Всё идет по плану

      Шустрый сидел у перил дома и смотрел прямо перед собой. За год в Зоне выработалась привычка всё контролировать, каждую секунду, оценивать положение и справляться с ним. И тут возникает положение, с которым справиться не получается. И даже нет особенного желания, что самое паршивое. Шустрый провёл пальцами по горящим губам и поёжился от мурашек, попытался выбросить из памяти все ощущения, но впечатление оказалось слишком сильным. Упрекнув себя в лишней впечатлительности и мысленно обругав, сталкер решил, что лучше всего будет выплеснуть все эмоции на бумагу, чтоб они оставили его голову. И не только голову.       Но блокнота в сумке не оказалось. Перерыв всё несколько раз, Шустрый смекнул, в чём дело, и нервно рассмеялся. Вот тут-то он и спустился с небес на землю. Ишь чего придумал себе, что ренегат за ним просто так шляться станет, от большой любви. И как он сразу не просёк, в чём загвоздка? Странным было только то, что этот парень его не убил, так же намного проще. Пырнул ножиком и всё. И забирай, что хочешь. Но вот к этому как раз Шустрый был готов каждую секунду. Ну, почти. Ну ладно, начиная с того момента, когда бандит к нему приблизился, совершенно не готов. И не только ведь блокнот забрал, сволочь! Душу вытащил! Душу, истосковавшуюся по близости, по любви. Собственно, тосковала в Зоне не только душа, в силу возраста и ещё много чего. Шустрый взвыл от досады и вспомнил, что ренегат сказал завтра вечером быть здесь. Ясное дело, что не придёт. А зачем тогда сказал? А вдруг придёт? Пустился дождь, Шустрый взобрался на крыльцо под навес, сел и снова задумался. Ждать или не ждать? Идти или не идти? Бить или не бить? Вечер подкрался незаметно, Шустрого клонило в сон, было холодно и тоскливо, идти никуда не хотелось. Плюнув на всё, он решил уснуть и замёрзнуть насмерть. Назло ренегату.       А Дерзкий, дочитав блокнот, не мог найти себе места. Колбасило его, что называется, не по-детски. Особенно после того, как дочитал до последних записок, где Шустрый писал о нём. Тут Дерзкий поймал себя на смущённой улыбке и диких чувствах. «Молодой, как я. Такой голос приятный, только грубый и наглый. Ну, что поделать. Надеюсь, нам не придётся друг друга убивать…» Ничего плохого как о бандите Шустрый о нём не писал, а история с погоней за ним банды «Ренегатов» вообще излагалась как весёлое приключение. Ещё Дерзкий узнал, что Шустрому всего… девятнадцать лет. Вообще-то о возрасте чистонебовца он не задумывался, но это было как-то неожиданно. Думалось, сталкер постарше. «Видимо, от надоедливой учёбы в Зону за приключениями сбежал» — мысленно усмехнулся Дерзкий. Сам он так и поступил, только позже, чем Шустрый, и сбежал скорее от тюрьмы, чем от учёбы.       — Завтра двадцать два… — сказал вслух Дерзкий и вздохнул.       В Зоне дни рождений не отмечают. Он бы и не вспомнил даже, если бы не это. Ещё раз пролистал блокнот, потом взял КПК и открыл карту, чтобы сверить некоторые участки с заметками проводника. Карта открылась на прежнем месте. У дома всё так же краснела каплей крови точка врага. Похоже, Шустрый до сих пор там. Дерзкий ни с того ни с сего начал волноваться. А ну как с ним что-то случилось? Надо пойти, проверить. Может быть, конечно, что это не Шустрый, а Шустрый давно ушёл на базу и три раза проклял его, но проверить надо. Да, обязательно. Дерзкий вскочил, схватил кожаный плащ, покосился на дрыхнущих бандитов и метнулся к порогу, забыв про оружие и всё на свете. Впрочем, ненадолго.       — Тьфу ты, — сплюнул он через порог. — Рехнулся, мля.       За дверью как из ведра лил дождь, грохотал гром и вспыхивали молнии. Темень была непроглядная. Дерзкий тут же образумился и закрыл дверь. Он вообще не собирался никуда идти. Даже к назначенным пяти часам, так чего сейчас куда-то рыпаться? Он опять глянул на ПДА. Точка одиноко светилась возле квадратика дома. Поколебавшись с минуту, схватил автомат, рюкзак и вышел под струи дождя. Бродить в Зоне по темноте себе дороже, но местность была знакомая и почти чистая. Дерзкий шёл по карте и мог не опасаться давно отмеченных аномалий. А вот о мутантах приходилось задумываться. Но они, видимо, попрятались от непогоды, и отбиваться пришлось только один раз от какого-то слизняка-переростка. Добравшись до дома, осторожно посветил фонариком из-за угла, ничего особенного не заметил, подкрался к крыльцу и увидел у порога свернувшегося клубочком чистонебовца.       — Во придурок, — тихо буркнул Дерзкий, опустился рядом с Шустрым и положил руку ему на плечо.       Сталкер резко вдохнул, подскочил, чуть не подавился воздухом, схватился за пистолет и направил на ренегата. «Вот это скорость» — присвистнул Дерзкий, отвёл пальцем пистолет и дружелюбно оскалился. Шустрый узнал его, успокоился, нахмурился, уронил руку с пистолетом и сполз вниз.       — Э, алё, ты живой? — затормошил его Дерзкий. — А ну подымайся давай. Ты весь как ледыга.       Подхватив Шустрого на руки, ренегат вышиб ногой дверь и втащил его в дом, скинул на первую попавшуюся кровать и пошёл искать свечи и чем бы растопить печь, не обращая внимания на чистонебовца, который всё пытался что-то сказать. Говорит — живой, а что — неважно щас. Свечи нашлись в шкафчике. Запас дров обнаружился за печкой, повозившись немного, он справился с топкой и вернулся к трясущемуся Шустрому.       — Жив, дохляк?       — Как ты открыл дверь? — прохрипел парень.       — В смысле как? Ясно дело — с ноги.       — Её не могли открыть… Тут окна не бьются, дверь не открывается. Как только ни пробовали попасть внутрь — никто не смог.       Дерзкий задумчиво почесал затылок и покосился в сторону двери. Дверь была закрыта, хотя никто её не закрывал. Он подошёл, подёргал ручку, налёг плечом. Шустрый слез с кровати и по стеночке подполз к нему. Удостовериться, что дверь действительно заперта. Дерзкому стало жутковато, как бывало в детстве, когда он один оказывался дома поздним вечером. Везде тишина, темнота, и шуметь страшно, и сидеть страшно. Вот так и сейчас. Сталкеры уставились друг на друга, каждый пытался придумать объяснение дурацкой аномальной двери, каждому было страшно шелохнуться. Шустрый даже зубами перестал стучать, хотя его сильно трясло. И тут в глубине дома что-то треснуло. Парни подскочили и похватались друг за друга. Потом за оружие. Потом Дерзкий вспомнил, что в печи горят уложенные кое-как дрова, которые, прогорев, просто шумно ломались, и рассмеялся. Шустрый тоже смекнул, в чём дело, улыбнулся и продолжил отстукивать дробь зубами.       — Пока прогреется околеешь. — Сказал ренегат. — Раздевайся.       — Думаешь, так теплее будет? — сыронизировал Шустрый, но бронежилет всё-таки снял.       Дерзкий повесил на вешалку свой плащ, потом куртку, а потом и свитер. Решив пощадить психику Шустрого, футболку оставил. С боем удалось стянуть всю верхнюю одежду с чистонебовца. Передвинув кровать поближе к нагревающейся печи, Дерзкий толкнул на неё Шустрого, лёг рядом и завернул их в кокон из одеяла. Прижал к себе холодное сопротивляющееся тело сталкера и окончательно успокоился, хотя чистонебовец продолжал вяло отпихиваться и возмущаться.       — Как тебя зовут хоть? — спросил Шустрый и перестал, наконец, дёргаться.       — Угадай, — усмехнулся ренегат.       — Боюсь обидеть.       — Правильно боишься. Дерзкий я.       — Так и знал, что что-то подобное.       — Спи давай.       — Да неудобно как-то…       — Где неудобно? Двигай сюда.       — Да я не об этом. Ну, морально неудобно… Как бы…       — Тьфу ты. Морально. Кончай выкобеливаться и спи.       — Я не выкобеливался. — Оскорбился Шустрый. — Ты первый начал.       — Что?       — Полез ко мне.       — А ты мне план перепоганил. Проводник хренов.       — А ты меня из равновесия выбиваешь.       — И чё тебе не нравится?       На это Шустрый не нашёл, что ответить, поэтому демонстративно отвернулся на другой бок. Заснуть не получалось, хотя с каждой минутой становилось всё спокойнее и уютнее. От печи веяло жаром, обстановка в доме была уютная, не считая некоторых аномальностей, о которых лучше не думать. Рядом спокойно и ровно дышал Дерзкий. Шустрый осторожно повернулся, подпёр голову рукой и уставился в лицо ренегата. Ничего особенного, человек как человек. Тёмные волосы, почти чёрные, но Шустрый знал — каштановые. Глаза чуть раскосые, сном закрытые, ресницы подрагивают — снится что-то. Кожа светлая, пятна румянца на щеках, как у ребёнка. Губы обветренные. Небольшой шрам через бровь. Маленькая родинка на виске. Парень как парень. Обычный. Но Шустрому эта обычность сейчас показалась самой прекрасной на свете.       Вот был ты — человек. Один несколько месяцев. Знал только страх, опасность, чудищ, врагов, да боролся за жизнь. Одиночество стало второй личностью, первая осталась за Периметром. Потом появились другие, которые не враги. Вроде бы даже друзья. Оброс компанией, стал нужным не только себе. И стало совсем тоскливо, глядя на этих других, все живые люди, все вместе, а никого нет как будто. А тут, вот, непонятно откуда и так неожиданно, и вообще непонятно, что с этим делать. «Почему он пришёл сейчас?» — недоумевал Шустрый. «Только на завтра договаривались… И зачем вообще он пришёл?» Но сон уморил все вопросы, и парень сам не заметил, как отключился, уткнувшись носом в щёку Дерзкого.       Проснулся Дерзкий первым, как обычно, с рассветом. Повалялся в тёплых объятиях дрыхнущего чистонебоца, думая, что за последние несколько лет это лучшее начало его дня рождения. Да и вообще неплохой подарок — выспался, в тепле, уюте, безопасности. Последнее, конечно, в Зоне всегда относительно и ненадёжно. Он осторожно выпутался из рук и ног Шустрого, прикрыл его всего одеялом и ушёл собираться. Посмотрел на блокнот, пролистнул напоследок, не удержался и аккуратно выдрал одну страничку, так и не скажешь, что она там была. Положил блокнот на вещи чистонебовца, оделся, взял оружие, проверил его работоспособность.       — Уходишь, — тихий сонный голос застал его у порога.       Дерзкий обернулся и объял взглядом стоящего рядом Шустрого, завернувшегося в одеяло и похожего в нём на большого мотылька. Только растрёпанная башка торчит, щурится со сна и зевает периодически. Ренегат невольно улыбнулся, вздохнул и кивнул.       — А зачем приходил? — все ещё хрипловатым голосом спросил Шустрый.       — Хотел тебя… то есть, тебе… короче, блокнот отдать. Возвращался, нашёл под кустом, подумал, искать станешь, расстроишься, ну и подобрал, вернуть, думаю, надо.       — Складно брешешь, — усмехнулся чистонебовец.       — Собака брешет, а я тебе дело говорю. — Огрызнулся Дерзкий и развернулся к двери.       — Подожди… — начал было Шустрый.       Ренегат уже нажал на ручку, толкнул дверь, которая легко открылась и впустила в дом волну холодного свежего воздуха. Но как только Шустрый сказал своё «подожди», дверь резко обратно захлопнулась, приложив Дерзкого по носу со всего размаху. Парень отлетел назад, схватившись за кровоточащий нос, и взвыл матом. Шустрый расстался с одеялом и немедленно побежал искать если не лёд, то хотя бы воду и полотенце. Ведро воды обнаружилось на кухне, сколько лет той воде сталкер не задумывался, провёл счетчиком Гейгера — не фонит, и ладно. Схватил с крючка полотенце, бросил его в воду и потащил ведро в комнату. Дерзкий сидел с запрокинутой головой и булькал носом. Шустрый выкрутил полотенце и дал Дерзкому приложить холодное. Когда кровь, наконец, остановилась, Шустрый взялся аккуратно вытирать её, размазанную по лицу ренегата. Дерзкий молча смотрел на него, размышляя, откуда у людей берутся такие синие глаза. Шустрый думал, что случилось с дверью, что не так с этим домом, и безопасно ли вообще в нём находиться? Ещё он думал, почему это он вдруг помогает этому вору и бандиту, который на него так смотрит, что невольно начинают гореть щёки. Закончив умывание Дерзкого, чистонебовец сполоснул руки в ведре, вытер о брюки и сел рядом с ренегатом на скамью.       — Синяк будет, — сказал он и вздохнул.       — И чё? — дёрнул плечом Дерзкий.       — Ничё…       Шустрый чувствовал себя крайне смущённо и совершенно не знал, что говорить, делать, даже думать. Так они просидели с минуту, пока Дерзкому не захотелось снова посмотреть на глаза чистонебовца. Он взял Шустрого за руку, и Шустрый, конечно же, удивлённо повернулся к нему. Вида его приоткрытых от растерянности губ ренегат, не лишённый романтики, просто не выдержал, и подался вперёд. Чистонебовец назад. Тогда Дерзкий обхватил его руками и прижал к себе, оставляя на губах поцелуи. Наконец, Шустрый перестал сопротивляться и позволил чужому языку скользнуть в рот. И, в общем-то, тогда чужой уже бесповоротно перестал быть чужим. Через минуту Дерзкий почувствовал, что пора прекращать это безобразие, пока не дошло до того, о чём потом пожалеют все. Он отстранился и напряжённо наблюдал реакцию чистонебовца. Шустрый немного, как говорится, «пьяный без вина», все ещё пребывал где-то в другой реальности. Но постепенно спустился с небес на землю, хотя ничего на его расслабленном и вдохновлённом лице не изменилось. Потом он легонько провел пальцами вдоль пострадавшего от двери носа Дерзкого.       — А тебе не больно? — спросил Шустрый и обеспокоенно посмотрел в его глаза.       — Тебя только это парит?       — Да, — подумав немного, ответил он и сам поцеловал ренегата.       Дерзкий снова прижал его к себе, непроизвольно скользя пальцами по позвоночнику, по гладкой коже, кое-где вспоротой шрамами. Идиллию вдруг прервали часы с кукушкой. А точнее — с вороной. Тишина в доме стояла глухая, нарушаемая только тихой вознёй Шустрого и Дерзкого в закутке. И тут ни с того ни с сего по дому понеслось резкое громкое карканье и щелчки механизма. Парни вскочили, Дерзкий схватился за оружие, Шустрый выхватил у него нож и повторно окинул взглядом комнату. Через пару секунд до них дошло, в чём дело. На стене у входа висели большие старинные часы с маятником и домиком. Времени показывали двенадцать часов, хотя было около шести утра. Из домика вылетала маленькая чёрная птичка, оглашала всё своим «Кар!» и залетала обратно. И так двенадцать раз. Парни сели обратно на лавочку и перевели дыхание.       — Бля… — протянул Дерзкий. — Дела…       Шустрый только головой покачал и пошёл за своей одеждой. Печь хоть прогрела дом за ночь, но всё-таки не настолько, чтобы шастать в одних брюках. В Зоне, поди, не лето. Натянув футболку и толстовку в светлых серых и голубых камуфляжных пятнах, он по сталкерской привычке накинул капюшон, прихватил рюкзак и отправился на кухню. Дерзкий за ним.       — На завтрак консервы, — объявил Шустрый и выставил на стол две банки.       Дерзкий матернулся и уныло уставился на задолбавший за всё время в Зоне постоянный и неизменный продукт питания. Но сам ничего лучше предложить не мог, только достал банку кофе и бутылку водки.       — Я не пью, — сразу отрезал Шустрый, завидев бутылку.       — У меня день рождения. — Выдвинул аргументный аргумент Дерзкий.       — Что, правда? — недоверчиво спросил чистонебовец, щуря синие глаза.       — Чего б я тебе врал?       — Действительно. И сколько нам лет?       — Нам… — Дерзкий задумался. — Сорок один.       — В смысле? — перекосило Шустрого. Ренегат оскалился.       — Ну, ты спросил «нам», я и говорю — нам. Твои девятнадцать плюс мои двадцать два.       — А-а… Так бы и сказал сразу. Откуда ты знаешь, сколько мне лет?       — У тебя на лбу написано.       — Ты что, читал мой блокнот? — грозно спросил Шустрый, шаря рукой в поисках чего потяжелее.       — Нет, — соврал Дерзкий. — Только первую страницу открыл, ну, чтоб ясно было — твой или нет.       — Зачем?! — рявкнул чистонебовец, хватая с плиты сковородку. — Разве не знаешь, что это нехорошо?!       — Да я тя прошу, какие там секреты! Почерк у тебя неразборчивый, я и не понял ни хера!       Шустрый угрожающе надвигался, и Дерзкому ничего не оставалось, как вскочить из-за стола и пятиться от него подальше.       — А ну, иди сюда! Щас я тебе всё из твоей бандитской башки выбью, будешь знать, как чужие блокноты читать!       Дерзкий понял, что парень не шутит, размахивая сковородой, хотя и не понял, что его настолько разозлило — чисто то, что он залез в сокровенное, или то, что узнал секретную инфу проводника. Рванув от него подальше, он влетел в соседнюю небольшую комнату, напоролся с разбегу на стоящее у стены пианино и развернулся к Шустрому, вскинув руки, потому что отступать было теперь некуда. Шустрый замахнулся, но не ударил, отдышался, отошёл от приступа ярости и просто как-то разочарованно посмотрел на Дерзкого. Этого ренегат стерпеть так просто не смог.       — Ну хочешь, я тебе всё о себе расскажу? Хочешь? И будет честно.       — Не надо, — сказал Шустрый. — Не люблю в чужом дерьме копаться, в отличие от некоторых.       — Это я щас не понял, чё за намёки…       — Это не намёки, прямо говорю.       — Ну ладно, бля, ладно, извини.       — Просто забудь всё. — Чистонебовец бросил сковородку на кушетку, подошёл к пианино и положил руки на крышку.       — Нет, я сказал — извини. — Дерзкий припечатал его руку к полировке и требовательно посмотрел.       — А я сказал — забудь.       Несильно оттолкнув в сторону Дерзкого, Шустрый открыл крышку и пододвинул стул. Вскинул руки над бело-чёрной клавиатурой, посмотрел на свои пальцы с парой незначительных искривлений от переломов, со шрамами и мозолями от оружия. Ну и как такими культяпками играть? Даже к инструменту прикасаться совестно. Но он плюнул на это и все-таки заиграл, по привычке, голова не помнила ни единой ноты с листа, но пальцы автоматически нажимали куда и когда нужно. Увлёкшись мелодией, он позабыл обо всём на свете, ему казалось, что он вновь оказался дома, в светлой гостиной, где бабушка строго следила за его занятиями и заставляла учить ещё и сверх программы музыкальной школы.       Дерзкий же вообще пребывал в культурном шоке. Нормальную музыку он слышал чёрт знает когда и уже забыл, что это вообще такое. А классическую, да ещё в живом исполнении, да ни с того ни с сего… В общем, слов у него не находилось, были одни эмоции. Так он и стоял с разинутым ртом, пытаясь уследить за пальцами Шустрого, порхающими над клавиатурой и непонятно каким образом извлекающими из набора кнопок такую божественную мелодию, лёгкими звонкими переливами разлетающуюся по дому. Закончив, чистонебовец провёл пальцами по клавишам и повернулся к нему.       — Это что? — всё, что смог сказать ренегат.       — Лист «Грёзы любви», — ответил Шустрый. — Если не ошибаюсь.       — Ну ты… буржуй. — Выдал Дерзкий.       Шустрый нахмурился и недовольно глянул на него. Проворчал что-то про неотёсанных ворюг и потянулся закрыть крышку, но Дерзкий перехватил его руки и положил обратно на клавиатуру.       — Не-не-не, ещё сыграй.       — Зачем? — удивлённо спросил Шустрый. — Понравилось?       — Спрашивает ещё. Играй давай.       — Я не помню уже…       — Да что помнишь играй. Любови свои давай ещё раз. Играй всё.       Чистонебовец смутился и посмотрел на пианино. Дерзкий подвинул второй стул и сел рядом. Глянув для пущей уверенности на ренегата, Шустрый переместил пальцы на нужные клавиши. Потом передумал, сдвинул на другие и начал играть. Дерзкий слушал и смотрел на него. Смотрел, смотрел, и в какой-то момент понял, что он не хочет расставаться с этим парнем. Что если бы даже ему предложили изменить всю его жизнь, вернуть за Периметр в какой-нибудь шикарный особняк с шикарной бабой, да ещё неисчерпаемые миллионы и полную свободу действий, он бы не согласился. Он бы оставил всё как есть, лишь бы рядом был Шустрый с его невероятными глазами, задумчивым профилем и неземной музыкой.       — Что с тобой такое? — спросил Шустрый, глядя на него и продолжая наигрывать какой-то простенький этюд.       — Хз, — ответил Дерзкий. — Мож, влюбился.       Шустрый непроизвольно сбился, попытался выровнять мелодию, но мысли были о другом, а пальцы отказались подчиняться. И тут Дерзкий, повинуясь какому-то спонтанному предчувствию, схватил чистонебовца за руки и одёрнул их от инструмента. Крышка пианино с грохотом захлопнулась. Сталкеры испуганно переглянулись, снова сомневаясь в безопасности этого дома. Но расходиться не хотелось, да и ничего смертельного дом пока не сделал. Покинув от греха подальше комнату с пианино, они вернулись на кухню. Водка, консервы, хлеб — ничего особенного, всё как всегда грубо и обыденно, но в бесценной компании друг друга парни буквально наслаждались каждой секундой бытия.