Баловство

— Екатерина Федоровна! Екатерина Федоровна, неужели это вы?! Она вздрогнула и обернулась. Ее давно никто так не называл, особенно здесь, в Париже. Для тех немногих, с кем общалась, она была мадмуазель Одоевская, чаще — просто Китти. Не княжна и, тем более, не Екатерина Федоровна. — Кирилл Владимирович! — не веря своим глазам, Китти рассмеялась и, подобрав юбки, ускорила шаг ему навстречу. Он был в костюме цвета песчаника, все так же хорош собой, с той же бравой выправкой и широкой улыбкой. — Я вас с пятнадцатого года не видела! Ваш полк тогда шел на Сувалки! Вы совсем не изменились! Поцеловав руку, некогда капитан российской армии Ган выпрямился и тоже рассмеялся: — А вы только еще больше похорошели! Удивили тогда, княжна, удивили: никак не думал, что в сестре милосердия вас узнаю! — внезапно он помрачнел. — Слышал про Федора Александровича, Екатерина Федоровна, упокой господь его душу. Зверство какое-то. Без суда и следствия! Они еще ответят! Известие о смерти отца застало Китти уже в Малороссии. В старом экипаже, обитом изнутри чуть ли не мешковиной, сжимая телеграмму, бесконечно долго трясясь по пыльной дороге и думая о том, что теперь осталась совсем одна, и о том, что никто его не похоронит подобающим образом, а она — никогда не сможет найти его могилу. Еще до задержания отец отослал ее из Петербурга, куда она вернулась сразу после переворота. Словно чувствовал надвигающуюся беду. Помогал прятать деньги и ценности в кусках мыла. И прощался как в последний раз. Серые глаза Кирилла Владимировича смотрели на нее внимательно и выжидающе. Она улыбнулась и легко тронула его за руку: — Вы-то как как сами здесь очутились? Я не получала от вас писем с шестнадцатого года! Знаю, что ваша матушка оставалась в имении, в Петербург так и не возвращалась. А потом и не до писем стало! — Оттуда я ее с сестрой и забрал. Он подставил локоть, и они направились к набережной. Кирилл Владимирович рассказал, что получил тяжелое ранение и, после выздоровления, был отправлен домой. Пошутил, что в каждой сестре милосердия пытался узнать Китти. А она промолчала, как боялась в очередном раненом офицере узнать его. Не то, чтобы они были близки. Покойная матушка дружила с их семейством, поэтому в детстве и Кирилл, и его сестра Татьяна бывали гостями в петербуржском доме. А потом он поступил в кадетский корпус, мать Китти умерла от чахотки, и в следующий раз они встретились лишь на фронте. Кирилл Владимирович влетел в госпиталь, ища двух своих друзей, раненных в бою. Один умер еще по дороге, другой — вряд ли бы пережил ночь. Высокий, пахнущий землей, конем и кровью, тогда еще поручик, схватил ее за руку и потребовал отвести к ним. Она его узнала сразу. И правда из-за этого сдавила горло, не давая произнести ни слова. Тому, что выжил, они с Кириллом Владимировичем соврали, и он умер, считая, что их друг в операционной. Полк двигался дальше. В предрассветной дымке следующим утром поручик Ган, гладко выбритый и в свежем мундире, залезая в седло поджарого коня светло-соловой масти, обещал писать Китти при первой же возможности. Так она его запомнила. Улыбнувшись, он тронулся и вскоре растворился в тумане, а письма его приходили часто. У воды казалось чуть прохладнее, Кирилл Владимирович продолжал рассказывать, как, когда все началось, — порывался присоединиться к своему полку. Мать не до конца верила, что в этот раз все серьезно: устраивала помолвку Татьяны, размышляла о покраске флигеля… Он тогда понял, что без него мать с сестрой никуда не уедут. Распродав, что можно распродать, они отправились в Швецию, а уже оттуда сквозь все еще охваченную войной Европу, в Ниццу, к дядюшке по отцу. Внезапно он замолчал и, рассмеявшись стукнул себя по лбу: — Да что я о себе, да о себе? Так некрасиво с моей стороны. Вы, милая моя Екатерина Федоровна, как здесь очутились? Все ли хорошо? Ей совершенно не хотелось рассказывать, как она шла по улицам Петербурга, так и не убранным после переворота, а прошла неделя, отовсюду слышались нестройные хмельные песни — теперь «Марсельеза» всякий раз напоминала о том ужасе — и крики. Не хотелось говорить, что тогда она и поняла: дома больше нет. Это вызывало злость, закипающую в груди. Китти уверяла себя и в поезде, и дальше, уже путешествуя на перекладных, что это все закончится, и она вернется домой, где все будет по-прежнему. Теперь она знала точно: обратной дороги нет. Поэтому ей не хотелось находиться среди других эмигрантов, выбирающих правительства и императоров в изгнании. Те люди, что остались в Петербурге, их уже никогда не примут: у них новый, понятный им, мир со своими законами или беззаконием. Не хотелось ей рассказывать про то, как первое время она ютилась на мансарде, где в солнечный день сложно сделать вдох, а в холодный — зуб на зуб не попадает. Не хотелось рассказывать, как от испанки умерла ее компаньонка в первую же неделю в Париже, а она даже не знала, к кому обратиться для устройства похорон. Много чего совершенно не хотелось рассказывать. — В больнице Сальпетриер тружусь, — мягко отозвалась Китти. — Жалования хватает. А вы в Париже надолго? — Сейчас — на пару недель. Тоже нужно искать, чем зарабатывать, — чуть понизив голос, произнес Кирилл Владимирович. — Пока еще сбережения есть, но маменька привыкли не по средствам жить. Татьяна в гувернантки пошла, с полным пансионом. Хотя бы за нее я спокоен. — Да, у нас выбор небольшой: умеем только вышивать и быть приятными собеседницами. Благо я на учебу в начале войны пошла. Работа тяжелая, но всегда нужная. — Думаете, нам что ли проще? — нервно хохотнул он. — Я только с шашкой наголо и могу скакать. — Бросьте! — рассмеялась Китти, но заметив, как Кирилл Владимирович свел брови, замолчала. — Нужно думать о новой жизни, Екатерина Федоровна. Не вернемся мы домой. Глупо пытаться из Парижа новый Петербург сделать, — он остановился и указал на дома на другом берегу. — Тот же известняк, а совсем иначе смотрится. И Сена не пахнет Невой. Моей матушке пора привыкнуть, что без нашего имения под Ораниенбаумом никому мы не нужны. Титулы эти, должности… На войне я видел, что дворяне умирают так же, как и крестьяне. И кровь у нас всех одинаковая. — Поэтому я и работаю там, где я просто Китти Одоевская, — она смотрела на воду, отражающую, словно старое зеркало, лучи начавшего клониться к закату солнца. — Хотелось бы просто исчезнуть, потеряться там, где меня никто, совсем никто не знает. Может, скопить денег и отправиться в Америку? Здесь, в Париже, все друг друга знают. Судачат, дескать, это на войне благородно было княжне солдат наших лечить, даже Великая княжна сестрой милосердия пошла, но тут — каких-то грязных бедняков совсем не подобает. Искры сверкали желтой глазурью, а Китти почувствовала, как Кирилл Владимирович напрягся. Он тоже смотрел на реку и молчал. — Мне близки ваши мысли, Кирилл Владимирович, — наконец произнесла она. — Я как вы думаю. К слову, мы с вами так много переписывались во время войны, да и в детстве были дружны. Может быть, будем на «ты» обращаться? И меня можно называть просто «Китти». Меня теперь только так называют… — Хорошо, Китти, я тогда — просто Кирилл, и я бы тоже очень хотел потеряться где-нибудь, где меня никто не знает, — он повернулся к ней и улыбнулся. В его глазах тоже отражалось солнце. — Я бы хотел пригласить на ужин. Есть же места, где нас точно не узнают? — Конечно! — улыбнулась Китти. — Можем попробовать потеряться хотя бы там. У меня обычно получается.