Баловство

Берт ненавидит октябрь: одни дожди. Поскорее бы уже пришел сухой и жаркий февраль. Забежав в кофейню и смахнув капли с волос, он заказывает себе, как всегда, просто черный кофе, а Шарлотт — лавандовый латте на овсяном молоке. Ее не было почти неделю, и Берту хочется поскорее уже передать ей стаканчик, сесть на угол ее стола и рассказать все-все-все, что она пропустила в офисе за время командировки. А ведь столько всего произошло! Оливер собирается переходить в соседний отдел, новая офис-менеджер в прошлый вторник распечатала объявление шрифтом Comic Sans, чем изрядно рассмешила генерального, а в кантине на шестом этаже теперь по пятницам обещают отличный выбор мексиканских блюд. Лифт едет бесконечно долго, и пальцам становится слишком горячо: подставку Берт не берет — Шарлотт за разумное потребление. — Тебя Ли ждет, — бросает Эмма с ресепшена вместо приветствия. Ну да, ситуация с Гонконгом напряженная, хотя все партнеры клянутся, что на бизнесе протесты никак не отразятся. Он на связи, держит, так сказать, руку на пульсе: читает прессу и континентального Китая. Офис сегодня полупустой: вся «европейская» часть улетела на крупную выставку в Германию. Шарлотт сидит спиной к двери, только включила рабочий комп, и на мониторе — экран загрузки. Она нагибается, чтобы переобуться из кроссовок в туфли на низком каблуке. В них ее икры чуть напрягаются, и без того упругие мышцы становятся еще рельефнее, выдавая в лучшем (из двух) переводчике китайского — заядлую нетболистку. Напроситься на игру было непросто, но Берт все-таки один раз смог под предлогом передать какие-то важные документы в офис, потому что «случайно» унес их домой, а уже в понедельник улетал. Он и так прекрасно знал, где будет игра: следил на фейсбуке, смотрел из тени деревьев много недель. Шарлотт на площадке была прекрасна: выбор позиции, пасы, перехваты... Но «официально» смотреть — совсем иная история. Слышно, как она четко и громко дает команды другим игрокам, как тяжело дышит. Видно капельки пота на ее раскрасневшимся лице и широкую довольную улыбку после матча. Потом Берт ходил с ее подругами по команде и их приятелями-мужьями пообедать. Все шутили и смеялись, и Шарлотт, рассказывая забавные истории про работу, иногда касалась его руки. С той субботы Берт стал постоянным зрителем ее игр, персональным болельщиком. Пытался и все-таки ловил ее взгляд после набранных очков, всегда оказывался рядом, чтобы сфотографировать на смартфон с подругами после. В сезон они ходили большой компанией поболеть за мельбурнские команды по регби или австралийскому футболу. Не то, чтобы Берт не любил спорт — он отлично плавал, — но игры ему не были интересны до встречи с Шарлотт. Как они выяснили после первой же планерки по азиатскому рынку, училась она на пару лет до него в том же колледже. Даже преподаватели почти все — одинаковые. И воспоминания, и шутки про них. Словно он с Шарлотт сидел вместе на занятиях. Они говорят на одном языке. Сразу заговорили. И тут дело даже не в китайском, нет. Абсолютно одинаковое видение рынка, менталитета, причем в сравнении с менталитетом «континента». В какой-то момент Берт понял, что на собраниях и планерках они с Шарлотт просто дополняют друг друга, заканчивают друг за друга фразы. А потом обсуждают это дальше в мессенджере, шлют друг другу фото из командировок. Берт знает про жизнь Шарлотт все: ничего не ускользает от него. Он с ней шесть дней в неделю, а седьмой — они переписываются. Если кто-то появляется в друзьях на фейсбуке — он проверяет, и всякий раз облегченно выдыхает: не кто-то на роль «парня». Переобувшись, Шарлотт выпрямляется. Левой рукой отбрасывает чуть вьющееся волосы с лица и быстро вводит пароль. Берт плюхается на край ее стола, протягивая стаканчик, она вздрагивает: — Ты словно ниндзя! — у нее очень приятный смех, заразительный. Берт вкладывает стаканчик в ее ладонь, и, нагнувшись, быстро и сухо клюет ее в щеку. Просто бы коснулся своей щекой ее будь в офисе чуть больше людей. Когда они не на работе и немного выпили — он обычно по-настоящему, влажно, чмокает, и если она сильно выпила, — почти в губы. — С возвращением! — он чокается своим стаканчиком с кофе и, закатив глаза, кивает на кабинет шефа. Шарлотт поджав губы, улыбается, на мгновение отведя взгляд. Кажется, что она в курсе чего-то, но не может сказать. Берт знает себя — и ему часто что-то кажется, чего нет. Это терапевт часто повторяет. У директора Ли в кабинете приглушен свет, и ее лица не видно: только силуэт. Берт занимает кресло напротив, готовясь доложить о ситуации с протестами и продажами, но директор начинает первой. Сразу бросает, что совет директоров сворачивает бизнес в Гонконге, оставляя лишь более спокойный Тайвань. На «континент» сейчас не видят смысла лезть. И им больше не нужно два переводчика. Берт почти не слушает, что у него есть время передать дела Шарлотт, и что он получит расчет за неотгуленный отпуск. Не может сфокусироваться, в ушах стучит. Ногтем указательного пальца ковыряет заусенец на большом в такт колотящемуся сердцу. — Приятно было с вами работать, — Ли чуть ли не кричит. Берт видит ее протянутую над столом ладонь, на автомате протягивает свою, привстав. — Боже! Да у вас вся рука в крови! Он вроде бы что-то отвечает, сует ладонь в карман брюк, пытаясь вытереть о подкладку. Спотыкается, задевает бедром тумбочку у двери. От яркого света в коридоре щиплет глаза. — Эй, ты в порядке? — окликает его голос Шарлотт, и Берт останавливается у ее стола. — Нет. Его знобит. Упав в такое привычное и удобное кресло, выдвигает верхний ящик: так, канцелярские расходники. Во втором — пара старых словарей еще с учебы, какие-то рекламные гонконгские флаеры, несколько визиток. Берт сгребает это все и, дойдя до стола Шарлотт, кладет на угол. — Меня уволили. — Как? Мне жаль. Смутно помня, как оставлял свой пропуск, Берт обнаруживает себя насквозь промокшим у моста Вест Гейт. Да, ноги сами принесли. Он усмехается: одно из самых популярных мест в мире для совершения самоубийства. Будто поставленные барьеры мешали тем, кто серьезно настроен. Хотя в последние годы — это не лучший выбор: не снимут, так выжить можно... Поезд надежнее. Одежда промокла настолько, что холодные трусы неприятно липнут к коже. Проехавшая рядом на большой скорости машина окатывает грязной водой из лужи, но Берт не чувствует, что ему становится хуже: хуже просто некуда. Ему не хочется никуда идти: хочется просто лечь прямо здесь, закрыть глаза и больше не открывать. Как им в голову-то пришло? Он, Берт, столько сделал! Гонконг был одним из самых успешных направлений, и он, он принес в компанию денег больше, чем вся «Европа»! В сумке жалобно пищит телефон, и Берт пытается его достать. Руки слишком мокрые, чуть не роняет. Экран разблокировать не выходит, но сообщение от Шарлотт и так выходит прочитать. «Эй, привет. Сможешь меня ввести в курс дела по ГК? Можем пообедать завтра. Где обычно.» Конечно! Конечно, он может! Даже больше этого: никто, кроме него, и не сможет! Кажется, что горячий душ совершенно не согревает. Весь кафель давно покрылся конденсатом, а в кабинке стоит пар, что шампунь на полке сложно рассмотреть, но Берта все еще колотит. От обиды и от беззвучных рыданий. Он сидит в углу, обняв колени. Нечестно! Просто нечестно! Им что, совсем плевать на него, на его работу? Когда у них были трудные времена, Берт первый согласился ужать ремень, а теперь — его выставляют за дверь. И ладно бы он плохо работал. Разумеется, что он не хочет, чтобы выбор стоял между ним и Шарлотт, да вот, откровенно говоря, сколько раз он прикрывал ее ошибки? Помогал их быстро исправить? Терапевт строго-настрого запрещает запивать таблетки алкоголем, но сегодня придется так сделать: иначе не уснуть. Голова совершенно ватная, и по неприятному и странному чувству в груди Берт понимает, что накануне много плакал. И зачем он поставил будильник на обычные семь утра? Ему же не надо в офис. Совсем не надо. Но встал уже. Принимает душ, бреется, даже решает причесаться как следует. Как-то Шарлотт понравилась его серая рубашка: сказала, что отлично оттеняет глаза. Берт гладит ее, брюки, гладит галстук, но, подумав, отбрасывает. Он же не в офис все-таки идет. Можно и пиджак не надевать. Даже закатать рукава! И пройтись пешком: редкий октябрьский день без дождя. Шарлотт уже заняла столик, за которым они обычно и обедают, заказала его любимый салат, а сама что-то читает с экрана смартфона. Сегодня волосы у нее убраны в небрежный узел, отлично контрастирующий со строгим узким платьем. Она всегда прекрасно подбирает одежду, и Берт даже рад, что его рубашка абсолютно такого же цвета, как и ее сегодняшнее платье. — Привет, — он влажно ее чмокает в щеку, чувствуя на губах то ли пудру, то ли еще что. Что-то сухое, но пахнет приятно. — Ну как ты? — кивает она на стул напротив. — Я заказала горячий салат, надеюсь не остыл. — Неплохо, — Берт снимает сумку, ставит ее под стол, хочет сделать комплимент, но пока мечется между глазами, прической и платьем, все время думая про веснушки, Шарлотт достает блокнот. — Я на сервере нашла все твои документы, и круто, что ты все так аккуратно вел. Правда. Я в шоке, и мне теперь стыдно за свою папку проекта, но у меня есть пара вопросов: мне нужно будет расторгать соглашения. Ну и объяснять, почему мы не собираемся пролонгировать те, что по идее должны. Так что расскажи про тех, с кем мы там работали. Берт рассказывает и рассказывает. Про офисы в Гонконге, про то, что обычно заказывает на ужин их основной партнер там, где предпочитают проводить встречи, и когда стоит напрячься. Шарлотт все записывает, словно прилежная студентка, даже к своему супу не притронулась. Они сидят уже часа два, когда, спохватившись, она просит счет. Берт лезет за кошельком, но Шарлотт качает головой: — Это был рабочий ланч, я тебя на него пригласила, так что плачу я. Он провожает ее до офиса. Все равно некуда идти. — Ну, до встречи, — поджав губы, Шарлотт протягивает руку. — До субботы, — сжав ее ладонь, Берт все-таки чмокает ее в щеку. — Вряд ли игра будет. — Я напишу. Она уходит, а Берт думает, что, вероятно, имело бы смысл связаться с терапевтом, но у него прием через десять дней и так. А терапевт у него хороший, очень занятой. Вечером Шарлотт долго не отвечает на сообщение. Берт шлет еще одно: по ящику идет прикольная документалка про Терракотовую армию в Сиане, а ведь она — большая любительница династии Цинь! «Слушай, я у мамы была. Только еду домой. Спокойной ночи!» По пятницам они обычно обедают в пабе. А Берт не успел рассказать, что в кантине на шестом обещают хороший выбор мексиканских блюд. Он, словно невзначай, в обед идет в паб, но Шарлотт там нет. Заказывает, как всегда, треску в кляре с картошкой и шлет фото. «Прикинь, по привычке пришел. Пятница же!» «Тебе минут сорок сюда добираться. Я на встрече.» Не доев обед, Берт идет мимо офиса. Шарлотт врет: ее силуэт видно в окно. Он же ей уступил свое место, когда она только пришла: тихое, не на проходе, у самого окна. Типа ближе к женской уборной. Мерзко, противно. Почему она врет? «А как там насчет игры завтра?» «Отменили.» И Берт знает, что это тоже ложь. Он уже зашел на их страничку на фейсбуке, да и в инстраграме у других игроков посмотрел (он не подписан, но знает их ники), — они играют в зале, совсем рядом с площадкой, где обычно, если нет дождя. Почему? Почему? Он слоняется по городу, пытаясь уйти куда-то, где он не будет понимать, о чем говорят. Но вокруг либо родной язык, либо — толпы китайцев, которых он тоже понимает. Едет домой, купив выпивки. Терапевт будет в гневе. Зато и сегодня вечером Берт сможет крепко заснуть. «А ты не в центре? Я думаю потусить...» «Нет, устала. Посижу дома сегодня.» Но Берт прекрасно видит в открытых сториз подружек Шарлотт, что они сейчас тусят вместе. Выпивают, и Шарлотт смеется. Он смотрит без звука, но долбящая музыка и ее смех и так стоят в ушах. Даже она врет. И то, что именно Шарлотт врет словно сжимает грудь, горло, не дает сделать вдох. Врала все это время? Зачем-то ему мило улыбалась, трогала, даже не уворачивалась от почти-поцелуя. Они с ней были шесть дней в неделю. Берт закидывает в рот в два раза больше таблеток, чем ему сейчас надо, запивает стаканом вина, сидя на краю постели. Сука! Сука эта сероглазая Шарлотт с веснушками, вьющимися волосами и забавным акцентом на китайском. Сука! Но... Берт ее может простить. Если она перестанет врать. Если будет с ним. Как раньше. Проснувшись, он выпивает аспирин. Принимает душ, бреется, даже решает причесаться как следует. Как-то Шарлотт понравилась его серая рубашка: сказала, что отлично оттеняет глаза. Он смотрит ее игру с трибуны, и она как всегда хороша. Шарлотт обычно дольше всех переодевается: все девочки и их родня-приятели-мужья пошли в сторону паба, а Берт подпирает плечом выход. — Привет! — Что ты здесь делаешь?! — Шарлотт словно недовольна. — Пришел на твою игру, которой, ты сказала, нет. — Может, — она мнется, пыхтит, смотрит исподлобья, — я не хочу тебя тут видеть? Словно пощечина наотмашь, и Берт хватает ее за руку: — Что? Мне казалось... — Казалось! — вырывается она и начинает пятиться, прижимая к себе спортивную сумку. — Тебе все, все казалось! Мы были коллегами! Не больше! Начинает лить дождь. Стеной. Берт идет к пятящейся спиной Шарлотт. Она не понимает. Если он объяснит — она сразу поймет. Они же... давно вместе. Проводят шесть дней в неделю. Из-за стены дождя он ее почти не видит. — Оставь меня! Просигналил автобус, звук резкого торможения и удар. Берт бежит на звук. Сначала он почему-то замечает сумку, и только потом — Шарлотт с неестественно распахнутыми глазами. Капли дождя о них разбиваются, как и о губы, и о больше не поднимающуюся грудь. Она не дышит, не дышит совсем. Его Шарлотт. Одна и на всю жизнь. Они же… столько времени были вместе: шесть дней в неделю, а седьмой — они переписывались.