Пропустить остановку

В школе наступила неделя каникул, и я решил провести ее вместе с Франческо. Почти каждый день я забираю его с работы, и мы идем в кафе, а потом, уже ближе к позднему вечеру — в парк. На днях мне даже удается побывать у моего Франческо на занятии. Он дает уроки двум парням, которым на вид лет по шестнадцать-семнадцать. Конечно, на их фоне Чес выглядит чуть более крепким и более высоким, двигается он намного смелее и увереннее своих учеников. Но в этой юношеской гибкости и грации я вижу еще детскую резвость и невинность. Он похож на непорочного ангела, но во взгляде его всегда плещется нечто такое, что придает его образу поистине демоническую красоту. Сегодня малыш зовет меня в клуб, и я действительно этому удивлен. Хотя сам же пугаюсь своей реакции. До того, как я узнал о болезни Франческо, он казался мне манерным клубным мальчиком, для которого громкая музыка — чуть ли не единственный звук, сопровождающий его на всем жизненном пути. Теперь же я представить его не могу в темном прокуренном месте, что битком забито народом. В моем понимании он окружен только солнцем и ветром. И это не есть хорошо. Неужто и впрямь на наши отношения влияет болезнь? Неужто эта гидра злая всегда будет плестись по пятам за нами? Мужчине, тем более такому, как я, стыдно признаваться в том, что он бессилен перед лицом смерти, и от этого мне безумно страшно. Чес оказался маленьким затейщиком — притащил меня в клуб якобы для того, чтобы просто развеяться. На самом же деле здесь у него выступление. Узнав это, я был весьма обрадован. Но как выяснилось позже — поводов для радости у меня нет. Я допиваю свой виски и больше не могу смотреть, как своими похотливыми взглядами раздевают моего мальчика грязные, потные мужики. И мне становится не по-себе от мысли, что я так же смотрел на него, на мое солнышко. В своем бессилии отворачиваюсь к стойке и знаком прошу бармена «повторить». — Понравился? — тот лукаво смотрит и кивает на Франческо. Я уверен, что он спрашивает именно про него. — Очень. — Так забирай. — Че? — Забирай его. Сделай парня своим. Иначе это сделает кто-то другой. — Много же ты понимаешь, — бурчу я, но понимаю, что парень в черной рубахе за стойкой чертовски прав. — Как знаешь, брат, — бармен пожимает плечами и ставит передо мной стакан. Песня сменяется другой, сливаясь в одну скверную мелодию. Меня здесь все раздражает. Я забираю свой виски, но не успеваю выпить, так как под лопатки мне толкаются чьи-то руки и обнимают меня со спины. Разворачиваюсь в этом плотном кольце рук и вижу Франческо. Раскрасневшегося, мокрого и тяжело дышащего. Глаза мальчишки горят в темноте, погружая меня в своего рода транс — я забываю про свой напиток, я не слышу музыку, зато я до сих пор вижу эти сальные взгляды, устремленные на моего мальчика. — Ну, и как я тебе? — захлебываясь своими же словами, спрашивает Чес. — Слишком, — отвечаю ледяным тоном, но все-таки обнимаю юнца за плечи, стремясь закрыть его тельце собой. — «Слишком» что? — Они смотрят! Они трахают тебя одними глазами. Вот, что «слишком», Чес! Мальчишка расплывается в улыбке от моих слов, демонстрируя свои премилые ямочки на щеках, но складывает руки на груди и внимательно смотрит на меня. Чувствую себя младше Франческо раза в два под его смешливым взглядом. Господи, дай мне сил! — Ты серьезно, Эм? Тебе напомнить, как ты смотрел на меня тогда в электричке? Вспомни, о чем ты думал, а?! И этой фразой мальчишка играючи валит меня на лопатки… Я бросаю бармену на стойку смятую купюру, и тот провожает нас понимающим взглядом, пока мы не скрываемся в танцующей толпе. В такси — на пути домой я осознаю, что безумно хочу этого юнца, который внезапно притих в салоне автомобиля. Он буквально бежит от меня в подъезд моего же дома, пытается скрыться. Глупыш. — Я хочу тебя, — не узнаю свой голос. Утыкаюсь носом в его шею, облизывая тонкие ключицы. Во рту слегка горчит от его духов. Прохожусь по пульсирующей жилке. Она сама бьется в мой язык, а я уже нахожусь на грани. Его кожа покрывается мурашками. Франческо загнанно дышит, пыхтит, а я чувствую, как он изо всех сил пытается держать свое волнение на привязи. Волнуюсь ли я? Очень. От переживаний все мои действия становятся какими-то резкими, усиленными. И настрой юноши резко меняется под моим давлением. Мозгом понимаю, что мне нужно быть чуть более мягким сейчас, но у меня от возбуждения даже горит в носу, будто я вдохнул битого стекла. — Я хочу. Тебя, — повторяю и ползаю руками под его вязаной черной кофтой, накинутой поверх черной майки. Я понимаю, что зашел слишком далеко. Я сделал это еще в тот момент, когда вернулся к Франческо домой и уложил его зареванного спать. Я не смог его оставить. Не захотел. И теперь мне нужно сделать выбор. В очередной раз. У Франческо закатываются глаза, когда я слегка тру ладонью его пах, и он громко сглатывает, цепляясь пальчиками в мои плечи. Больно. Как же, черт возьми, мне больно! Господи! Я подхватываю его на руки, и парень рефлекторно обхватывает мою поясницу ногами. Чувствую, как он зарывается руками в мои волосы и сжимает их в кулаках. Он пищит. Я почти не слышу его, но я чувствую, как «сдувается» его грудная клетка. Миленький, потерпи. Вношу мальчишку в свою спальню, но тот даже не видит, где находится — глаза его закрыты, а голова опрокинута назад, услужливо предоставляя мне поле действия для губ. Какое доброе дитя! Укладываю его на постель, но он не отпускает меня, так и держится ногами, и мне приходится легко развести его колени в стороны. Только тогда я встречаюсь с ним взглядом… Глаза широко раскрыты. В них скрыт ужас, вернее — наоборот. Он буквально затапливает меня, прокатываясь горячей волной в животе. — Мы займемся любовью? — пока Чес шепчет эту фразу, его голос обрывается в нескольких местах. Кажется, он не верит в то, что происходит. Я и сам себе не верю. Почему? Ну, почему я иду на это, на этот безумный риск? Почему человек, в которого я действительно влюблен, болен ВИЧ? Почему я влюбился в ребенка? Боже мой… что же я творю? — Если только ты этого хочешь, малыш, — веду тыльной стороной ладони по его щеке, убирая с лица милые завитки. Ангел. — Я хочу. А ты? — И я. Пытаюсь улыбнуться, но выходит нечто слишком уж жалкое. Франческо кивает мне, мол — «не суетись, я сам напуган до усрачки». Присаживаюсь на край кровати, и парнишка тут же вскакивает, как ошпаренный. — Сиди, — почти приказываю я, и Франческо… слушается, — позволь мне? Я тяну руки к его кофте, но тот сбрасывает их, хмурясь. — Нет! Я сам разденусь! Я в состоянии снять свои вещи, я могу. Пожалуйста… Впервые за все время нашего общения, у Чеса сдают нервы, и он повышает на меня голос. Для него это оказывается куда более значимым вопросом, и я отступаю. — Хорошо. — Прости меня… — Эй… маленький, все хорошо. Слышишь? Все ведь хорошо? — Обещай мне, что с нами все действительно будет хорошо. Господи боже правый! От этих слов внутри меня все сжимается до молекулярных размеров. Как он напуган! — Малыш мой… я обещаю тебе, только не бойся. — Ты тоже… Эта фраза звучит как приглашение. Я не могу игнорировать это. И мы оба привстаем на постели, снимаем с себя одежду, не касаясь друг друга. Глаза в глаза. Молча. Он испытывает меня. Для нас двоих это похоже на экзамен. Мы боимся, еще больше боимся результатов. Но… нам необходим этот экзамен. Мы нуждаемся в нем. Я как завороженный наблюдаю за тем, как пружинят кудряшки Чеса, когда он снимает с себя одежду. Видимо, мое лицо в этот момент выглядит совсем глупо — мальчишка хихикает и просит меня раздеться тоже. И только когда все тряпки сброшены, Чес робко пододвигается ко мне и целует в губы. Точнее — он прижимается своими губами к моим. Мягко, нежно, до трогательного невинно. И это толкает меня в пропасть. Я же толкаю юношу в грудь, и тот заваливается на спину. От неожиданности он ахает и тихонько смеется, но снова напрягается, когда я перехватываю его запястья. Слишком серьезный жест? Я стараюсь не придавать этому излишне большого значения. Я просто крепче сжимаю в ладонях эти по-детскому тонкие ручонки и устраиваюсь между худеньких бедер. Целую костлявую грудку и наконец обхватываю губами темный сосок. Мои фантазии — это реальность. О, боже… Боже! Франческо шумно вздыхает и выгибается так, будто у него затекла спина. Жмурится, морщится, прижимает мои ребра ногами, стараясь стиснуть колени. — Ты же помнишь, что мы должны… — Я помню, не думай об этом. — Как же я могу не думать, Эм? Я не отвечаю. Его заботит защита. Ему страшно. Мне пиздецки страшно, настолько, что я удивляюсь тому, как у меня еще стоит. Просто тянусь рукой под подушку, куда я предусмотрительно положил несколько презервативов и обычный детский крем. Я раскатываю резинку, выдавливаю крем на пальцы и мажу им свой член. Остатками смазываю мальчишку, но потом решаю все-таки добавить еще. Почему-то не решаюсь лезть в тело юноши пальцами. — Скажи, когда будешь готов. — Я готов, — лежит с закрытыми глазами, и я слегка шлепаю его по бедру. — Франческо! Ты должен хотеть этого. — Я хочу, черт возьми! Разве не видно?! И да, я вижу мальчишеский стояк. Господи. Господи! Мне хочется кричать от одного вида этих худеньких ножек, маленьких косточек и такого аккуратного, уверен, что сладкого, члена. Я приставляю головку ко входу. Блять! — Потерпишь? — Эм! Эми… милый мой, родной. Возьми меня! Я прошу, войди в меня! Я готовился, я… я готов для тебя. Только пожалуйста, не терзай меня… Я с ума схожу от этих жалобных стонов, и я толкаюсь вперед. Из груди юнца вырывается не стон и не крик, просто Чес слишком громко выдыхает. — Больно? — я замираю, но малыш укладывает на мою ягодицу свою ледяную ладонь, отчего я подаюсь вперед, отстраняясь от холода. — Не больно. Только… медленнее, прошу… — Тебе неприятно? — Мне приятно, Эм! Очень! Просто… презерватив может порваться и тогда… — Господи, милый… Я двигаюсь в нем туго, мне кажется, что ничего не получается вовсе. Мне приходится брать парня рывками, и от этого самому тошно. Франческо тихо пищит от каждого толчка. Он кусает губу, сжимает в пальцах простыни, а я не знаю, как его отвлечь. Мне приходился пролезть между нашими телами и взять в руку его опавший член. Ему больно. Я двигаю рукой в такт своим движениям. Сбивчиво, моя рука ноет в плече, но я не прекращаю дрочить ему. Награда за это — ощущение того, как у Франческо снова твердеет. Болезненные всхлипы сменяет неловкое пыхтение. Я не могу найти нужный угол. Или все-таки… — А-а-ах! Э-эм! Сделай так. Сделай так еще. Как же хорошо-о! — Сейчас, котенок мой, сейчас… Я снова толкаюсь, рукой скольжу по члену Франческо, другая рука накрывает его подрагивающий живот. После дрожь в теле мальчишки усиливается. Это больше похоже на судороги. Чес скулит, не слыша себя. Он забывается, дышит быстрее, воет, не сдерживаясь и… кончает между нами. От внезапно разлившейся теплоты на моем животе, от этого странного чувства, я толкаюсь еще пару раз и изливаюсь за Франческо, глухо выстанывая его имя ему же на ухо. Я счастлив. Но пару мгновений. До тех пор, пока Чес не начинает плакать. — Ма-аленький мой? Что такое? А? — Спа… спасибо тебе… это так важно для меня! Я так рад, мне так хорошо с тобой… я самый счастливый… я… я. Договорить я ему не даю. Целую его. Мокро, пошло и развязно. Так, чтобы у того аж в глазах заискрилось. Франческо урчит в мой рот. Когда я пытаюсь выйти из него, Чес спешно протестует и просит остаться. В нем. И я сдаюсь. Только укладываю малыша на бок, сам же устраиваюсь со спины и прикрываю нас простынью. Мы так и засыпаем — потные и в сперме. Через какое-то время я все-таки просыпаюсь, выхожу из мальчишки и вытираю уже подсохшее семя. И иду курить. Впервые за два года. Пиздец.