Всё идет по плану

      Выброс начался поздно ночью, не был особенно сильным и едва докатился до окраин Зоны, поэтому Дерзкий и Шустрый его проспали. Уже под утро, когда начали таять звёзды в просветах дождивших туч, Дерзкий открыл глаза. В комнате было темно, кроме окна ничего не видно. Шустрого в комнате не было, и вообще койка почему-то стояла только одна, а не две сдвинутые вплотную. Он встал, пошёл к двери, щурясь и шаря руками вокруг себя, темнота будто проглатывала. Отворив дверь, он вышел в соседнюю комнату, здесь было посветлее, горела свеча и кто-то сидел за столом, читая книгу, спиной к нему. Из открытой двери на террасу тянуло сквозняком и ночной влажностью.       Дерзкий вышел на воздух и вздрогнул от холода. Нашёл лестницу, спустился на первый этаж, вышел из дома и увидел впереди, за пределами базы, какой-то огонёк в камышах. Вроде бы и не фонарик, а именно сгусток синего, как газового, пламени. Он пошёл к огню и вдруг влетел в непонятно откуда взявшуюся на пути прочную сеть. По ледяной холодности нитей сразу понял, что попал в проволоку, а когда двинулся, чтобы высвободиться, в руки впились десятки игл. Проволока была колючая, и каким-то образом он в ней запутался намертво. Попытки выбраться продолжались довольно долго и сопровождались навязчивой болью. Под конец Дерзкий готов был просто сдаться и остановиться, было уже по-рассветному ясно, и он смотрел на свои дрожащие исполосованные руки, на которых набухали новые кровяные капли и стекали вниз, лавируя между вспухшими порезами. Но сдаться Дерзкий не мог, иначе он не был бы собой, снова схватил руками колючку и рванулся, и вдруг какая-то нить крепко затянулась на шее, вонзаясь сквозь кожу в самое горло.       Проснувшись, парень никак не мог отделаться от поганого ощущения, вызванного сном. Пролежал минут пять, соображая, откуда такие страсти, когда обычно вообще ничего не снится или какие-то старые невнятные картинки. Решил, что во всём виноваты последние события, и нечего обращать внимание на всякие глупости вроде снов. Открылась дверь, и в комнату вошёл Шустрый, сел на кровать и стал смотреть на друга.       — Чё уставился? — не выдержал Дерзкий.       — И тебе доброе утро, — сказал парень. — Думаю, что там выдумал Лебедев. Как-то не по себе.       — Что он мог выдумать? Пошлёт через все Болота с какой-то супер-пупер миссией, в надежде, что гробанусь по дороге, вот и все выдумки.       — Да нет, на верную смерть не пошлёт.       — Ты уверен?       — Ну… нет, — честно признался Шустрый. — Не знаю, просто нехорошее предчувствие. Может, после выброса.       — Может. Мне тоже какая-то херня снилась.       — Какая?       — Да неважно, забей.       — Скажи, вдруг важно?       — Да колючка, проволока в смысле. Запутался, руки ободрал. И это… — он взялся за горло и кашлянул. — И всё.       — Это не к добру. — Окончательно напрягся чистонебовец. — Ты будь осторожен, что бы там Лебедев тебе ни предложил.       — Та при чём тут Лебедев?       — Не знаю. Просто будь осторожен.       — Ладно, — отмахнулся парень, вставая с постели. — Не кипишуй.       Они вышли из комнаты и спустились вниз. К Лебедеву идти никому не хотелось, решили сначала позавтракать. У костра людей было достаточно. Ничего со вчерашнего дня не изменилось. Чистонебовцы смолкли как только подошёл Дерзкий и всем своим видом показали отчуждённость и равнодушие к его персоне. Но когда рядом был Шустрый, на других Дерзкому было почти плевать. Его больше беспокоило предстоящее задание. Чего там этот старый хрыч может выдумать? И главное — как с этим справляться? И что, если не получится? Но гадать было нечего, потому что мысли читать всё равно никто не умел, да и что бы там Лебедев ни придумал, а делать надо. Оставив Шустрого ждать его у костра, Дерзкий отправился к командиру.       — Пришёл, значит, — сказал Лебедев, глядя в монитор, и хлебнул чаю из стакана.       Дерзкий промолчал. Ему сейчас было не до болтовни, он конкретно настроился услышать, что его ждёт.       — Сразу говорю, что задача у тебя непростая. Скажи мне, «Ренегаты» знают о том, что ты теперь с нами?       — Хз, — отозвался Дерзкий. — Мож, знают. А может и нет. Я не говорил.       — Я так и думал. Поскольку ты теперь с нами, значит, поддерживаешь цели группировки.       — Ну да.       — Есть одно обстоятельство, которое нам очень мешает проводить исследования. Местность, как ты знаешь, и без того опасная, а тут ещё эти бандиты наседают. Твои бывшие товарищи отбили у нас несколько важных точек, убивают наших людей по всей территории Болот, и житья от них просто уже никакого нет.       — Короче. — Перебил сталкер.       — Если короче, то поручаю тебе дипломатические переговоры. Ты должен договориться с ними о возврате точек и о мире. Ну хотя бы о последнем. Можешь им что-то предложить взамен. Провизия там, боеприпасы. У нас немного, но поделиться сможем.       Дерзкий молча смотрел на Лебедева, и тот на всякий случай уточнил:       — Ты всё понял?       — Вернуть точки и не трогать вас. То есть, нас.       — Правильно. Удачи тебе, сталкер.       Он кивнул и вышел из кабинета в замешательстве и тяжёлых мыслях. Знал, конечно, что Лебедев обязательно какую-то подлянку отфигачит, но чтоб до такой степени. Спасло от приступа раздражения только то, что был готов ко всему. Каким образом он будет всё это делать Дерзкий совершенно не представлял. Но отказаться ему и в голову не пришло. Шанс дали один, и нужно было им воспользоваться. Он уже пошёл было к лестнице наверх, собираться, как увидел у костра Шустрого и тормознул. Задумался, говорить ему что-то или нет, а то начнёт сейчас психовать. А может, и не начнёт. Может, он согласен с командиром, он же здесь самый настоящий чистонебовец. Или всё-таки не говорить? Пока Дерзкий стоял на крыльце и думал, Шустрый как будто услышал его мысли или почувствовал взгляд. Обернулся, тут же сорвался с места и, пересекая быстрой лёгкой походкой двор, подошёл к нему.       — Ну, что? — взволнованно спросил Шустрый, заглядывая в глаза друга.       — Да ничё, — ответил Дерзкий и отвернулся. — Пошли.       — Куда?       — Собираться.       — Куда? Да объясни ты по-человечески.       Дерзкий шёл по лестнице к комнате и молчал. Шустрый тихой тенью следом за ним. Говорить, не говорить, Дерзкий всё ещё не решил. Может, и не стоит. Конечно, он всё узнает, но так хоть отпустит спокойно. Хотя как можно спокойно в неизвестность? Всё-таки рассказал, в основном потому, что Шустрый заставил его это сделать своим пронзительным взглядом. И пока чистонебовец пребывал в шоке от услышанного, Дерзкий снова задумался о его глазах. Нет, это задание надо выполнить однозначно. Глядишь, после него чистонебовцы и раскроют свой секрет. А Дерзкому только того и надо, очень уж интересно.       — Нет, — наконец выдал Шустрый, придя в себя. — Они же просто убьют тебя.       — Меня? Не-е, — уверенно ответил Дерзкий, хотя думал, что парень прав. — Они ж не знают, что я с вами.       — А вдруг?       — Не вдруг. Молчи.       — Но…       — Молчи!       Дерзкий бросил рюкзак и развернулся к Шустрому. Чистонебовец нахмурился, но не проронил больше ни слова до самого выхода с базы. Остальные с интересом поглядывали на Дерзкого, раздумывая, куда это он отправляется в старой экипировке. На задание или восвояси? Шустрый завязал ему глаза и повёл за руку прочь от базы. Дерзкий шёл и ни о чём не думал, только сжимал руку друга, пытаясь запомнить это ощущение, тёплое, крепкое, верное. Первым нарушил молчание чистонебовец.       — Андрей… Давай я попробую договориться с Лебедевым ещё раз?       — Нет.       — Не иди туда, пожалуйста, они тебя убьют.       — Не каркай.       — У меня плохое предчувствие.       — Держи его при себе.       — Я уговорю его, он тебя оставит.       — И чё, опять то же самое будет? Заебался я в вашей собачьей стае котом отпущения быть. Не знаешь, кто кинется следующий.       — Это не повод для самоубийства.       — Да чё ты заладил! Не собираюсь я подыхать!       — Здесь никто ничего не собирается, только всё получается само.       — Ладно, я не буду к ним лезть сильно, лады? Посмотрю, как там обстановка, а потом приду к Лебедю и скажу, что ничё не вышло. Доволен?       Шустрый снял повязку с его глаз, и Дерзкий сощурился от света.       — Можно тогда я с тобой пойду?       — Не-е, тогда командир не засчитает. Помнишь, в прошлый раз какой недовольный был? Да и нефиг тебе там светиться. Я-то свой, если чё. Скажу, что инфу собирал, и навру всякого.       — Нет, ты обещай, что не полезешь к ним. Никаких «если чё» не допускай.       — Понял. Обещаю, — не моргнув глазом соврал бандит.       — Что-то мало верится.       Дерзкий хмыкнул, приблизился к Шустрому вплотную и тихо сказал ему на ухо:       — А не надо верить, ты просто жди.       — Конечно, я тебя жду. — Шустрый немного отстранился и заглянул ему в глаза. — Ты знаешь, я же не сомневаюсь в тебе. Я знаю, что ты очень сильный и опытный сталкер. Просто мне страшно с тобой расставаться, потому что… ну, потому что… Зона, она… забирает… любимых людей…       Шустрому самому тяжело дались эти слова, потому что это было самое искреннее признание в его жизни и одновременно самая страшная правда. Да, Зона действительно забирает. Она умеет причинять боль не только клыками мутантов или силой аномалий. И если ты где-нибудь, пусть незаметно для себя и совершенно не нарочно прогневил её, жди возмездия. Оно последует. И Шустрый совсем не был уверен, что ходил здесь в рядах праведников. Безгрешных нет ни в Зоне, ни за Периметром. Но настолько сильный страх он испытывал впервые. И Дерзкий почувствовал всё это, всю искренность слов и чувств чистонебовца, и его буквально прошибло. Они соприкоснулись дрожащими губами и так впились друг в друга, будто и правда последний раз. А может быть, так оно и было, одна Зона знала, что там впереди.       — Всё хорошо будет, чего ты, — зашептал Дерзкий, обнимая руками лицо Шустрого, ощущая, как его колотит. — Я тебя никогда не оставлю, не надейся. Даже из пекла вернусь. Вот увидишь. Всё будет хорошо.       — Угу… — кивнул Шустрый и крепко обнял своего любимого друга. — Я тебя жду. Возвращайся скорее.       — Вернусь. Ну всё. Давай. Не будем тут развозить, а то, вон, перед Зоной стыдно.       — Зона нас и без того насквозь видит.       — Н-да? Сочувствую ей.       Шустрый усмехнулся, они ещё с полминуты не могли оторвать друг от друга взглядов, а потом, наконец, разошлись, не прощаясь.       — Не оглядывайся! — сказал Дерзкий, продолжая идти.       — Откуда ты знаешь?! — изумился чистонебовец, но тут же смекнул. — Подумаешь, провидец. А ты под ноги смотри и не спотыкайся.       — Я и не сп… Бля!       Дерзкий перецепился через неприметно торчащий в траве обломок какой-то железяки и развернулся, возмущённо глядя в спину удаляющегося Шустрого.       — Не оглядывайся! — донёсся до него отчаянно весёлый голос.       — И не думал! — крикнул он и продолжил путь.       Теперь нужно добраться до своего тайника с бандитским шмотом, переодеться и отправляться на поиски бугра. Но чесать до тайника довольно далеко, часа полтора, а то и два, и это если без приключений. А слова Шустрого о том, что Зона может его забрать, почему-то очень явственно отпечатались в голове бандита-чистонебовца. Хотя раньше он не особо обращал внимания на все эти суеверия и байки, полагаясь на свою интуицию, которая подсказывала — что-то в этом есть, поэтому надо поосторожней. И Дерзкий шёл осторожно, поглядывая на детектор аномалий, который впихнул ему Шустрый, хотя и без него замечал намётанным глазом почти все аномалии. С мутантами тоже решил перестрелки не затевать, только в крайнем случае. Интуиция намекала, что силы ему ещё пригодятся.       Добравшись до тайника, Дерзкий сменил экипировку и почувствовал себя почти как дома, оказавшись в любимой кожаной куртке. Поклацал ПДА, нашёл нужных людей и, не теряя времени, двинулся в путь. Зона как-то подозрительно притихла. Даже Дерзкий, занятый своими мыслями о том, как вести переговоры, заметил это странное затишье. Он остановился и прислушался к окружающему. Потрескивает и чуть шелестит камыш, пахнет болотом, мокротравьем, стоячей водой, воздух влажный, но благодаря прохладе дышится легко. Как будто вовсе и не в Зоне стоишь, а где-нибудь за Периметром на охоту выбрался.       Только аномалии всё-таки проявляют себя: то здесь, то там искажается воздух, при отсутствии сильного ветра в завихрении кружат травинки и палочки, поблёскивают вдали то ли электры, то ли ещё какая дрянь. Зона. Но ни рёва мутантов, ни далёких перестрелок, ни криков ворон. Дерзкий неуверенно шагнул вперёд, чавкнула под ботинком мокрая трава. Слишком спокойно. Но ничто не предвещает выброса или шторма. В чём тогда дело? Шустрый, вернувшись на базу, тоже маялся странным предчувствием, будто бы вокруг замерло затишье, а следом грянет буря. И он всё сильнее волновался и не мог успокоиться. Что, если это неспроста? А в Зоне ничего не бывает просто. Что, если это связано с ходкой Дерзкого? И Шустрый взмолился за него, как не молился никогда и ни за кого, даже за себя. Зона хранила молчание, ничего не отвечала отчаянно взывающему к ней чистонебовцу.       С бледным закатом, едва-едва выглядывающим из-за туч рыжим солнечным отсветом, Дерзкий добрался до хутора, на котором обосновались несколько групп «Ренегатов». Он притормозил на подходе, подумывая, как бы так пройти, чтоб не прицепились дозорные — в открытую или незаметно, от греха подальше. Прикинул пути отступления на случай недружелюбной встречи и пошёл в открытую. Всё-таки пока что нужно соблюдать статус своего.       — Здорово, братва! — крикнул он, приближаясь к ним.       — Дерзкий?! — удивлённо прогудели несколько голосов.       — А то кто ж. Чё, не ждали?       — Не-а. Кому ты всрался?       — Я прям соскучился по вам.       — Где шлялся-то?       — Да где надо. Вы ж меня знаете, у меня своя малина.       — Кто тебя знает, — обозвался самый авторитетный. — Съебался непонятно куда, ни слуху, ни духу, своих кинул.       — Я их не кидал. Тут каждый салабон знает, что я выводков не держу. Хотят — со мной. Нет — так нет. У меня были дела, я и свалил, не переть же этих бакланов за собой. Они б мне там устроили ебаторию, чего с них взять — шелупонь.       — А чё за дела такие?       — Серьёзные дела.       — Порешал?       — За тем и пришёл.       — Зачем?       — Перетереть надо. Такая темка тут, «чистым» Зона нужна, исследуют они. Ну типа просят маленько откатить и не шарудеть по ним. А взамен они вам башлять подписываются.       Бандиты переглянулись и тупо уставились на Дерзкого шакальими взглядами. Пахан нехорошо прищурился, продолжая щёлкать семечки и бросать скорлупу в костер. Почти-чистонебовец смотрел на эту затянувшуюся сцену и, в конце концов, задумался, откуда в Зоне взялись семечки? Где этот салабон их умудрился достать? Явно козырный деликатес, потому что кроме этого умного больше никто не щёлкает. У своих, конечно, не воруют, но эти свои были уже не совсем свои, поэтому Дерзкий серьёзно вознамерился как-нибудь при благополучном стечении обстоятельств тиснуть у авторитета пачку семок. Но тут бандит заговорил, и сталкер понял, что на благополучие вряд ли можно рассчитывать.       — Слышь, Дерзкий, я не понял. Ты чё, с фраерами этими снюхался?       — Та не, прижал просто одних, хотел инфу какую вытрясти, а они мира просят, аж завывают. Жалуются, что мы типа у них точки отжимаем и ваще житухи не даём, а они мирные, исследуют, на благо человечества, все дела, простор для деятельности нужен.       — Чё-ё? — взвыли сразу несколько голосов, глядя на него как бараны на новые ворота.       — Не, ну серьёзно, прикиньте, чё эти учёные подкинуть могут, снарягу там всякую, стволы… С таким и дальше в Зону за большим хабаром двинуть можно.       — А за хером нам дальше, Дерзкий? Ты забыл, что ли, как мы все сюда залетели? Дальше в Зону — ближе к небу. Для нас однозначно.       — Ну я и говорю, — попытался увернуться Дерзкий, — раз мы уже здесь сидим, чего не сидеть мирно? Багрили б арты за проволоку, нажили бабла… Чистые помогут. Им лишь бы исследовать не мешали.       — Чё-то я не секу, с каких таких пор ты миротворцем заделался?       — Говорю ж, на жалость надавили, да и предложение козырное выдвигают. Чё вы моргалы вылупили? Лохуете тут, я один толковое делаю…       — Дерзкий, харэ бурагозить. Ща добазаришься.       Ренегаты потянулись к оружию, и Дерзкий понял, что запахло жареным.       — Э, алё, чё за наезды! Вы на кого волыны навострили! Я вам вроде всё по понятиям разложил, сторговался с ними…       — Понты бьёшь! — снова перебили его. — Никакие договоры с петухами в понятия не идут. Чё-то мне, Дерзкий, подсказывает, что не пусто ты пропадал столько времени. Ой, не пусто.       — Это куда намёки, Шанхай? — мрачно спросил парень у главаря, понимая, что пиздец уже наступил.       — Вы стволы-то уберите, — обратился Шанхай к братве. — Он нам теперь живой нужен.       — За фигом? — поинтересовался Дерзкий.       — Про «Чистое Небо» рассказывать будешь.       — Та не знаю я нихуя! Я только тех двоих и видел, они ничё мне толкового не сказали. Хотите узнать что-то, сами к ним пиздуйте.       — Ну, это мы щас прошарим, знаешь ты или нет.       Шанхай подал знак рукой, бандиты поднялись. Дерзкий отступил назад, но позабыл как-то про пару дозорных, которые в свою очередь ничего не пропустили и среагировали сразу, схватили его, стащили оружие и заломали руки, усадив на колени. Дерзкий выматерился, так глупо вляпался только из-за того, что зациклился на переговорах, которые всё равно не смог нормально провести. Но тотчас собрался, теперь было не до самобичевания, теперь только выбраться нужно. Отовраться. От Бандитов ушёл, а там бугры посерьёзнее были, и от этих бакланов как-то отгавкается.       — Слышь, Шанхай, отпусти по-хорошему. Ты ж знаешь, меня лучше не обижать. Помнишь, что с Косым было?       — Ну так Косой был косой, — отозвался Шанхай. — А я не косой. Рассказывай, как попал к ним и зачем?       Дерзкий стиснул зубы и задумался. Нет, молчать не выход. Но правды им, конечно, не узнать.       — Ты не косой, ты хуже — глухой и тупой. Я тебе третий раз повторяю: встретил двоих, прижал за арты, они сдались, а потом просить стали. Я понятно выражаюсь?       — Хлам, — окликнул одного ренегата главарь. — Попроси-ка шкета правду поведать. А то, видишь, не доходит с первого раза.       Не успел Дерзкий раскрыть рта в своё оправдание, как в солнечное сплетение прилетел тяжёлый удар ботинка. Задохнувшись и скрутившись от боли, он судорожно стал соображать, как выкручиваться. Не особо рассчитывал на то, что ему поверят и согласятся, но… Чёрт знает, что. Подозревал, что дойдёт до драки. Надеялся как всегда если уже не отговориться, то отбиться. Да держали крепко, грамотно. Если бы они знали, что он ушёл в «Чистое Небо» — прибили бы сразу, всё-таки враг. Значит, у них просто серьёзные подозрения, раз без проблем пропустили и дали поговорить. Но вот говорить этого всего сразу явно не стоило, только подкрепил подозрения. Надо было сначала доверие установить, как чистонебовцы и учили. Пошвыряться с ними пару дней, а потом и болтать начинать. Ну, поздно локти кусать, теперь их освобождать от бандитской хватки надо.       Дерзкий так и эдак повыкручивался, но только получил по морде и скрутился, руки выломали до грани вывиха, что аж дыхалку спёрло. И началось то, что он и сам пару раз проворачивал. Аукнулось, отплатилось. Вопрос — удар. Долго, нудно. Больно, страшно. Страшно на грани болевого шока и обморока выдать, чего не следует. Шанхай выпытывал как следак. Как чуял враньё, а может, просто в таком состоянии Дерзкий не сумел убедительно врать. Раз дошло до вылитой на башку холодной воды, после чего Дерзкий неохотно вынырнул из спасительной темноты обратно в болезненно пульсирующую реальность. Он уже толком не разбирал, что Шанхай рычит ему в лицо, таская за волосы и тыкая пистолетом в разбитые скулы и губы, неприятно стуча затёртым металлом по зубам.       Более-менее он очухался посреди ночи у дотлевающего костра. Замёрз так, что притупилась боль. Но тут же вспыхнула опять, дала по голове, как только повернулся от земли к небу. Чернильная мгла остро кололась в глаза яркими белыми звёздами. Никогда ещё он так паршиво себя не чувствовал. Хуёво было тупо везде. Как будто один сплошной синяк. Сейчас бы его, наверно, и без камуфляжа в кустах не разглядели. Дышать тяжело и больно, то ли отбиты лёгкие, то ли и рёбра поломаны. Морда вся попухла, язык засох в пасти в ржавчине крови. Руки-ноги, конечно, стянуты до онемения, сначала испугался, что их нет, но пока кочевряжился, под телом и внизу таки что-то мешалось. Ему не то что хотелось, ему нужно было воды. И обезбол. Но на хрипы и рыки никто не отреагировал, хотя периодически он слышал поблизости тихие шаги часовых. И раз застал пересменку. Лежать там было невыносимо, двигаться слишком больно, заснуть не мог, хотя толком ни о чём не думал, кроме вялых попыток сочинить, что такого сказать, чтоб отъебались и отпустили. Сочинялось плохо. Эти люди были как он. И предателей зачастую не отпускали. Он не отпускал.       Пялился в звёзды, перебирая в памяти названия и прослеживая созвездия, вспоминал, как смотрели на эту красоту с Шустрым. Тогда было так красиво. А сейчас глазам больно. Так было хорошо, будто уже не будет плохо. А теперь так плохо, будто не станет хорошо. Да и не станет. Пристрелят. Ещё попинают по ранам, поспрашивают и грохнут. Так всегда делают. Позорно надеялся, что за ним придут чистонебовцы. Знал, что нет, гнал эти мысли, стыдно было, но так хотел и ждал, что аж жгло. Время убивало, жажда, тошнота, боль. Ждал и слушал, как заливается жабьё, как псины воют. Ждал и понимал, что смерти ждёт. И улыбался, как идиот, перебитыми губами, думал — любовь узнал, теперь и помереть не жалко. К рассвету смирился, но как просветлело, ждать ещё хуже стало. Всё казалось — уже светло, сейчас вот придут, и кончится всё. А всё не шли. Сколько там, бля, спать можно? И всё светлее становилось, и всё не шли.       Когда пришли, Дерзкий даже набрался сил с гордостью отшкребтись от земли и сесть, волком глядя на спокойного и задумчивого Шанхая, стоящего над ним с кружкой в руке. Вчера не до того было, а может, и не было их, но теперь Дерзкий увидел своих бывших не то чтобы подчинённых, а так, прихвостней. Наверно, они считали его предателем. Как и все. Но они — особо. Бросил, ушёл, ничего не сказал. Что такое «командир» Дерзкий в целом не представлял, он от армии откосил и со своим полным гордыни гонором никого командиром себе не признавал. Так только, ради Шустрого называл так Лебедева. Как обычно ни о чём не задумывался. Никому не верил. Это было логично. А кому верить? А эти ж верили ему, раз ходили, приказы выполняли, в опасность лезли, дохли там, поминали братков, а всё равно при нём были. Шанхай что-то снова ему говорил, но он думал о своём, не слушал, прохрипел сухим горлом. Дали воды, затошнило сильнее, но хоть голос прорезался.       — Простите, — сказал он, глядя мимо Шанхая на своих.       — О, гляньте, таки про что-то за ночь покумекал, — оскалился Шанхай. — Я ж вам говорил — терпение камень точит.       — Заткнись, шакал, не с тобой говорю, — рыкнул Дерзкий, разглядывая своих. — Неправ был. Кинул. Признаю.       — Поздняк нам яйца лизать, командир, — с выразительным презрением, особо в последнем слове, произнёс один из них. — Тут мы ничё уже не решаем. Вон, Кака просил за тебя, отказали. Шанхай теперь старшой над всеми.       — Похуй, — ответил Дерзкий. — Моё дело осознать. Ваше — гробить мир. Вперёд, твари.       — Гробишь тут ты, пацан, — усмехнулся Шанхай. — Авторитет свой угробил как баклан. На чужую малину повёлся. Не по понятиям.       — Чё ты за мразь такая, Шанхай… Какие у тебя-то понятия? Маньяк, бля. Я тебе мир, а ты мне кости ломаешь… Да тебя ж Зона проклянёт нахуй… Это Большая земля носит, Зона терпеть не будет.       — И не таких терпит, не убудет. Ну, как, ещё до чего додумался за ночь? Или готов?       Дерзкий не стал спрашивать, к чему, и так ясно было. И говорить ему было особо нечего. Он, конечно, провернул в голове кучу своих «гениальных» планов. Но достаточно было каждый на шаг вперёд просчитать, чтоб понять — без толку всё. Какого-то чёрта просить помощи и подвергать риску чистонебовцев он не хотел. Ему за эту клятую ночь стыдно стало за всё на свете. Как будто вырос, повзрослел, что ли. Надо было раньше, в день рождения ещё, понять всё и свалить нахрен, оставить в покое Шустрого, братков распустить нормально, уйти… Может, дальше в Зону, и пусть что хочет с ним решает. Может, на Большую… А толку… Никогда ни о чём не задумаешься, пока жизнь тебя по рукам и ногам не повяжет да по морде не надаёт. Когда повязан — больше и делать нечего, только думать.       Шанхай, видно, думал о чём-то и сам. Он отдал кружку, подошёл ближе, достал пистолет, наклонился, ткнул Дерзкому под подбородок.       — Ну, малой, слушай. Жалко подыхать, наверно, какие твои годы? Давай-ка покажешь нам, где их база, мы тебе на билетик до дома скинемся, на первое время, свалишь отсюда и живи как хочешь.       Дерзкий не выдержал и рассмеялся, хотя это был скорее кашель из покалеченных лёгких.       — Чё, думаешь, поверю?       — А чё ж тебе не поверить? Смотри, какое дело, — идём все, полной стаей, к нам и другие примажутся. Берём базу, делим всё пополам, Болота все наши, все переходы и точки под налогами. Заживём. Ты, ясно, уже не свой нам. Но мы ж не маньяки, дадим тебе рублик, да иди себе с миром.       — Пойду, пойду, — отозвался Дерзкий. — Да не в этом мире мира искать. Чё скобу муляешь? Стреляй давай.       — Да харэ тебе выкобеливаться. Ты пока в порядке, всё важное при тебе. Кончай себе могилу рыть. Всё, атас. Последний раз спрашиваю — где база?       — А хуй знает. Я б и захотел билетик, так кто ж мне скажет-то, где та база? Хоть один этот голубой хоть раз чёт говорил кому-то?       — Я знаю, что ты к ним примазался. Видали тебя с ними. Чё ты брешешь тут? Из сети выпал, никому ни разу не засветился, последний раз слух про ренегата на базе чистых прошёл, и всё. Нету Дерзкого. Позабыли. А ты ж гля, какое борзое — сам нарисовался. Послали за миром? Брешешь, сука. Послали. Просто послали. Не всрался ты им.       Было больно. Не то чтобы больнее перебитых костей, хотя… Дерзкий поднял взгляд в небо, как на грех ясное и голубое, но ещё не в полную силу. Бывает сине́е, что аж дух прёт. Эта бессмыслица продолжалась ещё несколько минут, в ходе которых никто ни от кого ничего не добился, кроме того, что Дерзкий получил добавку боли и, возможно, переломов. Суки, не дали толком с жизнью распрощаться. И подумать ни о чём не успел, еле удерживаясь от потери сознания, и всё зря оказалось — выстрел его в темноту скинул.