Всё идет по плану

      Шустрый не находил себе места. Сутки прошли. Отдавал отчёт, что это просто волнение за любимого человека. Но не мог отделаться от неприятного предчувствия. В Зоне любую тревогу или неочевидный страх обзывали сталкерской чуйкой. Не прислушиваясь к вздрагиванию каждого нерва было не выжить. Паранойей и тревожностью мучились и спасались многие. Шустрый знал, что это Зона, что всё может быть, что, может, где-то что-то пережидать приходится, действовать осторожно и медленно… Хотя это было не очень в духе активного Дерзкого. Да и зная его планы… Всегда всё выходило чёрт знает как, но дело сути не меняло. Дерзкий добивался того, чего хотел, начиная с блокнота, кончая Чистым Небом и самим Шустрым. Да и форпост они тогда захватили, даже без убийств. Ну, чуть не сварились в суп. Неучтённая опасность, в Зоне всегда для них приходится отводить значительную часть внимания. В любом случае произойдёт то, чего не ждёшь, просто надо быть готовым реагировать и выживать. А теперь — молиться. Молиться, чтобы Дерзкий выжил. Чтобы Зона была благосклонна.       И Дерзкий выжил. Не потому, что Шустрый молился Зоне своими синими глазами, а потому что выстрелили ему из обреза в грудь. И даже не в упор. Кожанка у Дерзкого была, конечно, с какой-никакой, а вшитой бронёй, которая как раз грудную клетку и прикрывала. «Брать грех на душу» и убивать то, что додохнет само, ренегаты не собирались. Выбили сознание этим выстрелом да и выбросили подальше от лагеря, за камыши, чтоб падальщики подобрали, но не побежали потом на их позицию за добавкой. Вот только после выбросов у мутантов были какие-то свои мутки, и активности они почти не проявляли. Дерзкий пришёл в себя посреди ослепительно ясного дня, что аж Зону сначала не признал и подумал: опять у бабки на Орели перевалялся на пляже и схватил солнечный удар. Припекало, рядом плескалась вода, переквакивались жабы, камыши золотились от солнца, разнотравье неприятно лезло в разгорячённое лицо. Что-то поскрипывало рядом странно, как будто на нём сидел кузнечик или сверчок. Но сообразил быстро — дозиметр.       Каким образом он дышал до того — Дерзкий не подумал. Но когда непроизвольно попытался вздохнуть, чтоб взять побольше воздуху, боль снова удавила его чуть не насмерть. Дышать было почти невозможно, а очень нужно. И потому даже боль отошла на второй план, когда перевалила за максимум и дала к себе привыкнуть, насколько это было возможно. Без особого соображения он вцепился руками в кнопки и молнию, принялся поспешно расстёгивать куртку, хрипя и задыхаясь. Кое-как избавился от неё и наконец нормально вдохнул, когда уже не мешала вмятая в грудину пластина вшитой стали. Что за хрень творилась внутри него он сам не понимал, кашлял до рвоты, до крови. И понимать не хотел, без того страшно было пиздец.       Апофеоз ужаса случился, когда он попытался просто отвлечься от состояния, сохраняя во внимании только тот факт, что жив. Он приподнялся и осмотрелся, хотя смотреть было трудно от боли, всё размывалось, темнело, не откликалось в мозгу. Ну камыш и камыш. Вода синяя, небо отражает. Что-то мешает в губе. Там насохли корки на вспухших ранах, но это будто внутри. Он попытался забить, но теперь оно конкретно не давало покоя. Осматривался дальше, ковыряясь пальцами. Ладно, ренегаты его выбросили, их рядом, вроде бы, нет, он жив. А это, похоже, застряла дробина. Сука, больно. Он понимал, что она такая не одна, и хер знает, где в нём ещё куча таких дробин. Лучше было бы прекратить, но уже вцепился и не мог остановиться, вертя головой и прикидывая направления, вспоминая карту Болот и актуальную разметку позиций. Он понимал, что не дойдёт никуда.       Дробину всё-таки выдрал, посмотрел на окровавленные пальцы. Трясло так, что было смешно, ужас крыл дичайший. Какое-то время он сражался с истерикой и добивающей болью, но ни одна, ни другая не сжалились. Можно было вернуться к ренегатам, он не совсем представлял, где именно находится, здесь везде заросли и вода, но далеко бы его тащить не стали. И даже хотелось вернуться. Если не убили, может… Ну, вроде, варианта два — добьют или помогут. Оба не так уж плохи в текущем положении. Но он это себе запретил. Просто взял и запретил. Зона, в конце концов. Здесь есть, где умереть, и без этих мразей. И есть шанс выжить. Болота же. Во-первых, ходят чистонебовцы, это если ближе к реальности. Во-вторых, есть же Болотный Доктор. А вдруг?       Первые шаги промелькнувшую надежду вышвырнули из Дерзкого с полпинка. Невозможно было дойти в таком состоянии. Ему не было плохо. Он просто умирал. Даже толком не понимал, как и куда идёт, потом перестал понимать, зачем. Но как вспомнил — к кому, так и держал это в своём сознании. Шустрый там. Сидит, ждёт. Волнуется, добрая душа. Будут плакать эти синие глаза, если он не дойдёт? Хотелось думать, что будут, но не хотелось допустить. Ничего хуже этого пути с ним никогда не происходило. Даже сам допрос был не настолько мерзотным. Кругами, рецидивами — падал, терял сознание, просыпался, паниковал, смирялся, надеялся, вставал, шёл, снова падал. Надежду ненавидел и сразу пресекал — доводила до позорной истерики и бешеных слёз. Хотелось надеяться, что его найдут, подберут, помогут, хоть кто, хоть случайно, хоть сам на позицию выйдет, а были только камыши, радиация и вода. И синюшное чистое небо, только не то, что нужно.       Все говорили Шустрому — вон, гляди, небо какое, как с плаката, добрый знак. Говорили, потому что извёлся весь, с утра до ночи ходил по всей территории из стороны в сторону. Лебедева достал, раз пять приходил проситься, сначала честно — на подмогу, на подстраховку. Потом изворотами — в ходку, мол, в разведку, за артефактами после выброса. Но Лебедев понимал и не отпускал. За артефактами уже другие ушли. А потерять Шустрого было фатально, без того опасно, вечно бродит незнамо где, часто один, не боец совсем, куда его на банду озверелых уголовников бросать? В последний раз пришёл выпрашивать боевую группу. Лебедев разозлился, наговорили друг другу, разругались. Шустрый не был бунтарём, но сейчас уже взял бы да и пошёл сам в конце концов. Только вот не знал, куда идти. Куда пошёл Дерзкий? Что там происходит? А ну как разминутся? Надо быть на месте и ждать сигнала, быстро встретить на возврате, мало ли что, отвести на базу…       А Дерзкий дотащился до какой-то колючки и вцепился в неё, повис, уже не фиксируя новые уколы боли, в общем невыносимом фоне они терялись без восприятия. Было уже темно. Ничего не разглядеть. Может быть, это край Болот. Иногда огораживали позиции, но здесь было темно и глухо. Если край, то просто идти вдоль проволоки. Будут переходы — будут люди. Но в сознании у него, кроме Шустрого, никаких больше людей не осталось. Вот он и шёл дальше к нему, держась за натяжку, периодически опираясь, чтобы перевести дух. Конца и края этому пути явно не было, как и боли. Если это уже ад, то… Ладно, заслужил. Вот бы только отправить как-то письмо Шустрому, чтобы не ждал, не искал. Чтоб не расстраивался, потому что тех, кто заслуженно попадает в ад, любить нельзя.       Дерзкий как раз начал пытаться смириться с бесконечными муками и тем, что любимых синих глаз ему больше не видать… как вдруг колючка кончилась, и он сорвался вниз на землю. Сил подняться и осмотреться не было. Накатила очередная неподъёмная усталость, какое-то облегчение вдруг, мелькнула опять надежда, что всё. Больше вставать не придётся, мучиться, превозмогать. Всё, так всё. И небо уже чёрное. И всё чёрное. И страха уже нет.       — Бля! Как он сюда попал?!       — Кто?       — Чужой!       — Да, может, наш? Может, мутант?       — Каланчу сюда! Шустрого! Быстро, быстро!       — Съебитесь, черти… — прохрипел без голоса Дерзкий. — Я всё…       — Блять, это Дерзкий… Как ты дошёл? Кто привёл тебя?! — орали ему в ухо часовые.       Он мало что соображал в тот момент. Перед глазами сменялись вспышки фонарного света и ночной темноты. Голоса раздражали, смысл слов не доходил. Голосу Шустрого он улыбнулся, но на большее не хватило. Да и не поверил. Мало ли чего там в аду мерещится. Раздуплился, когда уже свет слепил стабильно, боль снова начала донимать неприятно проясняющееся сознание, а какие-то действия людей вокруг него доводили больше до паники, чем радовали.       — Андрей, успокойся! — наклонился над ним Шустрый, потом продолжил разрезать на нём одежду, осторожно снимая с переломанного тела. — Сейчас обезбол подействует. Не двигайся только. Ничего не делай. Всё хорошо. Мы поможем.       — Руки убрал! Ты чё, врач, что ли? Иди отсюда, не пяль на меня!       — Вообще-то, я умею, меня тут научили. Не двигайся, ты же сейчас всё хуже сделаешь…       Но Дерзкий снова вскинулся, пытаясь его оттолкнуть, упрямо не желал, чтобы Шустрый ковырялся в нём и вообще видел в таком состоянии. Пришлось выйти. Напряжённо ждать под дверью, перебирая в голове, что же он мог сделать, как помочь. На базе были все известные ему полезные артефакты. И препараты были, и нормальный медик. Хотелось быть там, помогать, да хотя бы просто подержать за руку. Пока тащили на стол, остальные всё переговаривались — да не выживет; как дошёл вообще? все силы там и оставил; не жилец; живого места нет, не откачают…       Шустрый вслушивался в звонкие звуки инструментов, отрывистые переговоры медиков, но ничего пока не было понятно, кроме того, что там происходит что-то сложное. В какой-то момент его окликнули, попросили принести ведро чистой воды, и он бросился выполнять. Примчался, спеша посмотреть, как там Дерзкий, раз уж войти было необходимо, как-нибудь поддержать, но едва не расплескал воду, шарахнувшись от испуга. Дерзкий лежал неподвижно в окружении медиков, смотрел в сторону, прямо на Шустрого, таким пустым стеклянным неподвижным взглядом, совершенно без реакции, какого у живых просто не бывает.       — Как… Как так, что случилось?! — севшим голосом спросил он.       Главврач «Чистого Неба» с погонялом Полегчало обернулся и недовольно глянул на него, махнул рукой и указал, куда поставить ведро. Шустрый приблизился, дрожа так, что вода-таки забрызгала пол.       — Ничего не случилось, — ответил Полегчало. — Сейчас обмоем, и забирай.       — Так может… Может… Что-то ещё можно… Не знаю… Адреналин…       — Какой адреналин? Что может? Всё в порядке.       — Он живой? — растерянно спросил Шустрый, глядя на обложенное артефактами залитое кровью тело и свежие швы.       — Господи, живой, конечно. С чего ты взял, что нет?       — У него глаза открыты! И он не двигается.       — А, — врач обернулся и посмотрел в лицо Дерзкому. — Ну, закрой глаза, а то высохнут. У меня руки грязные. Наркоз дали, начали грудину открывать, не до того было, осколки в лёгких.       Шустрый кое-как донёс дрожащую руку до лица Дерзкого, положил на лоб, боясь почувствовать знакомый холод, хотя в любом случае было ещё рано, но лоб был горячий, веки мягко закрылись, а шея отозвалась на прикосновение уверенным пульсом. На Шустрого нашло облегчение, что аж ноги подкосились и закружилась голова. Он хотел помочь, всё равно Дерзкому теперь не до вредности, но его погнали, приказав выпить водки, потому что шатался и дрожал.       Утряслось всё это уже глубокой ночью, почти под утро. Дерзкого привели в порядок и отнесли в комнату. Шустрый сидел рядом с кроватью на полу и держал его за руку. От водки клонило в сон, но он постоянно отдирал голову от простыни и держался как мог. Дерзкий должен был прийти в себя, тогда ему понадобится помощь и внимание. Скоро он очнулся, и всё бы ничего, Шустрому вообще не в тягость было делать всё, что велели медики и всё, в чём нуждался любимый друг, но Дерзкий опять упёрся и начал рычать, чтобы он ушёл и не нянчил его. Пытался двигаться, отмахиваться, и Шустрый всерьёз боялся, что он может себе навредить.       — Заткнись, замри и не мешай мне тебя любить! — в конце концов не выдержал и крикнул Шустрый настолько резко и серьёзно, что Дерзкий подчинился чисто от неожиданности.       Гонор с него слетел быстро. Он вообще не хотел давать никакой слабины при Шустром, а тем более разваливаться до этого мерзкого состояния. Он подозревал, что его без того любить особо не за что, а тут ещё вот это всё болезненное… Но Шустрый делал всё легко, быстро, без внимания к неприятным деталям, и как мог отвлекал его общением, целыми днями что-то рассказывал, из чего Дерзкий понял, что на самом деле он узнал из блокнота не так уж много. Как и немного чести ему досталось за всю эту историю. Лебедев выслушал его доклад с недовольным подозрительным ебалом, ничего особенного не спросил и не сказал, как будто не поверил, и ушёл. А может, правда сказать было нечего. Не получилось же ничего. Ситуация на Болотах пока не изменилась. Они бы ещё и переругались, потому что Дерзкий очень хотел вызверить всю свою ярость и отчаяние за то, что командир послал его на верную смерть. Но сил не было. Задыхался рваными лёгкими.       Ждали, что станет лучше, хоть что-то. Смириться с тем, что весь этот кошмар был прожит зря, тяжело было даже Шустрому. Дерзкому спустя несколько дней было уже почти плевать. Он снова думал что-то про смерть, про ад, пугая иногда Шустрого своим хриплым шёпотом на эти темы. Зато конфликт вдруг подал надежду на просветление, «Ренегаты» вышли на связь с «Чистым Небом» и начали переговоры о перемирии. Тут Лебедев снова явился к Дерзкому, уточнить, переспросить, объяснить. Правда, при первом взгляде на парня засомневался, стоит ли вообще его трогать, и не лучше ли начать разговор о том, где семья, и кому сообщить, если что. Но решил оставить это Шустрому, пусть сам со своим товарищем разбирается. В ответ на слова Лебедева Дерзкий из марева своей горячки ответил только одно, мимо всех вопросов.       — Не ведись, командир. Облапошат. Подстава.       Больше ничего Лебедев от него не добился, к сведению принял, но с учётом состояния, и ушёл. Шустрый доставал медиков и учёных. Толку было мало. Симптоматика походила на заражение крови, но доступными методами выяснить что-то и улучшить состояние не получалось. Полегчало предполагал неизвестную заразу Зоны, сам тут же начинал возражать, что тогда и лекарство должно быть от Зоны, потому что так устроена природа, но никакие артефакты или местные растения не работали, впрочем, и этому находилось возражение — Зона насколько мало была изучена, настолько же быстро мутировала, не позволяя увеличить процент собранных знаний. На вопрос Шустрого «Что делать?» у врача уже начиналась нервная аллергия, он огрызался всякими «Не знаю» и «Ничего», и ни разу не предложил Доктора. Хоть и знал, что Доктор есть. Помогает.       Но в очевидных советах Шустрый и не нуждался. Он попытался поговорить с Дерзким, обнадёжить его, зная, что порой это хорошо воодушевляет и даёт силы держаться и бороться. Но Дерзкий из глубины бредового фатализма снова захрипел про заслуженный ад, и Шустрый прикрыл его жуткие речи мягким поцелуем к горячим сухим губам, после чего просто начал собираться. Дорога к Доктору была неочевидна и непредсказуема даже для него. Какие бы особые отношения он с Зоной ни разделял, её воля была законом и для него. Законом непостижимого хаоса, неотслеживаемой логики из мешанины мирских смыслов, составляющих ноосферу. Но взять и молча уйти было нельзя. Пришёл к Лебедеву. Вроде бы, с мыслями собрался, но всё равно у стола растерялся, да ещё Лебедев сразу посмотрел на него как-то мрачно.       — Всё?       — Что всё? — не понял Шустрый.       — Отмучился?       — Нет! — испуганно мотнул головой парень и схватился за голову, пытаясь обуздать внезапную вспышку страха. — Есть надежда. Одна. На Доктора.       Лебедев вздохнул, посмотрел на экран компьютера, переключил что-то, свернул, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.       — Что ж этот Доктор, всесильный, что ли? Господь бог? «Встань и иди», и мёртвые подымутся?       — Андрей не мёртвый. Я должен его спасти.       — Ты не должен. Ты хочешь. Но ты же умный малый. Как ты себе это представляешь? Сам говорил — путь бывает сложным. Зона путает даже проводников. И Полегчало говорил — уже ничего не сделаешь. Он с кровати не встаёт, куда ты его вести собрался?       — Придумаю что-то. Я так уже брата младшего не спас однажды. Тоже говорили — ничего не сделаешь. А если б только на год раньше я в эту Зону пришёл, эти артефакты достал. Если б только… Он тоже, подозревали, из-за Чернобыля. Лейкоз. Я не хочу снова. Не могу его потерять.       — За брата я б тебе слова не сказал. А это… — Лебедев цокнул языком и мотнул головой. — Не моё дело. Я тебе только об ответственности хочу напомнить. Погибнешь — подорвёшь всё наше дело.       — Да я сколько ходил — не погиб ни разу! — воодушевлённо воскликнул Шустрый, понимая, что почти договорился.       Лебедев снисходительно посмотрел на него.       — Можно, да?       — Спрашиваешь, как будто я тебя на цепи держу.       Шустрый задумался над этой фразой и смущённо опустил взгляд. Привык думать, что Лебедев командир и решает всё, безоговорочный авторитет, как отец, которого там, за Периметром, не было. Конечно, легче, когда всё решаешь не ты. Иногда легче, когда что-то запрещают. А когда ответственность — не только тяжело, больше страшно. Не то чтобы здесь прямо всё зависело от него одного, будь мир во всём мире на его плечах — правда бы на цепь посадили. Всё равно рассказал, показал и отдал уже всё, что знал. А нагнетает Лебедев, наверно, просто чтобы уберечь. Колебаться в решении Шустрый не стал, и через запрет пошёл бы.       — Ну, мне… понадобится помощь.       — Бери любого, кто захочет.       Лебедев произнёс это серьёзно, уже переключив внимание на свою работу в компьютере, но Шустрый почуял или придумал издёвку. Ага, кто захочет. Все так и кинулись спасать ренегата. Но, может, хоть кто согласится… Вот Суслова бы, он добрый… Но торговлю оставить не может. Ладно, тут только пробовать, спрашивать, может, даже торговаться. Конечно, к нему хорошо относятся, даже не смотря на Дерзкого, но никто не обязан рисковать жизнью и шляться по Зоне лишний раз без мотивации.       Ожидаемо все отказывались. Глядя в отчаянные умоляющие ангельские глаза мальчишки это было сложно даже сквозь свои предубеждения. Начал Шустрый с Полегчало, но медик сразу же отмахнулся, мол, какие ходки неизвестно куда, тут постоянно нужен. Закончил им же, пришёл напряжённый, нервный, потерянный. Понимал, что сам не справится, но и бросить вот так не мог. Опять пристал с вопросами, что можно сделать, ну хоть какой вариант, а Полегчало тогда взял и согласился. Пока Шустрый ходил других уламывал, медик обдумал вопрос и решил, что полезно было бы с Доктором познакомиться, разузнать, что там да как. Не особо верил в сверхъестественное, но и легенды в Зоне не на ровном месте берутся, что-то да есть в этом Докторе, авось научит чему. Шустрый воспрял духом, забегал под командованием Полегчало, помогая собраться.       Сначала даже и неплохо вышли. Дерзкий, ворча и ругаясь, что и сдохнуть спокойно не дадут, как-то смог собраться и подняться. Но спустя несколько минут пути силы кончились, боль била по всему телу, и особенно по голове, настолько сильно, что всё вокруг и внутри стиралось. Он не терял сознания, но не мог даже мыслить. Полегчало вколол ему обезбол, стало лучше, но состояние нестояния и несоображания осталось. Он ещё переставлял ноги по инерции, но Шустрый и врач уже тащили его между плечами.       Главная опасность состояла в том, что в подпространствах и параллельных измерениях любили прятаться всякие особо чуткие мутанты, вроде слепых псов или пси-собак, иногда и кровососы. Ещё хуже, если какой-то мутант попадал туда случайно и не мог выбраться, доходил до крайней степени бешеного отчаяния. Ни Шустрый, ни Полегчало не были в рядах передовых бойцов «Чистого Неба», у них были другие преимущества и задачи. Но делать нечего, отбиваться пришлось. Дерзкий думал, что больно было возвращаться тогда к «Чистому Небу». Его тот путь преследовал в кошмарах во сне и наяву. Но оказалось, что по-настоящему больно стало, когда псина вцепилась в ногу Шустрого, а Дерзкий ничего не смог сделать. Рванулся с земли, бросился в сторону, и плевать, что без оружия, опять что-то стрельнуло россыпью боли в груди, выбило дыхание и зрение. А когда прояснилось, Шустрый уже от другой собаки отбивался, затыкая пасть опустевшим пистолетом и ножом пытаясь попасть в глаз. Полегчало управился со своими врагами, перезарядил оружие и пристрелил приставшую к Шустрому тварь.       Всё стихло, Шустрый бросился проверять, не пострадал ли Дерзкий, а Дерзкий отчаянно откинулся на спину и треснулся затылком о землю с досады и стыда. Шустрый его эмоции считал более-менее верно и через боль улыбнулся, начал, как привык, болтать что-то забавное, пока Полегчало обрабатывал его прокушенную ногу. Перевели дух и пошли дальше. Дерзкий в полубреду пытался хвататься за реальность и понимать, о чём говорят чистонебовцы и как вообще да куда идут. Но это было сложно и в здравом уме.       — Не попасть бы в сумеречную, — проворчал Полегчало.       — Да это ещё ничего. Вот в туман не хотелось бы.       — Ты по спектру их отличаешь, что ли?       — По нему, по частоте. Знаешь, когда не слышишь звук, а видишь. Там как мерцание такое воздуха, и состав другой. Просто надо постоять, запомнить, где как.       — Ну-ну. Каланча говорит — наворотили себе синестезию, всю психосенсорику каком кверху поставили, вреда больше, чем пользы. Ну вижу я вот эту взвесь полосатую, и понимаю даже, что она гравитационная, а толку? Всё равно непонятно, зачем и что.       — Почему непонятно? Ясно же — лестница.       — Куда, в небо?       — Да нет, в надтуманную. Это та, где как будто на атмосфере стоишь, а внизу туман плавает по местности.       — Фу, гадёныш, я помню. Ты ж этим всех новичков пугал.       — Не собирался я никого пугать. Просто интересно и красиво. Каланча вот не испугался.       — Ну да, только, говорят, провёл там сразу три дня подряд, а потом на три недели в запой ушёл.       — Да не было такого. Задержался, правда, но так чтоб… Отходи, назад!       Они шарахнулись и нырнули вниз, дёрнув повисшего на них Дерзкого, изнывающего от боли, жара и шума в голове.       — Это что за горячка полетела? — спросил Полегчало.       — Вот это правда фу. Это из вечного выброса выхлоп.       — Непостижимые, как бог, флуктуации полей.       — Да бог и то, наверно, понятнее, — усмехнулся Шустрый.       — И что ж тебе понятно про бога?       — Говорят — бог есть любовь.       — Гормональные реакции это бог по-твоему?       — Ну… Я в этом плохо понимаю. Может, те осознания, решения, поступки, на которые человек становится способен…       — Тогда любовь — скорее дьявол. Из-за неё и войны начинали.       — Дьявол же, вроде, любит богом притворяться. Обманщик. Но я думаю, сторону всё равно человек сам выбирает. Нигде, кроме человеческой головы, ни бога, ни дьявола нет.       — Сам придумал?       — Нет. Как раз Доктор сказал. Мы тогда ноосферу обсуждали, я думал, что она посылает какое-то зло, что люди воюют и преступления совершают. Или наоборот добро, что на великие подвиги идут. Искал там бога и дьявола. А он сказал, что ноосферу породили и наполняют умы человечества. Там вообще сложно было. Я думал, ноосфера как атмосфера — висит себе что-то вокруг Земли, а мы вдыхаем, только сознанием… Но там наоборот, это наше сознание выдыхает, и ничего не висит, а это как бы само влияние на реальность, на мир…       — А я думал, Доктор больных лечит… — после паузы сказал Полегчало.       В голове Дерзкого голоса и слова перемешивались, толком не достигая понимания, но вызывая тревогу, вместе с приступами асфиксии, тошноты и лихорадки. От того, что его тащили, что был не один, как будто было только хуже. Лучше бы уже бросили. Всё равно не шаг, так другой, и больше ни дышать не сможет, ничего.       — Андрей, держись, — повторял ему Шустрый. — Мы придём, и всё точно хорошо будет.       Говорил так уверенно, будто точно знал, что придут. Если б Зона не захотела — никто бы никуда не пришёл. Иными словами — если бы флуктуации выстроились неудачно. Или если бы в ноосфере перевесил какой-нибудь дьявол. Но опытные просветлённые глаза Шустрого все флуктуации ловили и считывали уже как инструкцию и путеводитель. Поблуждав и затерявшись в них, вырвавшись из всех аномалий, мутантов и вывернутых полей, они снова вышли на Болота. Ощущались они здесь иначе. Слишком контрастно после всех подпространственных концентратов Зоны. Даже Дерзкий чуть приподнял голову и задышал спокойнее. Было тихо, свежо, поквакивали мягко лягушки, дозиметры не хрипели, хоть и стояли чистонебовцы у самой воды.       — Это что? Мы на край вышли? Обратно? Это Зона вообще? — вопрошал Полегчало.       — Зона, конечно. Вон, «трамплин».       Отдалённо зарычала своим жутким разлогим рыком псевдособака.       — О, нам туда, — оживился Шустрый, поудобнее обхватил Дерзкого сбоку под рёбра и потащил вперёд.       — К собаке? — уже скорее устало, чем иронично или испуганно спросил Полегчало.       — Это собака Доктора. Других тут нет обычно. А если есть — кусать не будут.       К тому времени, как они по шатким доскам добрались до дома, Доктор вышел навстречу и усмирил собаку. Полегчало не много видал в жизни псевдособак, на Болота они забегали редко, а ещё реже он уходил от базы, но эта его впечатлила. Просто мало кто вообще видел псевдособак в спокойном состоянии с закрытой пастью, а тем более здоровых и ухоженных. Только посетители Доктора, наверно, и видели. Холёная, спокойная, в густой гладкой шерсти какого-то рябого серо-коричневого камуфляжа, откормленная, с пушистым хвостом. Даже в ошейнике, только бантика не хватает, но Доктор сказал, что это кобель.       Вот так принимать гостей в критическом состоянии Доктор давно привык и сходу перешёл к делу. Шустрого усадили на стул, пихнули в руки необходимое и велели пока осторожно промыть свою рану. Пёс Дружок при этом сел прямо перед ним и пристально следил, то ли контролируя, чтобы сталкер сделал всё правильно, медицинского опыта у собаки Доктора явно было больше, чем у Шустрого, а то ли просто подумывал, нужна ли этому парню нога, всё равно уже надкусили… Тем временем Полегчало бубнил отчёт о травмах Дерзкого, по пути раздевая его и демонстрируя результаты работы. Доктор задумчиво разглядывал это всё выцветшими глазами. Потом отправил Полегчало обрабатывать рану Шустрого, а сам ушёл в подсобку.       Полегчало и Шустрый, сфокусированные на перемотке ноги, подскочили и обернулись, когда Доктор звонко в тишине хрустнул костями Дерзкого, вырвав из него оборванный крик. Шустрый посмотрел встревоженно, Полегчало — в ужасе. Дружок чихнул и лёг на пузо, вытянув передние лапы. Быстро совладав с первоначальным шоком, медик «Чистого Неба» подхватился и бросился к столу, наклоняясь и глядя, как Доктор скользит руками, покрытыми какой-то сукровичной слизью, под кожей Дерзкого. Кожа при этом не рвалась, а будто обтекала пальцы, расступаясь вокруг и тут же соединяясь за ними. Нащупав очередной неправильный стык костей, давящий на лёгкие, Доктор толкнул его усилием всего корпуса, кость сломалась, Дерзкий хрипнул, уже без сознания, а Доктор задумчивым взглядом уставился в окно, наощупь складывая кость обратно в нужное положение.       — А-а-а… — неясно протянул Полегчало, после чего подобрал челюсть и заговорил уже осмысленно. — А если осколок встрянет? А если пневмоторакс?       — Не волнуйтесь, я чувствую, что я делаю, — с меланхоличным спокойствием ответил Доктор.       — И как вы это делаете?       — Препарат из крови химеры, второй слой начинки «Души», лучше всего работает при соответствующей телу температуре. Ткани перестраиваются и восстанавливаются мгновенно следом за прикосновением и повреждением. Вопрос только в энергии. Она берётся из организма. Буквально несколько прикосновений…       Доктор резко выдернул руки из Дерзкого и пригляделся к нему.       — За раз всего не сделаешь. Нужно время на восстановление сил. Он не может регенерировать вечно. Препарат — просто провокатор, активатор процесса.       — Всего за раз… Это что ж получается, мы всё не так наворотили?       — Я не знаю, — отозвался Доктор, вытирая руки. — Первоначальной картины не видел. Что случилось-то? Дробь в броню?       Шустрый кивнул и подошёл к столу, устало наклонился и ткнулся лбом в горячий лоб Дерзкого, погладил по волосам. Подумал, что это не очень прилично, но было уже всё равно. Да и Доктор с Полегчало не обращали внимания, обсуждали лечение заражения.       — А ничего, что он без сознания? — спросил Шустрый, глядя на измождённое лицо друга.       — Ничего. Сэкономим анестетики. Ты в комнату его отнеси и закутай, согревай, чтоб не терял энергию на холод. Облучённое всё на веранду брось.       Шустрый выполнил, осторожно поднял Дерзкого и перенёс на кровать, уложил, сбросил с себя внешнюю одежду, отнёс вместе с одеждой Дерзкого наружу, бросил в бочку, куда заливали обеззараживающий раствор. Вернулся поскорее в дом, пока не замёрз сам, по пути Доктор сунул ему стакан настойки для внутренней очистки, хотя Шустрый всегда предпочитал антирады, сколько бы его ни убеждали, что некоторые лекарства вреднее небольшой порции алкоголя. Сейчас не было сил спорить. Он забрался под одеяло рядом с Дерзким, закутался плотнее, спутался с ним, местами холодным, местами горячим, и облегчённо выдохнул. Раньше бы смутился, но тут уже просто не до того. Сделал всё, что мог, пережили ходку, и ладно. Теперь только ждать.       Проснулся Шустрый от того, что Дерзкий в его руках напрягся и снова хрипел, пытаясь сдержать порывы орать и корчиться от боли. Шустрый придержал его, уговаривая успокоиться. Было совсем темно, по ощущениям времени — поздний вечер. Прислушался: тихие голоса Доктора и врача доносились из кухни. Нужно было встать и сходить попросить обезболивающее. Но так не хотелось из-под тёплого одеяла. Но и кричать звать невежливо будет. Вздохнул, посмотрел на Дерзкого, который притих и хмуро смотрел на него, тыкнулся носом в его щёку и отстранился, но Дерзкий поймал за футболку и дёрнул назад.       — Погоди…       — Что такое? Я за обезболкой схожу. Сейчас приду, лучше станет, и дальше спать…       — Не надо.       — Что не надо? Не больно?       — Так надо.       — Так надо или не надо?       — Надо, чтоб больно…       — Что? Зачем? Тебе мало боли было? — Шустрый наклонился к нему, погладил по щеке, приложил губы ко лбу. Опять обжигающая горячка.       — Заслужил… Так надо… Я знаю… Иначе не выйти… Ты не психуй… Не парься… Я уже ухожу… Потерпи чуток… Слышь… Не уходи только… Пока я не уйду… Тут будь…       Бредни Дерзкого о том, что он всё это заслужил за свою былую жестокость, Шустрый уже слышал не раз. Воровал с детсада, дрался, издевался, убивал без проблем уже в Зоне, пытать надо было — пытал. И так же от него уползали, побитые, пострелянные, поломанные. Поверить в это Шустрому было тяжело. Он знал, что это правда, но не мог заставить себя верить. Да и какая теперь разница? Если Дерзкий осознал, раскаялся… Прошлое в прошлом, лишь бы в будущем его не продолжил. Ведь лучше же дать человеку возможность исправиться и жить дальше, принося добро, чем позволить умереть за прошлое зло?       Вцепился в него Дерзкий дикой хваткой — откуда только силы взялись? Шустрый сцепил зубы от боли и только чуть приподнял голову, осторожно повышая голос:       — Доктор!       — Не ори, — зарычал на него Дерзкий и попытался закрыть ему рот.       — Блин, Андр…       Но Доктор услышал с первого раза и, пока они барахтались, взял какие-то пузырьки, шприц, и пришёл.       — Быстро он восстанавливается, конечно, — заметил Доктор, пытаясь удержать неожиданно сильного Дерзкого за руку и сделать укол. А потом ещё один из другого пузырька. И ещё.       — Да харэ штрыкать, дядя!       — Что-то много энергии. Продолжим кости править?       Осознав суть предложения, Дерзкий вспомнил, как ранее Доктор сунул в него руки и ломанул первое ребро без всякой анестезии, и притих.       — Ты ж маньяк. Шушка, ты куда притащил меня? Он ж маньяк. Он…       Тут, видимо, подействовало одно из лекарств, потому что Дерзкому резко дало в голову какой-то неожиданно приятной тяжёлой волной усталости. Он расслабился, забыв слова, и до последнего, пока закрывались глаза, смотрел на Шустрого. Шустрый облегчённо выдохнул и снова лёг рядом, поправил одеяло.       — Он долго спать будет. Иди поешь, тебе тоже нужны силы.       — Потом… Просил тут быть… Потом вместе поедим…       Шустрый закрыл глаза, но была тишина, никто не уходил, и он снова посмотрел на Доктора.       — Что-то не так?       Он сдвинул руку с плеча Дерзкого к его шее, чтобы привычно уже контролировать пульс. Всё было в порядке.       — Всё хорошо. Просто давно не видел… любви.       Шустрый покраснел и отвернулся в подушку, спрятал там смущённую улыбку.