутал кровати, подумать только… — Грегор цокнул, а Ханбин посмотрел на него умоляющим взглядом, пока ему слишком медленно дрочили. То, что он испытывал, глядя на Грегора, нельзя было описать ничем. Это было жутко смешно, жутко экстремально и жутко возбуждающе. Если бы с Бобби сейчас соскользнуло одеяло, он бы предпочёл не видеть лица своего соседа. Но он бы ни за что не остановился. Бобби прикусил его сосок, заставляя выгнуться под собой, и вытащил руку из штанов. — Эй, Капитан, — внезапно раздалось под одеялом. Глаза Ханбина расширились от ужаса. Бобби устало высунулся, подминая Ханбина под себя, и несвойственно мягким голосом продолжил. Он слишком долго просидел в ожидании, чтобы вести светские беседы. — У меня тут кое-кто, не мог бы ты переночевать где-нибудь? Я, ну ты понимаешь, слегка занят. — Нифига себе! — Грегор чуть не упал назад. Ханбин прыснул в кулак, но резко перестал смеяться, когда ухмыляющийся Бобби огладил головку его члена. — У соседа появилась тёлочка! — разразившись на всю комнату, Грегор зашевелился активнее. — Ахиреть! Аж голос сел. Ты такой смурной парень был, а тут такие фокусы вытворяешь! Окей, чувак, я понял, личное пространство! Я понял! — Бобби, кивая, как заведённый, сопроводил взглядом Грегора до порога. — Только сдай постель в прачку! — Замётано, — сыто улыбнувшись, словно ему сказали комплимент, ответил Бобби, проследил, чтобы дверь за Грегором щёлкнула, и только тогда расслабился. Тишина, наконец, вернулась.