Пропустить остановку

— Кто там звонил? Чес? Малыш, господи! Что случилось?! — Мой знакомый… Тот, с кем я пробовал в тот день, когда… боже. Он умер… от СПИДа… Эм… . . . Погода стояла ужасная уже второй день. Еще ночью начался шквальный ливень. Кажется, сразу после того, как Франческо позвонил его друг и сообщил о смерти Милана — юноши, который был всего лишь на два года старше моего мальчика. Не знаю, что именно чувствовал бедный парнишка в тот момент — боль, страх за свою жизнь, жалость, но он проплакал всю ночь. Уснуть не удалось и мне. К церкви малыша приходится буквально подталкивать. Мы долго топчемся на месте, мешая кашу из грязи под ногами. Заметно, что каждый шаг дается Франческо с большим трудом, а когда он видит заказной автобус возле ворот, то ноги его, кажется, врастают в землю. Мне остается лишь приобнять его за плечи. — Идем, скоро начнется церемония. Нельзя опаздывать, — шепчу куда-то в его макушку и целую ее. Чес только крепче прижимает к своей груди алые, как кровь, розы, перевязанные черной лентой. На разбитых порогах уже встречаем двух худощавых молодых людей. Примерно одного возраста, со вкусом одетые, оба смазливые на личико. Один из них имеет явно иностранную внешность, и мне становится интересно, у него тоже итальянские корни? Смуглые, темноволосые. Франческо кажется более хрупким мальчиком на их фоне, но он отлично вписывается в их компанию. Чего не скажешь обо мне. — Франческо! Рад видеть тебя… Хорошо выглядишь, приятель, — говорит тот, что пониже, и хлопает Франческо по плечу. Я же не слышу в этих словах ни тени сарказма и немного успокаиваюсь. — Привет, парни. Ты тоже в отличной форме, Паоло. Мы все обмениваемся рукопожатиями. Франческо даже обнимается с ребятами, после чего представляет им меня. Далее наступает тишина, и только вороны кричат на деревьях, нагоняя на меня какую-то необъяснимую тоску. — На похоронах будем только мы. Мать Милашки умерла в прошлом месяце. Двадцатого, кажется… Чес понуро кивает, а я понимаю, что Милашка — и есть тот самый Милан. Внезапно задумываюсь о родителях моего солнышка. Неужели они тоже умерли? А если нет, то где они сейчас, и почему я о них совсем ничего не слышал? За потоком своих мыслей я почти не замечаю, как юноши заговаривают снова. Только вслушавшись, понимаю, что пропустил весомую часть их разговора. — Терзо, — юноша почти выплевывает это имя, презренно морщась, — этот гаденыш не выходит на связь. Мы с Паоло звонили ему, но он, судя по всему, сменил номер. Паоло… кажется, это имя означает «маленький». Парень по имени Паоло действительно маленький. Даже ниже моего Франческо. А того, кто говорит сейчас, зовут Уллисе. Не остается никаких сомнений в том, что парни — не русские. — Надеюсь, он снова уехал в Сиену и сдох там, канья… Чес учил меня легким словам на итальянском. И я в быстрой речи Уллисе узнаю итальянское «сука». — Уллисе, тише! Не надо, — Чес подается вперед. Забавно наблюдать за тем, как общаются эти юнцы. Сперва можно решить, что они вот-вот подерутся. — Не надо? Франческо, этот… как его… урод! Урод тогда заразил нас с тобой. Это по его вине мы гнием заживо! Из-за него мы сегодня хороним Милана, понимаешь?! Так вот пусть сам подыхает! — Как? Ты тоже? Я стою чуть в стороне, но все равно слышу дрожь в голосе Франческо. И сам просто офигеваю… Пытаюсь придать виду немного скучающий вид, но сам же буквально срываю с губ итальянца каждое слово. Быть может, мне удастся узнать о малыше чуть больше… — Я тоже, да. Вспомни, как мы сидели тогда. Первым был Паоло. Потом этот черт Терзо. Затем мы с тобой. Коротышке повезло. Нам — не очень… — О… мне очень жаль, Уллисе! — Мне тоже, bello… Внезапно раздается какой-то шум, и все мы оборачиваемся. Я вижу, как из автобуса четверо мужчин достают гроб из светлого дерева. Один из них неловко держится за край, и ящик наклоняется в сторону. Паоло ахает и прижимает рот ладонью, а я опускаю голову и не хочу на это смотреть. Вдруг чувствую, как доверчиво жмется к моему боку Франческо. Когда гроб с телом проносят мимо нас в помещение — мальчишку колотит. . . . Милана отпевают по православному. Паоло внутри шепчет мне, будто это была последняя воля юноши. Как и у Франческо — мать Милана была русской. Но я никак не хочу их сравнивать. Невольно вспоминаю свой сон… Здесь все не так: здесь светло, пол из обычной матовой плитки, на нем вовсе нет никаких свечей — они лишь у нас в руках. Я не чувствую себя неуютно при виде икон, но только когда приходит мой черед прощаться с тем, кого я в жизни ни разу не видел — я не могу оторвать взгляда от рук усопшего. Они в точности как в моем сне… Сухие, тощие, совсем не похожие на руки двадцатидвухлетнего парня. Я наклоняюсь над телом, делаю вид, будто целую венчик, а сам смотрю мертвому на грудь, где сложены его руки. Разумеется, никакой бумажки я не обнаруживаю. Следом за мной идет Франческо. Он кладет свою руку на плечо Милана, и я невольно кривлю губы. Я вообще не хотел, чтобы мальчишка шел на похороны. Почему-то мне казалось, будто он ненавидит теперь своих «друзей». Но встретившись с ними, я стал почти полностью уверен в том, что они — неплохие ребята. Однако, все так же думаю, что эти обряды, кладбища и прочая херня — ничего хорошего Франческо не даст. Когда малыш разворачивается, я вижу немой вопрос в его глазах, полных слез. Он в ужасе. А я отрицательно качаю головой. Мы понимаем друг друга без слов. Нет, малыш, ты не будешь лежать так же.  Я раскрываю руки и заключаю свое солнце в объятия. Никто не обращает на нас внимания. По крайней мере — делают вид. . . . — Когда я увидел его лицо сегодня, мне почудилось, будто оно из воска, Эм. Такое неживое… Я никогда не видел смерть так близко. — У него был СПИД, малыш, — капитан очевидность. — А что, если… — Нет! Понимаю, к чему он клонит. Снова повторяю: — Нет, Чес. Даже не смей думать об этом! — Как я могу не думать, Эм?! Один из нас троих уже умер! Понимаешь?! — Не смей ровнять себя с ними! Ему просто вовремя не оказали нужную помощь. — А откуда ему было ждать помощи, а?! Отца нет, мать умерла недавно. Даже на его похоронах были только те, кто с ним кололся… Франческо что-то выкрикивает на итальянском. По интонации понимаю, что он ругается. Твою мать, я знал, что не стоило ему там появляться… Внутренне закипаю, но все-таки встаю с кресла и обнимаю мальчишку. Тот же не желает уняться. — Мои родители в разводе… Это был фиктивный брак, чтобы мать могла получить итальянское гражданство. Но так вышло, что родители в один не особо счастливый вечер выпили немного вина, отец мой — горячий мужчина, мать — молодая красивая женщина. В общем — в этот вечер был зачат Франческо Черетти, — Чес говорит шепотом, а я слушаю его, как завороженный, — моя мама никогда не хотела иметь детей, ровно как и отец. Только вот он оказался более… слезливым, когда я родился. Он считает, что я неплохой парень. Я даже смею думать, что он любит меня. По-своему… Вот даже со школой танцев помог. А мать считает меня бездарностью без образования. Она вообще отправила меня к бабке в Россию в возрасте двух лет. Очень интересно, как она терпела меня все эти два года. Самые мерзкие два года. Надеюсь, я успел ее за это время обосрать хоть раз. — Дерьмо, — серьезно говорю я на выдохе, а потом мы вместе смеемся такому «совпадению». — Твои предки, должно быть, в восторге от тебя. Красавец-сын, настоящий мужчина, учитель… — … и гей. Они ненавидят меня. Особенно мой любимый папаша. Мы почти не поддерживаем общение. Так, иногда звоним друг другу раз в пол года, чтобы узнать, не сдох ли кто-нибудь из нас. Как только я вырос, а по их мнению я вырос в шестнадцать, меня выгнали из дома. Мать хотя бы поревела ради приличия. Отец же съездил мне по морде бонусом. Я предпочитаю о них не вспоминать. — А я постоянно думаю о родителях. Как они там… Эм, что, если на моих похоронах не будет даже моих родителей? Меня обдает кипятком от его слов… — Конечно, их не будет! И это нормально. Нормально, что родители уходят вперед своих детей. — Нет… Эм… Я ведь понимаю, что я не смогу жить как все — «долго и счастливо». Я уже не маленький мальчик, который верит в сказки. У меня ВИЧ. У меня херовые анализы. Я вешу сорок девять килограмм. В двадцать-то лет… Просто мне хочется прожить достойно ту жизнь, которая мне предназначена. И не чувствовать в самом конце себя одиноко… — Ты не умрешь, — шепчу я в свои ладони и ничего не вижу. В глазах стоят непрошеные слезы. — Тебе просто страшно, Эм… — Конечно, блять, мне страшно! Я не хочу, чтобы ты умирал! Я даже думать об этом не хочу! И ты не смей! Блядство! Я чувствую, как реву! Как слезы в две струи бегут по моим щекам. Выгляжу, наверно, как девчонка из какого-нибудь сериала для подростков. Особенно драматишно… Пиздец. Стыдно, что маленький мальчишка, которого я сам обязан поддерживать, утирает своими ладонями мои слезы. Они кажутся мне теперь совсем крошечными, будто кукольными. И он сам — совсем маленький, трогательный, хрупкий… Мой мальчик… Он никогда не умрет! Господи! — Так заставь меня. — Что? — Заставь меня не думать. А… отшлепай меня. — Чего?! Что он хочет от меня? К чему он вообще это ляпнул? Спустя мгновение до меня доходит… — Я ведь читал… то, что ты сказал мне про БДСМ. Помнишь? Это поможет развеять ненужные мысли. Так пишут. Ты обещал попробовать… — Я не стану тебя пороть! — Почему?! — На то есть причины! Мы кричим друг на друга, встав посреди комнаты. Свет люстры падает так, что у Чеса под глазами ложится глубокая синева. Но я понимаю, что свет тут совсем ни при чем… Зато это помогает моим мозгам встать на место и перестать разводить сырость. Быстро… Я очень хочу Франческо, но он сам не понимает, чего хочет от меня. Я вижу, как он дышит. Вижу, что он напуган. Но я вижу и желание. И понимаю, что Чес прав. И меня это ломает… — Ты знаешь, что делать. Одна моя фраза, а мальчишка с остервенением хватается за резинку своих домашних штанов и дергает их вместе с трусами. Боже! Я присаживаюсь на диван и жестом подзываю юношу к себе. Как грубо! — Ложись. Не бойся. — Я не боюсь. Мне нужно! Нужно ему… черт! Франческо укладывается на мои колени, предварительно коснувшись моего бедра. Что за акт поддержки? Мелкий… Оглаживаю его ягодицы. Прохожусь пальцем по небольшому синячку. Я колол ему обезболивающее. Задираю его фланелевую рубашку повыше. В ней он гоняет по дому, ее подарил тоже я.  Ямочки на пояснице. Как мило. — Эм! Пожалуйста… Хнычет. Как ребенок… Мой малыш. — Ты готов? — Да! Черт возьми, да! — Окей, — укладываю одну ладонь на поясницу, ободряюще. Другая медленно взлетает и быстро падает… Шлепок. Франческо вздрагивает скорее от звука, чем от боли. Шлепаю его совсем слабо, пока лишь разогревая кожу. Именно шлепаю — не бью. Шлепок. Чес трется своим пахом об мою ногу, елозит на коленях. Неосознанно шлепаю его сильнее за это. — Лежи смирно! — А то что? Отшлепаешь меня? Я буквально слышу, как он улыбается. Его юмор всегда направлял меня в нужное русло. Улыбаюсь тоже. — Эм, прошу тебя. Сильнее! Мне башню рвет, когда он постанывает в своем нетерпении. Я ждал этого момента. Я хлестко накрываю его ягодицу ладонью. Чес наконец-то вскрикивает. Он забывается…