Пропустить остановку

— До свидания, Константин Георгиевич. — До свидания, Франческо. Всего доброго. «Всего доброго». Как странно, что в такой, казалось бы, доброжелательной фразе, заложен совершенно иной посыл. Ведь она не оставляет никаких шансов на спасение. Совсем. И если какой-нибудь педиатр после приема пожелает вам скорейшего выздоровления, то здесь желают лишь… всего доброго. — Чес, ты иди. Я тебя потом догоню, — стараюсь, чтобы мой голос хотя бы не дрожал. Франческо же непонимающе поднимает бровь. — Да, мы немного поговорим с твоим… Доктор вмешивается в разговор, но тут же спотыкается о слово. А действительно… кто я? Брат? Друг? Любовник? — С Семеном Сергеевичем, — оборачиваюсь я на доктора, и тот кивает нам с понимающей улыбкой. — С твоим Семеном Сергеевичем. Константин Георгиевич — адекватный мужчина. Видимо, он не мало здесь повидал таких «парочек». Чес не может не ответить на эту добрую улыбку своей. Когда он выходит из кабинета, я автоматически деревенею. Сиплю едва разборчиво: — А теперь на чистоту, Константин Георгиевич. — На чистоту, — повторяет мужчина за мной на выдохе и не смотрит мне в глаза. Плохой знак… Делает вид, будто рассматривает результаты Франческо. Я же знаю, что он просто уходит от разговора, которого я очень жду и вместе с тем — бесконечно боюсь. Уже чуть ли не на стол к нему лезу. Потом врач все-таки будто ломается и устремляет свой некогда добрый взгляд прямо на меня. Теперь его глаза совсем ледяные. — А на чистоту, голубчик, будет слишком жестоко. Все что я сказал при мальчике — факт. Но я не стал говорить ему самое страшное. Я не стал говорить о времени. — Сколько? Я словно теряю голос, но пищу одно слово. Мы оба знаем, о чем говорим. Задерживаю дыхание. У меня чудом не начинается истерика. Памятник при жизни мне… за терпение. — Ну, послушайте… я вам тут не господь бог, я не даю никаких гарантий. Да и мальчишка — не чайник… — Но? — Но могу сказать, чтобы вы «не прыгали» дальше шести-девяти месяцев. Понимаете, если так будет продолжаться, то у Франческо просто-напросто откажет печень. Если вы сами не найдете нужного донора, то из банка доноров вам ее не дадут. Сами понимаете — риски слишком велики. — Да… — За печенью откажут почки. Далее — цепная реакция. Вы не сможете заменить весь организм. Вам нужно более качественное лечение. Врач что-то пишет на обрывке листа, а я не могу прочесть — что именно. Мои глаза все в слезах… черт… — Эта клиника. Она находится в Германии. Позвоните мне, я дам вам точный адрес, имя специалиста и назову примерную сумму. Лечение дорогостоящее, но только там вам действительно смогут помочь. У Франческо хотя бы будут шансы прожить долгую, а главное — счастливую жизнь. Если вы будете рядом с ним, разумеется… Последней фразой Константин Георгиевич как бы сглаживает наш разговор и тактично улыбается. Теперь его глаза полны скорбной грусти. Я же могу только кивнуть. Иначе если я скажу что-то, то разревусь. Прямо здесь. В кабинете. Ужасное чувство. Перед тем, как мне уйти, врач спрашивает, есть ли у меня его номер. Я снова киваю и спускаюсь вниз. Вдыхаю поглубже и зло утираю глаза кулаком. На улице меня ждет Чес, скрестив руки на груди и по-мальчишески ссутулившись. Маленький воробышек. На вопросы о моих слезах, отвечаю, что сегодня слишком ветрено. . . . Солнышко спит в кресле уже минут десять, свернувшись немыслимым клубочком и подложив руки под голову. Интересно, что ему снится? Надеюсь, сон его не тревожен… Неужели ему так удобно? Франческо всегда удивлял меня своей «компактностью». Укрываю его старым пледом, целую в висок и включаю ноут. Пока он грузится, тру лицо руками. Чес, должно быть, совсем устал за сегодняшний день. Только семь вечера, а я и сам не прочь вздремнуть. Но это лишь на словах. Уснуть у меня все равно не получится. В поисковую строку вбиваю название той клиники, которое написано рукой Константина Георгиевича на клочке бумаги. Открываю самую первую ссылку. «Один из лидеров Европы по предоставлению высококачественных медицинских услуг». «Международный авторитет». «Разработка и внедрение инновационных методик терапии». Хм… Перехожу по новой ссылке. «Новые стандарты лечения ВИЧ». Когда я дочитываю статью, у меня буквально остается привкус сказочной пыли на губах… Но люди в подобной ситуации готовы поверить в любую сказку. Почему-то вспоминаю «Титаник». Момент крушения лайнера, когда Джек собирается прыгать, чтобы их с Розой не утянуло в воронку. Убеждаешь себя, будто вода теплая, как парное молоко… На самом же деле исход один. Бредовое сравнение… Возвращаюсь на сайт клиники. Снова пробегаю глазами по общей информации, зачем-то смотрю фото врачей-специалистов. Когда я вижу цены, внутри меня все начинает пульсировать. Я понимаю, что у меня нет таких средств… Я смогу оплатить наш перелет. Возможно, съемный дом, проживание. В Германии, как правило, не сдают квартиры. Но оплатить лечение я не смогу, особенно сейчас, когда у меня нет работы. Во рту все сухо, я даже не могу сглотнуть. Наверное, лицо мое поменяло цвет. Судорожно начинаю вспоминать свой недавний разговор с другом, и понимаю, что Сашка все-таки был прав. . . . — Тебе нужно издать свой роман, старик. Сперва мне даже кажется, что Сашка так неудачно шутит. Особенно после бутылки пива. Он произносит эту фразу так, будто посылает меня за хлебом. Меня даже передергивает. — Я серьезно тебе говорю, — действительно, говорит уже с нажимом, — Я даже смогу в газете статью о твоей книге толкнуть. Ну, какой-никакой, а пиар. — Ты головой ударился? — Это ты ударился. — О какой книге ты вообще толкуешь?! — Ты знаешь. Сашка облокачивается на спинку стула и смотрит на меня, вздернув подбородок. Уже сам не рад, что рассказал ему о нашем диалоге с врачом Франческо. — Саня! Это никакая не книга — это тупое порево с «элементами душевных терзаний». — Так именно это от тебя читатель и ждет! Секс, наркотики, как говорится. За твое порево, — выделяет слово интонацией, — немалые деньги можно срубить. Я не хочу, чтобы это видел кто-то еще кроме Сани. Да и он прочел это по моей глупости… Упрямо молчу, давая другу понять, что не намерен продолжать разговор. Он же смешливо хмыкает. — Ты жмешься потому, что на это есть другая причина. Верно? «Верно». — Эм, я же знаю, что ты писал о себе и Диме. Просто подставил другие имена, название города и время. Это ведь о вас. «О нас». — Эм. Послушай меня. Ты слушаешь? Диму не вернуть. Он разбился. «Я, блять, помню!» — Димы больше нет. Но у тебя есть твой итальянец. И ему не важно, что ты там хочешь или не хочешь. Он умирает. Пацана спасать надо! Или тебе срать на него? Тупо трахаешь, а взамен — хер с маслом?! У меня вид, должно быть, такой, будто я смотрю на врага народа. Мне неприятно такое слышать. Тем более от друга. Сашка видит мою реакцию и продолжает. — Издай книгу, лети в Германию с мальчишкой. Ты что, зря язык учил? Если не учителем, так репетитором сможешь работать. Это еще деньги в копилке на лечение. Там учителям неплохо платят. Блять, им охеренно платят! Хочешь, я помогу тебе еще и в редакцию нашу устроиться? Напишешь пробную статью, а шеф уже решит. Я уверен, ты получишь эту работу. Будешь дистанционно статьи настрачивать. Сема, вот хули ты молчишь, блять?! А мне просто нечего сказать… Перед глазами опять возникает образ Димки. Впервые за столь длительный промежуток… В голове звенит его смех, и я невольно приподнимаю уголок губ. Затем я слышу его стон. Это сдавленное мычание парня с кляпом во рту. Мои ладони горят, будто я снова порю его. Я слышу его всхлипы. И мне кажется, что я кладу свои руки на его вздрагивающие от плача плечи. Я слышу, как он стонет от боли… На моих руках — его кровь. Меня трясет так, как трясло в машине скорой, когда он прижимал мои ладони к своей ране и твердил, что замерз. «Эми, милый… мне так холодно». «Димка…». — Димка… Я произнес это вслух? — Твой Дима был бы счастлив, если бы ты спас хотя бы одну жизнь. Издай роман, брат. Ради Димы… . . . — Что там у тебя? Блять! — Чес, господи, напугал! Я думал, ты спишь… — Я проснулся, — парень пожимает плечами. Я чуть на месте не подпрыгнул. Торопливо закрываю ноут, Франческо же потягивается, садится в кресле и снова спрашивает: — Так, что там? — Да так… ничего. — М, понятно. Франческо поджимает губы. Я уже знаю, что это ничего хорошего не предвещает. Чес всегда поджимал губы перед хорошей истерикой. Я думал, побочные эффекты прошли? — Знаешь, Эм, я почему-то считал, что у меня больше времени. Я знал, что услышу когда-нибудь эту фразу от Франческо, но не думал, что так скоро… Как и он. — Я ведь понимаю, зачем ты оставался у Константина Георгиевича. А потом плакал. Ты ведь плакал, Эм. Я уже умираю? — Не-ет, — шепчу я, подрываюсь с места и лечу через всю комнату к мальчишке, но тот лишь выставляет вперед руки. — Эм! Ответь мне честно. Я хочу знать! Хочу услышать это… от того, кого люблю, а не от безликих людей в белых халатах. И в его голосе столько смиренного горя, что я падаю на колени перед Франческо и укладываю голову на его ноги, как верный пес. Я не могу это произнести. Чувствую его ласковую ладонь в своих волосах и понимаю, как сильно… люблю его. — Эми мой… Любимый… Ты поседел. Так рано… Из-за меня… Прости меня, я ведь не знал, что у меня так мало времени осталось. Не бойся, Эм. Просто рядом будь. До конца… Не бросай меня одного, прошу. — Я не брошу, Чес… ты не умрешь, и мы с тобой проживем вместе еще долгую жизнь. Тебе потом еще памперсы за мной менять придется. Мальчишка усмехается, все гладит мои волосы. Димка… Ради тебя. Ради Франческо. Ради себя — в конце концов! Ведь я уже не представляю свою жизнь без щуплого мальчика, чей взгляд способен вновь запустить мое вставшее сердце. — Мы летим в Германию. Там тебе помогут. Ты будешь жить! Я готов услышать восторженные визги, готов даже к слезам счастья, но только не готов к этой тяжелой паузе. Я поднимаю голову и встречаю взгляд, полный недоумения. Чес открывает рот и снова закрывает. Так несколько раз. — Че? — Чес, мы полетим в Германию. Там — одна из лучших клиник в мире по борьбе с ВИЧ. Там даже проводят расширенные клинические испытания. Я узнавал. Последние мои слова звучат, как мольба. Чес вскакивает и бежит куда-то. Потом останавливается, а я не понимаю, что происходит. — Чес? — Ты издеваешься. За что ты так со мной, Семен?! Что я тебе сделал? Душу изранил, да? Так уходи! Спасай свою душу, пока не поздно, уходи! — Чес… — Ты же знаешь, что у меня даже образования нет. Денег нет! И у отца — тоже. Я звонил ему. Если бы не чувствовал, как умираю, то не стал бы этого делать! Но я позвонил, рассказал! Отец — банкрот. Уже несколько месяцев. Он сможет выделить только мизерную часть того, что требуется. Думаешь я не узнавал про Германию? Я тупой по-твоему?! Я не смогу оплатить даже сраный билет до тудова! Я смотрю на него и не знаю — смеяться мне или плакать. Мальчишка покраснел, он бросался в меня фразами, а я только ждал, когда он выговорится. Наконец, юноша схватился за свои локоны и осел на пол. Я присел рядом с ним. — Малыш… у меня есть деньги. — Ах, вон как? Деньги… Вот именно! Они есть у тебя! У меня их нет! — Да я оплачу все! Я буду там работать, я знаю язык. Деньги — не проблема! — сам уже начинаю повышать голос. Франческо плачет. — Да? Но есть другая проблема! Я не буду сидеть у тебя на шее, я не хочу! Я и так стал для тебя обу… Не желаю слышать этот бред истерички. Хватаю Франческо за футболку. Ту самую. С чертовой надписью. Я готов улыбаться, как черт, чтобы показать, как сильно хочу своего мальчика. Хочу его тело, его душу, мысли. Хочу всего его рядом, я не хочу, чтобы он уходил. Тяну мальчишку на себя, заваливаясь на спину. Перекатываюсь, целуя его в губы, оказываюсь сверху. Мне больше нечем его подкупить кроме этого поцелуя. Лезу руками под футболку, оглаживаю тонкие дуги ребер. О, господи! Как он похудел… А губы такие живые, такие горячие. И сам Чес отзывчивый, быстрый. Ерзает подо мной, словно уж. Я не хочу его отпускать… — Мне нужно в аптеку. — Зачем? Вспоминается день, когда мы впервые поцеловались. Он точно так же сбежал от меня тогда… — У нас кончились презервативы. Я скоро вернусь. У тебя будет время подумать, малыш. Прошу тебя, подумай над тем, что я тебе сказал… Я прошу… — Иди. И я иду. Спускаюсь вниз по ступеням. У нас еще полно презервативов, и Чес об этом знает. Ему просто нужно подумать. А мне — успокоиться. Я сажусь на лавочку во дворе. Здесь я метался, когда впервые узнал о диагнозе Франческо… Потерянный, напуганный ребенок внутри бородатого мужика. Теперь — с сединой в волосах. Мне было пиздецки страшно, но я вернулся, и я нисколько не жалею… Я вспоминаю нашу с ним первую ночь… Она была такая же темная, как и ночь в моей душе. Я был в ужасе. Бесконечные страхи съедали меня, но вместе мы справились. Хотя я до сих пор боюсь… И всегда буду бояться. Этот страх навсегда поселился в моей голове. Я сижу тут уже полчаса, но не решаюсь подняться. Не хочу застать Франческо за тем, чем он пока не хочет делиться. Пусть вера бережет его одного. Пока она неокрепшая для того, чтобы уберечь нас двоих. Но вместо криков, которые я услышал в тот раз, до меня из окна доносится музыка. Она звучит из нашего окна? Я считаю ступени, пока поднимаюсь к своей двери. Что ответит мне мой малыш? Господи… как я надеюсь на то, что он согласится и мы улетим. Германия для меня теперь созвучна со словом «спасение». Спаси нас… Я открываю дверь, и меня обнимает мелодия. Я где-то слышал ее… Должно быть, в своих снах. В зале стоит Франческо. Вернее — он плавно водит руками, как ива волнует своими ветвями морскую гладь. Когда он видит меня, то очаровательно краснеет и выключает музыку. — Зачем? — спрашиваю я, — было красиво. Франческо… улыбается? Я не стану давить на него, ведь мне так редко удается увидеть его улыбку последнее время… Мой прекрасный мальчишка… Юный, светлый, свободный. Пахнущий летом и домом. Он осчастливил меня и сделал таким несчастным, печальным, задумчивым. Я влюблен в него. И в его власти — убить меня, если оставит меня одного. Речь юной школьницы, знаю, но я в огне. Мне снова страшно. — Что ты делал, малыш? — Я? Создавал новую постановку. В Германии ведь тоже танцуют балет. Я узнавал…