Пропустить остановку

Я иду и чувствую, как предательски щиплет в моих глазах. Зажмурившись и схватившись за переносицу, я вдруг осознаю как тяжело мне идти, будто целый мир разом свалился на мои плечи. Стефан Цвейг сказал, что чем глубже бездна отчаяния, в которую погружается человек, тем яростнее вопль его души. Если так, то моя душа уже захлебнулась в своих истошных криках. Я возненавидел ее. Я струсил. Вдруг мне становится нестерпимо тошно, и меня тошнит переваренным кофе на какую-то клумбу, недалеко от дома Франческо. Я хватаюсь за заборчик, который должен служить ограждением от таких, как я, и слышу сзади чей-то осторожный голос. «Мужчина, вам плохо?» Мне тошно. Мне мерзко. Мне противно от самого же себя. «Нет, нет… Все нормально. Нормально…» Я не слышу себя за звоном в своих же ушах, но оборачиваюсь. Приятная на внешность девчонка с видом побитой собаки протягивает мне небольшую бутылочку воды. Спасительница. Я принимаю ее, чтобы запить вкус блевоты во рту, а в это время девушка едва касается моего плеча: — Спасибо, — стараясь отдышаться, я протягиваю бутылку обратно. — Вы пейте, пейте. Вам точно не нужно вызвать скорую? — Нет, спасибо большое, я в порядке. Еще с минуту она изучает черты моего лица, мне становится неловко, и я кривлю жалкое подобие улыбки, на что девушка сочувственно качает головой и удаляется. Я смотрю ей вслед и плачу. Мужества в этой девчонке сейчас гораздо больше, чем во мне. Но мне все равно. Я стою посреди дороги и не могу различить, где — капли начавшегося дождя, а где — мои слезы. Я сжимаю кулаки, будто это как-то может мне помочь, словно я собираюсь кого-то ударить, но ударить покрепче сейчас стоит лишь меня. Я зол, и злость эта направлена вовнутрь с целью разрушить меня. Я действительно рушу свою жизнь и, вероятно, жизнь еще одного человека. Развернувшись в обратную сторону, я делаю самый трудный шаг. Но вместе с ним я осознаю, что обретаю сейчас нечто очень важное и значимое для себя. Тогда я бегу, а перед глазами — его глаза. Оказавшись в подъезде, я взбегаю вверх по лестнице и спотыкаюсь на ступени. Стираю кожу на запястьях, но даже не чувствую боли. Мне смешно, у меня истерика. Я гляжу на свои руки — все в пыли вперемешку с кровью — и с диковатым смехом обтираю их о брюки, добегая до квартиры Чеса. Входная дверь не заперта, и я буквально вваливаюсь к нему в квартиру, где нахожу его, сидящего на полу и размазывающего свои сопли по опухшему от слез лицу. В это мгновение я понимаю, насколько он красивый. Я опускаюсь перед ним на колени, хотя понимаю, что не имею даже на это никакого права. Франческо прячет от меня свое лицо в своих дрожащих ладонях, но я только привлекаю мальчишку к себе и чувствую, как он трясется. Маленький напуганный воробышек. Я ненавижу себя. Конечно, Чес пытается вырваться из того, что едва ли можно считать объятиями. Он просит меня уйти, но даже тут я игнорирую его просьбы, молча прижимаясь к ревущему юноше. Я так и не говорю ни слова, даже когда чуть отстраняю его, чтобы заправить за уши его очаровательные завитки. Я вижу, как от дрожащего подбородка Франческо тянется слюна, и не могу сдержать смеха. Он обезоруживающе мил, настолько, что я позволяю себе такую вольность. Смеюсь с горечью в душе, но мальчишка от этого рыдает еще сильнее. И мое сердце противно сжимается, а еще кажется, что в желудке разлили что-то холодное. Мы сидим на полу еще очень долго, будто пережидая бурю. Чес успокаивается и перестает рыдать, только посапывает куда-то в область моей груди, сжимая в своих сопливых пальцах край моей и без того сырой рубахи. Я только сейчас серьезно задумываюсь о том, насколько он юн и прекрасен. Он кажется мне совсем маленьким ребенком, даже когда я подхватываю его на руки, чтобы отнести того в постель. Щуплый трогательный мальчишка, чья история мне до сих пор не известна. Мальчишка со страшной болезнью… Тот, кто пахнет летом. Тот, в чьих волосах пляшет ветер. Тот, кто даже во сне продолжает сжимать край моей мокрой рубашки…