dextromethorphan

— Подрочи мне. Бобби перестаёт тереть глаз и поворачивает голову. — Извини, звук заглушил, что ты сказал… — говорит он, а Ханбин чувствует, как клубничный воздух встревает поперёк горла, и отчаяние накрывает его с головой, как десятая волна. Бобби не услышал. Над белым лицом Ханбина сгущаются тени. Повисает тяжёлая тишина, которую не могут спугнуть даже вздохи с экрана. По руке Бобби плывут белые пятна играющих бликов света, и он ищет помощи у экрана, но не найдя её, надеется, что ему повторят, и переводит взгляд на соседнее сидение обратно, на котором слишком сильно, чтобы выглядеть расслабленно, выпрямил спину незнакомый ему взъерошенный парень, вцепившись в его брелок на шортах. Этот парень, говорящий как Ханбин и выглядящий точно так же, как Ханбин, был вместе со всем этим совершенно на него не похож. Как будто внутри этого тела, запрятанного в свитшот, шорты необъятного размера, продавленные кроссовки и разноцветные носки, натянутые на костлявые щиколотки, был ещё кто-то, кто иногда начинал говорить голосом Ханбина и делать от его лица странные вещи. Бобби не отследил эту смену, но сразу подобрался, чувствуя, как пробегают мурашки по затылку от знакомого прожигающего взгляда, и что-то отдалённое начинает ворошиться в голове, воспроизводя два немногосложных слова, брошенных в тени кресел. — Постой, что?.. — глупо, на автомате переспрашивает Бобби, хотя уже вспомнил, что именно он расслышал. По правой щеке незнакомого парня мельтешат такие же белые пятна, как недавно по его собственной руке, и исчезают, когда Бобби смотрит на обескровленные губы. Приходит мысль, что если по ним провести большим пальцем и мягко нажать на уздечку между верхней губой и носом, кожа окажется обжигающе горячей, но Бобби спешно от неё отмахивается. — Я сказал… — оживают белые губы. Бобби машинально кивает, возвращаясь на своё место. Волнение от парня пульсирует такое сильное, что у Бобби начинает чесаться нос. Он настороженно проводит большим пальцем по носу и упирается взглядом в чужую верхнюю губу, чуть подрагивающую в кривом свете. А потом не выдерживает и заглядывает в глаза, неумолимо чёрные и пугающие в своей решительности. Выдержав взгляд, слишком похожий на Ханбина парень мнёт полы своего свитшота, растянутые на коленях, и, не мигая, с расстановкой повторяет: — Я сказал, что хочу, чтобы ты подрочил мне. *** Ханбин наворачивал третий круг у отдела с очками и шляпами и не мог выбрать, к какой крутящейся стойке ему подойти первым. Отдел был пуст, — в течение тех пяти минут, что он здесь торчал и оглядывался, не прошло ни души. Скрипнув кроссовками по вылизанному кафелю, Ханбин шагнул к стойке с пронзительно блестящими лампочками, освещавшими стойку, и на пробу несильно её крутанул, наблюдая за мельканием разноцветных стёкол очков. Под его руководством единой мелодией, будто кто-то щёлкал языком, заскрипели пластиковые полки. Когда кручение прекратилось, он провёл пальцами по дужкам, остановился на чёрных тяжёлых авиаторах и снял их с полки. В маленькое прямоугольное зеркало, примостившееся между лампочек, от которых можно было ослепнуть, на него смотрело резко уменьшившееся лицо с чёрными тонированными линзами очков вместо глаз и бровей, с остатками острых крыльев носа и нелепыми губами. Ханбин дёрнул носом, и авиаторы чуть слезли с переносицы, открывая вид на усталые глаза. Он снял очки, посмотрел на ценник и поставил их обратно. — Десять баксов, — пробубнил он в пол, разглядывая себя в отражении и не спеша уходить. В пустом отделе было уютно и тесно. Никто так и не подошёл, а если бы и попытался, Ханбин сразу бы уловил это по звукам скрежещущих стоек и шуршанию обуви. Блуждая между полок с шапками, он надевал самые нелепые модели на руку и улыбался самому себе, как будто ничего занятнее не мог придумать. Ему было спокойнее с самим собой, когда на его занятия одиночки никто не смотрел, кроме, возможно, камер наблюдения, распиханных по углам магазина. Реакция охранников, забившихся в неосвещаемой душной комнате, его не волновала, и он продолжил шествие по молчаливым рядам, позволяя мыслям тихо вибрировать в голове, не разгоняя их и не распаляя. Он мог просидеть в этом месте хоть вечность. Тишина не понимала, а просто обволакивала тело, делая его невесомым и невидимым, но ничего не давала взаимен. Ханбин размял шею, переняв эту привычку у Бобби, и направился выискивать того у рядов с одеждой, сунув пальцы под резинку мягких баскетбольных шорт. — Тут очень крутые шмотки, — Бобби ковырнул банку газировки и слизал с пальца хлынувшую из прорези пену. — Только денег нет. На Джиуна просажу последние копейки. — Он высоко задрал голову и выхлебал половину банки за раз. — Ну так найди новую работу. — Да, пора бы, — Бобби вытер губы ладонью и некрасиво шмыгнул носом, пуляя банку в ближайшую мусорку. — Иначе зимой я примерзну к полу, если не заделаю балкон. Прикинь, я нашёл ключ, но дверь продолжает открываться. — Разве родители не присылают тебе деньги? Бобби перевёл на него удивлённый взгляд, и Ханбин тут же захотел вернуть слова назад. — Шутишь? — вскинув бровь, Бобби поправил капюшон своей толстовки. — Я остался здесь, — он развёл руки в стороны, с любовью обхватывая площадку торгового центра на этаже, — как раз потому, что захотел жить без попечительства и перебиваться на своих двоих. И из-за фигни вроде балкона мне нельзя брать и наседать им на шею, понимаешь? — А мне отец присылает деньги, — с долей стыда за собственную зависимость от родителей сказал Ханбин. Он тоже был бы не против где-нибудь подработать. Всё то время, что он проболтался в городе, через него прошла целая вереница студентов в нелепых костюмах страусов, раздававших визитки и брошюрки, в строгих костюмах работников кафе, которые принимали по пять заказов и разносили блюда до глубокой ночи, и обслуживающего персонала, который единым муравьиным отрядом фасовал вещи по коробкам. И Ханбин решил ничем не заниматься. Свободное время он посвятил, выпрямившись на своей кровати, наблюдению за мельтешением Грегора в комнате, который как инфернальная машина патриотизма активно обживал своё логово. Скудная галерея плакатов постепенно увеличивалась, занимая всю стену. Ночью, когда Ханбин вылезал перехватить из холодильника бутерброд, замершие приветливые лица смотрелись жутко, а каждое утро, лениво жуя размокшие хлопья, он встречался взглядом с подмигивающим ему Чаком Бэрри. И вздыхал ещё печальнее. Его личная территория не занимала сильно много места и заканчивалась стопкой учебников с тетрадями, рабочим столом, двумя полками одежды в шкафу, коллекцией фирменных шапок, на вершине которой ютилась придурочная шапка от Бобби, голубым пластиковым чемоданом со сломанной выдвижной ручкой и огромной матовой кружкой, еле умещавшейся у него в руке. Все свои выходные и пропущенные пары Ханбин, ссутулившись, проводил на стуле, который смело мог называть своим имуществом, и безразлично пялился в телефон. Пока он мог прийти в комнату и поспать, не считая нужным как-то её облагораживать, нужда Грегора показать всему миру, кому принадлежит комната, не доставляла проблем. Круг из сна и учёбы не был основным, но и выходить Ханбину было особо некуда. Из знакомых с кампуса у него были только сам Грегор, Хару, Карла, перед парнем которой он до сих пор не извинился, парень Карлы, имя которого он не удосужился запомнить. И Шелла Норман. Ханбин пересчитал их на пальцах и до самой ночи просидел, глядя на свой стиснутый кулак, но так ни к чему и не пришёл. — Да ладно тебе. Ты учишься, а не мотаешься по закусочным, умоляя принять тебя на работу кассира. — Пальцы Бобби вытащили Ханбина из марева воспоминаний, коснувшись плеча. Ханбин моргнул, и кулак перед глазами исчез. Обвалились стены комнаты, исчезли кружки и вернули торговый центр. — Хочешь, можем устроиться куда-нибудь вместе. — Пальцы поползли дальше, обнимая за шею, и закончили двигаться, достигнув другого плеча, больше никуда не стремясь. — Давай в магазин с порнушкой, — Ханбин вцепился в толстовку Бобби и положил руку ему на бок, и нашёл этот машинальный жест самым настоящим жестом собственничества. — Там выдают лицензию на бесконечный просмотр всех фильмов. Бобби хрипло рассмеялся, и по пальцам Ханбина пронеслась дрожь от быстрых сокращений. — Грязный извращенец Ханбин. Какая твоя любимая порно-актриса? Лола Шарлотта? Стелла Мур? — Бобби мечтательно прикрыл глаза и улыбнулся своим мыслям. — Да, Стелла. У неё офигенные ноги. Ханбин зашевелился в его полуобъятии. — Смотришь любительскую съёмку? Ты сам грязнейший извращенец. — Он широко заулыбался, как довольный кот, и хлопнул Бобби по линии рёбер. — Пошёл ты, — в противовес собственным словам, Бобби не отпустил его ни на миллиметр. Он мог бы вечно спорить на повышенных тонах, но даже и не подумал бы убрать руку. — Это классика! — Эти актрисы снимались, когда ты ещё слово «порно» не смог произнести. Бобби тяжело вздохнул. Он чуть замедлился, утягивая их назад, и пробежался взглядом по горизонту перед глазами, бесшумно двигая губами. Со стороны его движения показались бы странными, но Ханбин со своего ракурса ничего не заметил. На пятый ленивый шаг Бобби, вынырнув из раздумий, неожиданно притянул Ханбина к себе, быстро что-то прошептав ему на ухо. А потом отпустил и легко двинулся в сторону очередного магазина. — Пошли, мы здесь не были, — он свернул в отдел брюк. Ханбин застыл у входа с крепко стиснутыми кулаками и не смог ничего сказать вдогонку. Ни о Шарлотте, ни о чём-либо ещё. Он только пытался заглушить повторяющийся шёпот в голове, отчётливо слыша его назойливое шуршание, чувствуя, как внутри что-то лопается от душащего прилива стыда. *** Они шатались по торговому центру уже с час, разворовав за всё время разве что бакалейные лавки. Бобби рыскал в поисках подарка для брата, Джиуна, который собирался в скором времени приехать, и ничего угодного своим идеям не находил. Он то заглядывался на обувь, то совал нос в отдел сумок, принюхиваясь к кожаной отделке рюкзаков, но ни на чём конкретном не останавливался. Череда стоек проплывала мимо него, как одна большая серая волна. Ханбин не совсем понимал, зачем увязался следом, хоть у него и были свои заботы на выходной, например, исследование братства, в который занесло Хару, но присутствие Бобби, возможность видеть, что он делает, успокаивали его больше, чем времяпровождение в четырёх обклеенных стенах комнаты. Возможно, ему попросту не хотелось думать о подробностях прошлой ночи. И возможно то, что они сделали с Бобби, можно было считать настоящей близостью. Это было не то же самое, что невнятное бормотание в шею у холодной стены особняка, и не то же самое, что он когда-либо творил с другими людьми. Это не было похоже на то, что описывал Грегор, заставляя всех краснеть и прикрывать рты ладонями, и даже не то, что утаивалось за двумя подростками, с волнением закрывавшими за собой дверь спальни. Это было то, что он никогда в жизни не согласился бы сделать, но почему-то сделал. Иногда Бобби наблюдал за ним. Бобби делал вид, будто отставал, засмотревшись на манекены, но никогда не запинался по пути, как обычные зеваки, которых по-настоящему волновала витрина. Он только хмурился, глядя перед собой, на медленно фокусирующуюся из тёмного пятна в жилистый силуэт фигуру, и не спешил равняться. Сначала он просто смотрел Ханбину в затылок, куда-то во вздыбленный от долгого сна загривок. Этот загривок он мог бы узнать из тысячи. А потом его взгляд неумолимо спускался ниже, оглаживал длинную шею, исчезающую за узким воротом свитшота, и хорошо развитые плечи. Он делал это так быстро и умело, что Ханбин толком и не замечал. За разговорами было не до этого. Только когда им удалось урвать место на широкой кованой скамейке, Ханбин увидел, что Бобби вместо того, чтобы слушать его рассказы о студенческих буднях, зачем-то долго пялится на его голые колени, будто впервые их видит. Ханбин неловко сбился на повествовании о шкале оценок по ректорской системе и тоже замер. Сумасбродная идея ударила ему в голову, и от неё вдруг защекотало где-то ниже шеи. Продолжая говорить, Ханбин на пробу раздвинул ноги, кладя руки себе на бёдра, и Бобби тут же поменялся в лице. — Ты что, пялишься на меня? — спросил Ханбин в лоб, чувствуя себя, как под прицелом. Будто кто-то вёл наждачкой. Бобби щёлкнул языком и поражённо пожал плечами. — Ну да. А что, тебе не нравится? Брови Ханбина свелись на переносице. — Вообще-то нет. — Ну ладно. — Легко согласился Бобби, демонстративно отворачиваясь к скучным прохожим. Ханбин криво улыбнулся. Бобби отвернулся, и смотреть можно было разве что на его бритые виски и красные оттопыренные уши, на которых поблёскивали серьги. Ханбину вдруг захотелось их потрогать, прислушаться к перезвону стукающихся друг о друга колец, сжимая их пальцами и чуть оттягивая вниз. Он быстро напомнил себе, что пришёл сюда не за тем, чтобы разглядывать Бобби, как последний придурок, толкнул его локтём в плечо, и Бобби резво отмер, словно только этого и ждал. — Чего? — Ты закончил искать вещи? — Ханбин кивнул на пакет, прилипший жёлтым бумажным боком к его ноге. Этот пакет оказался у них буквально пять минут назад. Внутри него лежало десять футболок с разными принтами, половину моделей которых, по словам Бобби, Джиун просто терпеть не мог. Свой выбор отвратительных футболок он обосновал тем, что обязан подгадить брату несмотря на то, что сердечно его любит, и назвал это особо братской связью. — Потом надо будет нарыть ещё мелочей, но это уже не здесь, — Бобби широко зевнул, смаргивая слёзы, и с натужным вздохом отлепился от скамейки. — Ладно, валим. Хочешь сгонять в кино? — Какое? — Ханбин потянулся следом, разминая подрагивающие от длительной ходьбы ноги. Бобби улыбнулся ему и высунул язык. — Сам выбирай. *** Кассирша с жутким скрипом протирает замызганное стекло и скептично вскидывает бровь. — Сколько? — безразлично спрашивает она и принимает документы. — Два, — в тон ей отвечает Бобби. Кассирша открывает его паспорт, прикладывает к стеклу и выжидающе заглядывает ему в глаза. Ханбин видит, что Бобби улыбается, но лицо у него застывает, как неестественная маска. Закончив, кассирша с сомнением протягивает билеты. — Восемнадцать есть? — Давно уже, — Бобби вытягивает билеты с их документами и на миг оглаживает большим пальцем золотистую эмблему Республики Кореи на паспорте Ханбина. — Ну что, всё? — он поворачивается к нему, возвращая паспорт, и кивает головой в сторону. — Пошли! Внутри кинотеатра было лучше, чем снаружи, где они с Ханбином торчали под навесом и полчаса обивали ноги о порог кованной двери, сомневаясь, проносить пиво или нет, и по-быстрому курили, наблюдая за проливным дождём, который едва их задевал. Бобби, как вставшему у самого края, досталось по спине, и теперь он чувствовал, как пропитавшаяся ткань прилипает к лопаткам каждый раз, когда он ими двигает. Ханбин с разинутым ртом оглядывается, будто разнюхивает территорию, которую ему предстоит обжить. Он с любопытством рассматривает промелькнувший мимо манекен в жутком извращенском прикиде за стеклянной витриной, бурые рыхлые стены, кем-то любовно отштукатуренные неаккуратной спиралью, чёрное покрытие под ногами, на котором после каждого его шага остаются влажные следы. Редкие посетители нервно ожидают сеанса, и Ханбин понимает, что сам нервничает не меньше. Он чувствует, что уменьшается в размере, становится совсем крошечным в обители густого запаха лубриканта и сексуальной неудовлетворённости, и ему скручивает живот от одной только мысли, что он припёрся сюда именно с Дживоном. У них не было цели что-то делать в порно-кинотеатре, они здесь вообще оказались случайно, а теперь эта цель, поначалу расплывчатая и никакая на ощупь, стала вдруг сформировываться во что-то однозначное. Волнение в животе пульсирующими волнами добирается Ханбину до груди, пока он вышагивает идеально ровную линию от кассы до второго зала кинотеатра. Ему кажется, что если он на что-то срочно не отвлечётся, его ноги развалятся от слабости.  — «Райские кущи Индианы»… — он пристально вчитывается в свой билет, будто сможет прожечь его взглядом, а его рука взволнованно тянется к толстовке и ныряет внутрь, принимаясь чесать впалый живот, внутри которого что-то обеспокоенно сжимается. — Что за дерьмофильм мы выбрали? — Больше ничего не было, — Бобби сцепляет зубы на металлическом зиппере горловины и тянет её вверх. — Смотри, — его локоть надавливает Ханбину в нежное место под рёбрами, и он морщится, но заглядывает Бобби в телефон. Оттуда, с постера фильма на него загадочно смотрит голая героиня порнодрамы, и Ханбин невольно застревает на идеальных линиях грудей и тёмных сосках. Он сглатывает, с досадой вспоминая свою первую одноклассницу и то, что она так и не дала посмотреть на свою грудь, когда он попросил её снять блузку. Ему казалось, что он вот-вот дотянется до её упругой груди и сожмёт её влажными ладонями, но в итоге получил только быстрый секс в пустом кабинете душной ночью, за день до заключительных экзаменов. А потом оказался здесь, с Бобби, который один раз надел женскую одежду и покрасил губы в жуткий красный, и этими же губами совсем неженственно его целовал. Чтобы отвлечься, Ханбин переводит взгляд на заусенец на большом пальце Бобби, которым тот елозит по экрану, читая описание, и внезапная мысль бьёт его в темя, как мешок гвоздей. Палец Бобби непринуждённо двигается по сенсору, сдвигая голые груди вверх, и вскоре те исчезают за многоэтажками текста. — В общем, тут написано, что это «любовная история про союз двух одиночеств». И что они нашли оазис счастья друг в друге. И что всё заканчивается трагичной смертью той-терьера. — Палец замирает над кнопкой возврата. — Какой, на хрен, той-терьер? Его здесь не было вообще, я всё вычитал. — А если это фильм с зоофилией? — серьёзно спрашивает Ханбин и протягивает билеты девушке, ожидающей зрителей. Они озираются по сторонам прежде, чем войти в тёмный зал, словно их что-то может остановить, и Бобби ступает первым. — Не помню, какие у нас места, — доносится до Ханбина во тьме зала. Случайными пинками они определяют расположение кресел и начало лестницы. Кроме шипений друг друга больше звуков не доносится. А потом за ними закрывается дверь, служившая последней инстанцией в другой мир, и зал затихает окончательно. — Ну так что, садимся впереди? — внезапно доносится практически у виска, и Ханбин распрямляет плечи, успокаивая себя, что это Бобби. — У нас последние, — наконец говорит он, и губы у него с трудом шевелятся от мандража. Экран оживает, робко оглаживая две острые фигуры посреди пустого зала, который вскоре обживают меланхоличные зрители с пакетами, рюкзаками и коробками в руках. — Я думаю, впереди будет слишком много любителей… — Ханбин делает пару ленивых движений кулаком у скулы, методично толкая язык в щёку, и стыдливо улыбается. Свет бьётся ему в спину, подсвечивая скулы и короткие волоски на белой щеке, и мысли Бобби резво меняют вектор направления. Если он поначалу и думал, почему зал так медленно заполняется редкими посетителями, то теперь в срочном порядке принимается вспоминать, приходилось ли ему видеть в кинотеатрах парочки с руками, засунутыми друг другу в штаны. Мысль о последнем вызывает у него нервный смешок. На том месте, куда сел он, или там, где сидит Ханбин, кто-то вполне мог один сеанс назад успешно кончить. Возможно, они расположились на испачканных местах или прямо сейчас дышат запахом быстрой дрочки. И вполне вероятно, что этот сеанс пройдёт по тому же сценарию. Фильм начинается с лирического вступления, но уже где-то спереди, как и предсказывал Ханбин, слышатся возня и щелчки откупориваемой смазки. Бобби шумно вздыхает и бросает быстрый взгляд на Ханбина, который сосредоточенно засучивает рукава. — Не выронил? — Да вроде нет, — Ханбин задирает свой свитшот, по-обезьяньи втягивая верхнюю губу и заглядывая вниз. Бобби берёт заботу о держании свитшота на себя, пока Ханбин, еле попадая зубом на зуб, выуживает из шорт отпечатавшие красные следы на животе банки пива. — Пиздец как холодно…я думал, что у меня отвалятся почки, — жалуется он и суёт одну банку себе между колен, а вторую откладывает на пустое кресло, энергично стирая с живота конденсат. — Почки, вроде, сзади находятся, — с сомнением говорит Бобби и задирает свитшот Ханбину до подбородка, заглушая его причитания. Он зачем-то смотрит на голую грудную клетку перед собой и тёмные соски, наверняка твёрдые и гладкие, и желание их потрогать пересиливает в нём желание вести сомнительную беседу о строении органов. Вообще-то, почки это последнее, что он хотел бы обсуждать, особенно в такой обстановке. На экране главная героиня устраивает пижамную вечеринку, и Ханбин отвлекается на её голос, замерев с влажной рукой у пупка, совсем не замечая, что левая рука Бобби отпускает свитшот и робко ложится ему на грудь, а потом смелее съезжает ниже. Он отлипает от созерцания голых женских спин только тогда, когда чувствует, как что-то тёплое касается его соска, и тут же замирает в кресле. — Тогда не почки, — Ханбин напрягается, и следом напрягаются мышцы его груди у Бобби под ладонью. Бобби вдруг взбредает в голову, что было бы, если бы он наклонился и проделал то же самое языком, и от предвкушения у него темнеет в глазах. — Да по хуй, — он успокаивающе обводит ореол пальцем и наклоняется к своей руке, горячо выдыхая Ханбину куда-то в первую дугу рёбер. — Слушай… — хрипит он, не контролируя голоса, и не может оторвать взгляда от бликов на белой груди. Горячая кровь приливает ему к ушам и напряжённым скулам, когда Ханбин судорожно выдыхает и непроизвольно распрямляет плечи, и рёбра четче прослеживаются у него под тонкой кожей. Сердце всё быстрее бьётся прямо под рукой, практически в такт его собственному, и Бобби, осмелев, тянется к соску губами. А потом Ханбин подло кидает банку ему прямо на ноги, быстро натягивая свитшот обратно, и внутри Бобби, нелепо вытянувшего губы, прорывается целая стена досады. Он раздосадован настолько, что еле вытягивает трясущимися руками банку из подстаканника. — Ты пропустил сцену, где Клэр показала силиконовые сиськи, — не своим голосом бормочет Ханбин, разглаживая свитшот, но с Бобби взгляда не спускает, пялясь на него своими большими жуткими глазами, почерневшими от возбуждения. — Классные, — беспощадно продолжает он и проводит большие дуги ладонями перед собственной плоской грудью, наблюдая. Бобби умалчивает, что Ханбину следовало бы трижды подумать, прежде чем начинать, и что его на данный момент интересуют далеко не силиконовые сиськи, и нервно пьёт своё пиво. — Как гамбургеры. — Круто, — Бобби с шумом отхлёбывает и чуть приподнимается с места, игнорируя необъяснимую дрожь в коленах, и осматривает захудалый зал и зрителей, большинство из которых уже дрочит. Редко, в такт звукам из мощных колонок, доносятся чьи-то стоны. Бобби понимает, что они уже на одной четвёртой фильма, что скоро развяжется кульминация оргазмов, и уходить уже нет смысла, хотя очень хочется. Кто крутится перед экраном сейчас, он не может вспомнить вообще. Он только знает, что его ладони запомнили форму грудной клетки Ханбина и не собираются забывать, и что соски всё-таки оказались твёрдыми. И это знание бьёт его под дых. — Ты видел той-терьера? — Не-а, — сдавленно говорит Ханбин, колупая свою банку, и уже не смотрит, сосредоточив внимание вокруг своей банки. — Были только Синди, Клэр и Джулиана, — он перебирает имена и растирает похолодевшие пальцы. В усвоении бесполезной информации ему нет равных. — Пока что ничего прикольного. — Ты серьёзно это смотришь? — Бобби откидывается назад и суёт пиво в подстаканник, раздражённо прикрывая глаза, когда слышит чей-то очередной стон. Обстановка в зале, клубничный химический запах, окутавший всё пространство, тающие на языке незатейливые диалоги главных персонажей и разъехавшиеся колени Ханбина, выглядывающие из-под растянутых шорт, понемногу начинают его нервировать. Он чувствует себя обманутым, но пока не очень понимает, почему, и, не выдержав и десяти минут, наклоняется к уху Ханбина, будто кому-то в зале интересно, что они обсуждают. — Скажешь, когда начнётся постельная сцена. Я пока посплю. — Он демонстративно сползает по креслу вниз. — Эй, не засыпай, — Ханбин тычет пальцем Бобби в висок, и тот лениво устраивает голову у него на плече. Ханбин щипает его за нос, щеку, губу, и потом зачем-то за бедро, заставив Бобби вернуться на место. Рука так и остаётся у него на бедре. — Я тебя в обед еле вытащил с постели. — Кровати у вас херовые потому что, — говорит Бобби, и Ханбин затихает, с силой сжимая ему бедро. Бобби понимает, что сморозил, только когда чувствует, как ногти очень больно впиваются в кожу сквозь ткань шорт, и ему очень не нравится это ощущение. Как будто Ханбин хочет разодрать ему ногу до мяса. — Хорош, отпускай уже, я понял! — пытается достучаться он и дёргает бедром. Мышцы синхронно каменеют у Ханбина под рукой и вытаскивают его из помутнения в голове, оставляя послевкусие горячей пощёчины. Ханбин вспоминает, что это были за помутнения. И с кем они были особо тесно связаны. У него перед глазами отчётливо выстраивается вся картина, и его будто возносит с заляпанного скрипучего кресла на новый уровень. Вот его рука, необъяснимо лежащая у Бобби на бедре. И вот сам Бобби, который приложился к его плечу чуть жестковатой скулой, потому что не побрился этим утром. А это утро, вернее, день, он встретил у Ханбина в комнате, и это был не его дом, где все вещи разложены в известных местах, включая бритву, а чужой. И Бобби не стал бриться, решив не светиться перед камерами на этаже. И спал он тоже не на своей постели, а на кровати Ханбина, в которую они всё же перебрались и не смыкали глаз до глубокой ночи, целуясь до липкости в штанах, но больше не трогая друг друга. Ханбин со стыдом вспоминает, что первое, что он увидел по пробуждении, была именно небритая скула. А потом он вздохнул, как оказалось, Бобби в шею, услышал над собой его хриплое фырканье, и его сердце испуганно провалилось вниз. Ханбин отворачивается, но руку не убирает, и она продолжает лежать у Бобби на бедре, как на законном месте. Вскоре по всему залу разносится собачий лай, и Бобби оживает. — Это тот той-терьер! — его брови взлетают вверх, собирая морщинки на лбу. Бобби хлопает по коленям, чуть не заехав по руке Ханбина, и кивает ему подбородком в сторону экрана. Там, на экране, царит благоприятная атмосфера, крупным планом снимают слюнявую морду собаки и переключаются на главную героиню в обнимку с взявшимся из ниоткуда парнем в плоской шляпе, но Ханбин не особо обращает на всё это внимания. — Судя по тяжёлым вздохам с первых рядов, название фильма себя скоро оправдает, — кивает Бобби, и Ханбин вновь погружается в раздумья. — Знаешь, что скажу?.. — Ханбин облизывается и открывает рот. Мысли роются в нём, как пчелиный улей. — Почему… — начинает он, но осекается. Ему очень хотелось бы спросить, зачем они потащились сюда, ведь Бобби, вроде бы, не особо интересна женская грудь, и Ханбина она тоже не так уж и волнует. По крайней мере, их потрогать хотелось чисто из подросткового любопытства. Но подсознательно он знает, зачем, и поэтому не спрашивает, но не совсем понимает некоторые детали. Результатом их похода на порнофильм стало то, что он на спор протащил пиво в своих шортах, чуть не умерев от переохлаждения, и взамен всему этому получил поглаживания своей груди рукой Бобби. Не то чтобы он не был этому рад, ему даже понравилось, но это, как он думает, не очень походило на «пойти дальше». Перед глазами у Ханбина весёлой каруселью проносятся детское лицо Бобби с отголосками его смеха, синяя коробка презервативов под его кроватью, и очертания его же твёрдого члена под жёлтым светом уличной лампы. Ханбин силится вспомнить хотя бы соседский двор, но ничего, кроме ощущения крепко стиснутого члена в своём кулаке, не вспоминает. И выпаливает Бобби самое неожиданное, что когда-либо генерировал его мозг. — А если это они убьют собаку? Они же оставили её в гостиной, но не закрыли дверь. Бобби медленно моргает, явно витая где-то далеко от запаха смазки, и смотрит куда-то не на Ханбина, а вглубь него, туда, где скрываются постыдные воспоминания о его собственном члене. Ханбин малодушно сжимает ему бедро, и осознанность в глазах Бобби возвращается. — Да вряд ли, — отвечает он. — У них же вроде интимная сцена. — Бобби поворачивает голову к экрану. — Это как они должны трахаться, чтобы убить собаку? — Можно раздавить, — глаза у Ханбина чернеют, когда он опускает взгляд Бобби на губы. Он слишком отчётливо помнит, что делали эти губы вчера ночью, и ниже живота у него начинает беспокойно посасывать. — Когда он решит взять её по-собачьи. И собака проберётся к ним, а потом ляжет на постель, когда она, как собака… — Слишком много собак, не думаешь? — прерывает нерушимый поток ассоциаций Бобби. Место, куда Ханбин положил ладонь, горит огнём. Бобби наклоняется ближе, Ханбин автоматически повторяет, и они уже дышат друг другу в губы, отражаясь друг у друга в глазах. — Скорее всего, она выбежит из открытой двери, когда та, Клэр, будет провожать своего чувака. И — хлоп! — Бобби бьёт кулаком себе в раскрытую ладонь, — её переедет машина. — Понятно, — отвечает Ханбин. Той-терьер и порно-сцена совсем вылетают у него из головы, когда лицо Бобби находится в такой близости. Он стискивает ему бедро, зажмуривается, и Бобби понимает этот жест. Он притягивает Ханбина к себе за шею и целует его в верхнюю губу, плотно обхватывая своими губами. На вкус губы Ханбина горьковатые, но очень приятные, быстро распухают и краснеют, особенно если их долго посасывать. Бобби едва не задыхается, когда толкается языком в горячие губы Ханбина и чувствует, как они послушно размыкаются, впуская. Ему дико нравится, что Ханбин постоянно хочет с ним целоваться, он ни за что бы не оторвался, даже если бы ему сказали, что все зрители на них смотрят. На экране смеркается, и Бобби на миг ухватывает взглядом мелькнувшие по закрытым векам Ханбина малиновые огоньки заката. Увлечённое лицо Ханбина сглаживается, когда он ни о чём не думает, и кажется ещё более красивым. Бобби зарывается пальцами в смольные волосы, оттягивает за чёлку, заставляя оголить длинную шею, по которой проносятся тени пальмовых ветвей. Ханбин, кажется, даже не дышит. Его хватает только на то, чтобы раскрывать губы, когда Бобби тычется острым носом ему в щеку, и просить ещё, чуть подаваясь головой вперёд. В первый раз в поцелуе он не заметил ничего особенного, но то, что Бобби сейчас проделывает с его губами, совсем не похоже на прошлые ощущения, — они немеют и покалывают, и Бобби как-то инстинктивно это ощущает, съезжая чуть ниже. У Ханбина что-то сладко сжимается под рёбрами, когда он чувствует губы Бобби, засасывающие его кожу под подбородком, а потом и зубы, больно сомкнувшиеся на том же месте. Бобби его бездумно метит, и этот факт, сам по себе ничего не значащий, но в его случае приобретающий новую сторону, пробуждает в Ханбине твёрдое понимание всего значения чужих слов. Внутри него что-то развязывается, вызывая ощущение странной пустоты, и он склоняет голову, находя губы Бобби своими губами, и сжимает толстовку на его плечах в кулаках. Когда Бобби отстраняется, Ханбин всё ещё держится за его плечи, сидя с закрытыми глазами и разомкнутыми губами, и переваривает внутри себя всё, что с ним произошло за прошедшие минуты. Он сглатывает слюну, не сразу замечая привкус чужой, смешавшейся с его, пока они с Бобби самозабвенно лизались, а после того, как всё-таки замечает, резко приходит в себя. Бобби вытирает рот рукавом, шумно втягивая воздух носом, и до Ханбина постепенно доходит, что они действительно только что лизались. И что жгучее ощущение на шее — это засос, который Бобби ему поставил. Он вжимается спиной в кресло и подтягивает колени к груди. — Всё нормально? — спрашивает Бобби, глядя слегка неадекватным взглядом. — Классно, — отвечает Ханбин, давя в себе лёгкую тошноту. Но даже она не является первой проблемой. А первое — это то, что у него стоит. Он стыдится признаться в этом Бобби и упрямо натягивает свитшот палаткой на свои колени, полагая, что быстро остынет за наблюдением мыльной драмы Клэр, но его худшие ожидания оправдываются, когда перед ними мгновенно начинается постельная сцена. — Сам Иисус хотел, чтобы это наконец-то случилось, — Бобби криво ухмыляется и расстёгивает высокую горловину толстовки, дуя себе под ворот, но ещё выглядит немного не в себе. Ханбин бы сказал, чего сейчас хотел бы лично он сам, но у него слишком сухо во рту, чтобы на что-либо пробовать размениваться, и он почтительно затихает вместе со всем залом в ожидании. В радиусе десяти метров он не слышит ничего, кроме собственного рваного дыхания. Ханбин стискивает ткань на своих коленях до треска и даже не моргает, упоённо разглядывая рюшки у Клэр на декольте и плавную линию её бёдер, на секунду выглянувших из-за глубокого выреза платья. Бобби заинтересованно вытягивается исследовать обстановку снизу. Полоски закрывающихся жалюзи с экрана повторяются чернильными нитями на его руках, исчезая где-то на соседнем кресле, и Ханбин медленно переводит взгляд обратно на фильм, обнаруживая там похожие руки, только чуть более мускулистые. Они обхватывают Клэр за талию и ведут в тёмную спальню. Фокус увеличивается, дверь отъезжает обратно, позволив увидеть лишь то, как парень в плоской шляпе толкает Клэр на кровать, и экран затухает. Зрители дружно выдыхают, ковыряясь в притащенных пластиковых пакетах, и вновь обретают статичность, когда экран затягивается сиреневой дымкой. Выражение лица Ханбина меняется, стоит камере съехать с интерьера на две тёмные фигуры, недвусмысленно двигающиеся на кровати, и он сглатывает вязкую слюну, уже не ожидая ни грудей с постера, ни разврата, ни переехавшую той-терьера машину. Он полностью превращается в слух. Из динамиков по залу разливаются стоны, скрипы кровати, вздохи, прерывистые признания в любви и влажные звуки поцелуев, и в окружении них лицо Ханбина бледнеет ещё сильнее, а ниже живота, наоборот, всё наливается кровью. Он неудобно ёрзает на сидении, кусая губы, когда головка члена больно трётся о ткань, и его едва от этого не трясет. Но он бы лучше умер, чем безвольно залез себе под резинку шорт и начал дрочить, как умалишённый. В конце концов, у него есть гордость, и он надеется, что её окажется достаточно, чтобы заглушить возбуждение. Но лучше не становится ни через десять, ни через двадцать секунд, и ни через минуту. Клэр продолжают трахать с классических ракурсов, а Бобби стеклянными глазами наблюдает за этим, облокотившись о переднее кресло. Ханбин смотрит на его согнутую спину, на растянутые шорты, с которых Бобби в обед прямо на кровати Грегора усиленно стирал белёсые засохшие следы, и которые теперь выглядят как жертва сломанной стиральной машинки, смотрит на выглядывающий из-под толстовки кусочек голой поясницы, и мысли о гордости и морали с космической скоростью стираются из его головы. Зато вместо них быстро материализуются другие мысли, ровно противоположные тому, что ему диктуют последние отголоски здравомыслия. — Бобби-хён, — от волнения Ханбин называет его по всем правилам официального языка и дёргает за выглядывающий из-под кармана шорт красный тканевый брелок. Оттого, что он собирается произнести, у него вся шея покрывается пятнами, но в глубине души, где-то внутри тысяч шкатулок с загадками, в которых прячется ещё сотня таких же шкатулок поменьше, а потом ещё десяток, а внутри них последняя, самая маленькая, в нём просыпается чувство дозволенности. — Бобби-хён… — Ну? — Бобби легкомысленно зевает в кулак, потирая глаз, и Ханбин добела стискивает пальцами брелок, обретая непробиваемую уверенность в том, что всё получится.