Пропустить остановку

Как я и предполагал, первая неделя терапии оказалась настоящим кошмаром для нас двоих. Для Франческо — из-за того, что он ужасно мучился все это время, для меня — из-за того, что я смотрел на него и не мог ничем существенным помочь. Облегчить его страдания. Наконец-то я имел честь наблюдать за тем, как «стойкий оловянный солдатик» бьется в истерике, захлебываясь в собственных соплях. Более того — я сумел принять участие в таком концерте. Мне приходилось подолгу прижимать его к себе, обессиленного и отощавшего, чтобы мальчишка не повредился по своей же вине и поскорее успокоился. А еще он стал слишком часто плакать… Врач Чеса — усатый мужчина с огромными мешками под глазами — сказал, что это вполне себе нормально. Будто депрессия — всего лишь очередной побочный эффект тех таблеток, которые вынужден принимать Чес, но… блять! У меня душу выворачивает, когда я смотрю, как мой мальчик беззвучно плачет, завернувшись в одеяло и поджимая колени до самого подбородка. Уж лучше бы истерил, честное слово… И если у Чеса вся нижняя губа в болячках от того, что он ее закусывает, когда плачет, то мое сердце и есть сплошная болячка. Да, у этих таблеток со сложным названием, куча побочных эффектов. В том числе — понос, рвота, слабость, бессонница, головные боли и как следствие — постоянная кровь из носа. Стоит ли говорить о потере аппетита? Да и какой вообще может быть аппетит, когда все то, что ты недавно съел, лезет из тебя обратно. Мне даже пришлось взять отпуск на неопределенное время, чтобы у меня была возможность ухаживать за малышом. Франческо очень похудел — пять килограмм за неделю. Теперь, может даже больше… Мне кричать хочется от одного его вида, от того, что я вижу, как парень буквально тает на моих глазах. Он совсем ничего не ест. И если каким-то чудом мне удается уговорить его проглотить какой-нибудь салат, например, то уже через несколько минут я стою на коленях в туалете над его содрогающимся телом и держу его волосы. Да, мне кажется, что с момента нашей первой встречи у Франческо сильно отрасли волосы. Под своей тяжестью они немного выпрямились, но на кончиках все равно продолжают виться. Он не перестал быть безумно красивым. — Эм? — Да, родной? — Посиди со мной. Я накидываю кухонное полотенце себе на плечо и иду к постели Франческо. Усаживаюсь на самый край. — Садись ближе, чего ты? Я не заразный, лол. Двигаюсь ближе и накрываю вытянутую ногу Чеса своей ладонью. Совсем ледяная! Цепляю краешек одеяла и подсовываю его под ступни мальчишки. Судя по позе, живот у него не болит. Спасибо. Не знаю, кого мне благодарить, но спасибо… — Твое чувство юмора — это нечто убийственное. — Прям как ВИЧ, — сходу «бросает» мне Франческо и поджимает губы. Его глаза на мокром месте. Господи, мелкий, только не плачь… пожалуйста. Сегодня у нас еще не было истерик, и я надеялся обойтись без них. — Нет. Нет, Франческо. Как твой взгляд. Лишь один твой единственный взгляд способен сравниться с твоими же шуточками. Он убивает меня… Я упираюсь в кровать на локтях, устроив их по обе стороны от подушки, на которой лежит Франческо, и целую его. Медленно. Долго. Словно изучая и пробуя на вкус. Губы мальчика теплые и влажные оттого, что он их без конца облизывает. Только вот теперь я чувствую горький привкус лекарств. Хотя, возможно, мне это только кажется. Я буквально вылизываю рот Франческо, посасываю его пухлую нижнюю губу. Мы целуемся неторопливо, даже лениво. Парень теперь практически не выходит из дома. Поездки к врачу на машине — не в счет. А мне не нужно на работу. От этого складывается ложное впечатление, будто у нас много времени. Но я знаю, что это совсем не так. Только мне все равно хочется верить в это… я хочу обмануться. Вдруг слышу сдавленный стон под собой, и это выкидывает меня из мыслей. — Ох, малыш, прости. Я тебя придавил? Наверное, слишком увлекся. Франческо, довольный собой, лукаво хмыкает и тянется к моему уху. Я чувствую, как у меня бегут мурашки по телу. Как же не вовремя! С того раза мы больше не занимались сексом. Было бы странно, если ситуация складывалась как-то иначе. Поэтому теперь от каждого (пусть и случайного) касания меня начинает потряхивать от избытка возбуждения. Даже когда мальчик болезненно стонет по ночам, мучаясь, я ухожу в душ, как только укладываю его спать. Я безумно хочу своего малыша. И от этого мне кажется, будто я — животное… Прежде чем что-то мне сказать, Чес шумно втягивает воздух через рот. Господи! — А знаешь, что убивает меня? Нет… только не это. Если он снова заговорит о диагнозе, то за этим монологом непременно последуют слезы. Мне не вынести этого… Но я все равно спрашиваю: «Что, малыш?» — Тот факт, что я больше не танцую и никого не учу этому. Знаешь, какая надпись висела на стене в рамке у наших хореографов в зале? «День, когда вы не передаете частичку своего мастерства своим ученикам, вы проживаете зря». Если верить этому высказыванию, то я уже почти целую неделю живу зря. И неизвестно — сколько еще проживу так. — Не проживешь! — Что? — Чес вскидывает брови, но усмехается. Знает, что я хотел сказать что-то другое. Боже, какой я мудак… — Блять! Маленький мой, я не это хотел сказать… Я хотел сказать, что у тебя есть я, и ты можешь учить танцевать меня! И глаза Чеса медленно округляются и загораются огнем. Он радостно всхлипывает и смеется. Шепотом… Боже мой, маленький… Он встает с постели с моей помощью и совсем как ребенок хлопает в ладоши, весело улыбаясь. На нем моя белая футболка, которая полностью закрывает его бедра и висит на нем мешком. Ах, да… Мальчишка потихоньку переезжает ко мне. Так проще… С видом строгого учителя Франческо встает напротив меня и кивает. М-да… Вы когда-нибудь видели тридцатипятилетнего бородатого мужика, который не отличается особой гибкостью и пластичностью? Да? А видели ли вы такого вот мужика, пытающегося танцевать балет? Чес видел. Я пытаюсь правильно поставить ноги и сделать пальцы так, как учит меня мой учитель. Первый к третьему, кажется? Неожиданно для себя замечаю, что по-настоящему стараюсь. Мальчишка же просто заливается смехом. Как же давно я не слышал этот звук! Меня затапливает невероятным теплом, когда я вижу улыбку юноши и все те же прелестные ямочки на покрасневших щеках. Вернее, там, что от них осталось… У Чеса как-то слишком быстро заострились скулы, и только когда он улыбается, на их месте образуется нечто вроде щечек. Что-то похожее на них… Через некоторое время я сдаюсь, а Франческо доверчиво виснет на моей шее. Совсем невесомый. Господи. Господи, господи… — Тебе еще нужно потренироваться. Тогда равных тебе не будет… — А тебе нужно отдохнуть, малыш. Хоть равных тебе уже нет. — Эм… ты как курочка-наседка. Я уже устал отдыхать. Я целыми днями только и делаю, что лежу и лежу, как овощ. Или как труп. Твою мать… — Чес… — Ну, что? Я правда не устал. Наглая ложь. Он устает даже когда просто лежит. Это все из-за таблеток. — И прилечь не хочешь? — Нет, — выдыхает и тычется лбом в мое плечо. — Голова кружится? — Немного… Он все-таки успевает взглянуть в мои глаза и еще раз улыбнуться. Едва заметно. Потом я чувствую, как хватка на моей шее ослабевает. Юноша расцепляет руки и не падает только потому, что я держу его. Блядство! . . . — Когда меня отпустят отсюда? Я не хочу лежать в больнице, мне здесь плохо! Я не хочу, чтобы в меня тыкали иглами, я устал, Эм, устал! Забери меня, увези домой. Франческо сыплет своими многочисленными «не хочу» уже несколько минут к ряду, а потом просится ко мне, едва мурлыча. Я только прижимаю его к кровати и легко глажу волосы своего котенка. Кровать в палате, которую мне любезно выбил мой бывший одноклассник, оказалась на удивление слишком большой. Для Франческо — даже огромной. Весьма удобная, как мне кажется, только вот мальчишка совсем не желает на ней лежать. Он только цепляется свободной рукой за мою руку и просится домой. В другую руку ему поставили капельницу. — Лежи! Тебя больше не будут колоть, я обещаю. Капельница просто необходима, пойми. У тебя обезвоживание из-за того, что ты отказываешься пить воду и ничего не кушаешь. А еще переутомление. — Очередные побочные? — уже спокойнее спрашивает Чес, но я вижу, что он в любой момент готов снова завести свою песню. — Вроде того. Вообще глупая идея с моей стороны была с этими танцами. Взрослый мужик, а как дитя малое. Тоже мне, «я — бальник». — Я — бальник, — словно пробуя это слово, задумчиво произносит Чес, — я — бальник, лол. Эм! Я больше не хочу здесь! Снова здорова! Господи, да где ж я так согрешил? За что мне все это? Но я понимаю, что сам на это подписался. И даже нисколько не хочу копаться в себе, чтобы узнать — почему и зачем. Вдруг в кармане у меня завибрировал телефон. Пока я разговариваю, краем глаза замечаю, как мальчишка чешет кожу вокруг катетера. Показываю ему кулак. Что ж за пиздец такой происходит? Закончив разговор, я подхожу к постели Чеса и осторожно беру его руку. — Видишь это? — указываю пальцем на трубку катетера, — это называется «канюля». Помнишь, как ты спрашивал у меня в электричке, как бы я тебя назвал. Напомни, что я ответил тебе, родной? — Ты сказал, что назвал бы меня летом, — с видом великомученика мальчик смотрит на иглу в изгибе своего локтя. — Именно. Но сейчас я бы ответил иначе. Тебе здорово подойдет имя Канюля. Канюля Тотти. — Пхах, да не Тотти я. Я — Черетти. Франческо Черетти. Черетти, значит… Черетти. Красиво. — В таком случае, Франческо Черетти, давай поиграем. Тебе ведь понравилось, когда я… Наклоняюсь к уху юноши и шепчу ему «краткое содержание» вечера, когда я связал ему руки. По учащенному дыханию мальчишки понимаю, что ему понравилось… — Да… — Ты передал мне власть, и тебе понравилось. Понравилось, что я тебе приказывал. Мой малыш… Тогда давай еще немного поиграем? Дожидаюсь его кивка. — Ты себя тихо ведешь, слушаешься старших, а я быстро делаю свои дела и возвращаюсь к тебе, договорились? — понимаю, что сюсюкаю с Франческо, как с годовалым. — Угу. — Тогда будь умничкой. Я скоро вернусь. Напоследок целую свое солнышко в губы. С языком. И выхожу из палаты. Меня вызывают в школу. Меня увольняют. . . . — Все документы готовы, Семен Сергеевич. Вам осталось их только подписать. Молча киваю. — Семен, ты ведь понимаешь, что в школе и так мало педагогов. А тут ты еще выбыл из строя неизвестно на какое время, — тучная женщина, которая еще вчера была моей начальницей, виновато ведет плечами. — Понимаю. Ставлю свою подпись. «По собственному желанию». Точно, блять, желание через нос просто. — Семен? — Что? — А правда, что ты ухаживаешь… за больным ребенком. Ну, просто слухи ходят… — Правда, — холодно бросаю я и поднимаюсь с места. Собственно, врать мне не приходится. Чес — действительно ребенок. — Как это благородно с твоей стороны. Я всегда знала, что в нашем коллективе работают только хорошие люди. — Работали, Лариса Петровна. Работали… На мгновение женщина затыкается, но потом мастерски переводит тему. Молодчина! — А сколько мальчику лет, Сем? Я останавливаюсь у самой двери и, развернувшись, улыбаюсь директрисе. — Двадцать. . . . Возвращаюсь в больницу уже примерно в девять вечера. Охранник ожидаемо не хочет меня пускать, но за стеклом я вижу Леху. Мое счастье, что друг детства работает в этой больнице главврачом. Меня пропускают в помещение, но Леха все равно шикает, когда я принимаюсь его благодарить. — Тише ты. Узнают, что посторонний в больнице ночует — мне несдобровать. — Черт. Прости. Тогда я пойду? — Куда? — Ну, к Франческо. — А… да. Иди. Кто он, кстати? Судя по имени — явно не родственник, — друг улыбается мне. Еще будучи детьми — я дрочил ему у него дома, пока его мать не застукала нас. Потом она позвонила моим родителям, и батя дома задал мне жару… Но наша дружба с Лешей Платониковым на этом не прекратилась. Через несколько лет у него появилась девушка. Тот случай мы больше не вспоминаем. Хотя Леша знает, что я до сих пор остался геем. Один из немногих, кто остался предан мне после того, как я раскрылся. — Очередная жертва? — все не унимается, — ладно-ладно, не стану тебя смущать. Иди к своему иностранцу. Кстати. — А? — я уже взялся за ручку двери, но обернулся. Алексей протягивает мне ключ. — Закрой дверь изнутри. Еще… раскладушек у нас нет, но не думаю, что она тебе особо нужна была. И да… будьте потише, здесь все-таки больница. Я качаю головой на вечные шуточки Леши, но оказавшись в палате, понимаю, что он совсем не шутил. Франческо лежит уже без капельницы с закрытыми глазами. Сперва думаю, что он спит. Подхожу ближе и накрываю его губы своими. Почувствовав, как в мой рот толкается горячий кончик языка, я понял, что Чес — наглый притворщик. А еще я понял его посыл… Впервые за долгое время я лезу рукой в его трусы. Впервые за долгое время я чувствую жар его юного тела, его возбуждение. Пожалуй, впервые я не хочу его трахнуть. Я хочу любить его… На большой больничной постели нам двоим вполне хватает места.