Лишь отблески

Тот, кого смеем мы молить о благословеньи; Дражайшая наша надежда; страшнейшее наше сомненье; Он, Они, Один, Все; внутри, снаружи; Сила во тьме, о которой догадываемся; Не нашел его я ни на земле, ни на солнце, Или крыле орла, иль насекомого глазу; Ни в возможных вопросах людей, Мелких паутинках, что плетем мы: Если когда-либо, когда вера уснет, Услышу я голос «более не верь» И вечно сламывающуюся опору Что рушится в Безбожьи глубины; Тепло внутри груди растопит Холодный голос ледяного разума, И с человечной яростью в сердце Встану и скажу «Я чувствовал.» ++ К собственному ужасу, первым инстинктом Розы при столкновении лицом к лицу с десятифутовой огнедышащей морской коровой, было запеть современную песенку о серийной стороннице единобрачия с фетишем в виде мужчин по имени Гарри. Она стиснула веревку, поддерживающую Доктора в воздухе, и старалась не совершать резких движений. - Я… - хрипло начала она, затем сглотнула. – Я Генри Восьмой, я… Заросли травы в нескольких футах от того места, где она стояла, воспылали огнем. «Ладно,» - подумала она, стараясь подавить панику. По всей видимости, все эти разговоры по поводу «отпугнем зверя песней» были его представлением о шутке. Забавный, забавный инопланетный парнишка. Ох она ему и врежет, когда они выберутся из этого живыми. Хотя идея простоять абсолютно неподвижно, пока либо Доктор не проснется, либо солнце не поднимется на небе повыше («животное с такими глазами обязано быть ночным,» - молилась она, - «просто обязано быть») обладала своей привлекательностью, Роза понимала, что будет превращена в обугленную головешку человеческого размера задолго до того, как какая либо из этих вероятностей воплотится в жизнь. Она постаралась не думать о толстом слое пепла, покрывающем пол каменной ямы. Делом первостепенной важности для нее было доставить Доктора и его гамак в целости и сохранности на твердую землю. С почти мучительной медлительностью она опустилась на колени рядом с выступающим корнем, через который была продета петля веревки, и, стараясь совершать как можно меньше движений, надежно привязала конец к гладкому дереву. Рядом с ее правым ухом послышалось шипение, вспышка жара рядом с кожей, и запах паленых волос достиг ее ноздрей. Она напряглась, борясь с инстинктом вздернуть руку к голове и сбить искры, опаляющие ее волосы. Она подняла взгляд к стоящему перед ней дереву и увидела большой выжженный след на стволе, все еще тлеющий. Либо у ламантина улучшался прицел, либо же ему просто надоело с ней играть. После своего второго столкновения со Сливином несколько месяцев назад Роза начала вести учет случаям, когда она оказывалась на грани смерти. В процессе она обнаружила, что, в среднем, она была практически уверена в том, что едва не умирала по крайней мере 2,7 раза в неделю. После выработки этой вгоняющей в депрессию статистики она следить перестала, решив, что это одна из тех вещей, о которых лучше не задумываться. Тем не менее, чувство, охватившее ее, было знакомым. Краем глаза она наблюдала, как гамак Доктора слегка покачивался на утреннем ветерке. Она знала, что если движение привлечет внимание ламантина, она предложит себя в качестве отвлекающей приманки. Она ждала. Затем послышалось жужжание крыльев и нечто размера воробья приземлилось на ее плечо. И стрекотнуло ей в ухо. - Диско сверчок? – только успела прошептать она, прежде чем ее голову заполнили слова, словно большое табло с печатными буквами. ЗАКРОЙ ГЛАЗА. Без раздумий она повиновалась. Воздух вокруг нее заполнился шумом сотен и сотен крыльев, и затем последовала вспышка света, настолько интенсивная, что даже сквозь закрытые веки на мгновение ошеломила ее. Ламантин несчастно взвыл, и она почувствовала не меньше, чем услышала, как он упал на землю. Очередное слово всплыло сквозь хаос ее мыслей: БЕГИ. Роза на нетвердых ногах двинулась в сторону от дерева. Схватив веревку, она вытянула Доктора из подвешенного над ямой положения и уложила его на траву рядом с собой. Тяжело дыша от напряжения и страха, она зарылась рукой в кокон одеял и дотянулась до кармана в пиджаке Доктора, вытащив звуковую отвертку. Ловкий щелчок переключателя, и вот она перерезает веревку, освобождая его от гамака. За ее плечом последовала очередная сверкающая вспышка света, и, не в силах подавить искушение, она обернулась, чтобы узнать его источник. В воздухе над ламантином возвышалась стена из зеркальных сверчков, их сияющие крылья были расположены под таким углом, чтобы скудные рассветные лучи отражались прямиком в глаза распластавшегося под ними существа. Потратив короткое мгновение на то, чтобы пожалеть зверя, она перебросила Доктора через плечо на манер того, как делают пожарные, и, пошатываясь, направилась к ТАРДИС. Она бы ни за что с этим не справилась, если бы не адреналин и ужас, циркулирующие внутри нее. Как бы то ни было, когда она наконец достигла синих дверей, ноги ее тряслись так сильно, что она едва могла стоять. Она пыталась нащупать свой ключ и, когда подняла взгляд, увидела порхающего перед замком сверчка, глядящего на нее в ответ. - Спасибо, - выдохнула она. – Прости, что я назвала тебя глупым жуком. ПРИЯТНОГО ДНЯ, - написано было на вывеске, появившейся в ее голове. НАВЕЩАЙТЕ ЕЩЕ. Он улетел прочь. - Телепатический сверчок, - пробормотала она, затащив его в ТАРДИС и двинувшись по благословенно короткому коридору к лазарету, сгибаясь под весом Доктора. – Мог бы и упомянуть. Единственным его ответом было легкое сопение, когда она погрузила его как можно аккуратнее на диагностическую кушетку, осторожно придерживая голову. Она опустила на него взгляд, лицо его было расслаблено, кожа мертвенно-бледная, даже несмотря на грязь, покрывающую его костюм, лицо и волосы. Хотя он до сих пор был завернут в одеяла, дрожь сотрясала его худое тело, и, несмотря на холод его кожи, он был весь мокрый от пота. Она протянула руку и осторожно стерла немного грязи с его подбородка одетым в перчатку пальцем. Затем ноги ее подкосились, и она обнаружила, что смотрит на него снизу вверх с чистого пола лазарета. - Ой, - сказала она, и улеглась на спину, чтобы уставиться в чистый потолок лазарета. Все было крайне белым. - В жизни, - произнесла она, - больше не пошевелюсь. Ее желудок и мочевой пузырь оба выразили свои возражения по поводу ее плана. Она не могла не подумать о том, что то, что он до сих пор без сознания было к лучшему, когда ноги отказали ей в содействии, и ей пришлось ползти на карачках до ближайшего туалета, что в значительной степени ее деморализовало. Обессиленная, и, как вдруг обнаружилось, ужасно обезвоженная, она провела несколько мгновений, глотая прохладную воду из раковины ванной комнаты. Теперь, когда они были в безопасности в ТАРДИС, она на самом деле ничего больше не могла для него сделать. Повреждения его были внутренними, и он сам разбирался с ними, пока спал. Она чувствовала себя бесполезной. Так что, как только ее мышцы соизволили вновь ей повиноваться, она направилась на кухню и сделала чай. Роза поместила дымящуюся чашку рядом с ним, и устроилась на стуле поблизости с коробкой шоколадного печенья. - Ты знал, - дожевывая, спросила она, - что у ТАРДИС есть неприкосновенный запас печенья? Мы его не покупали, но вот оно тут. – Слишком долго смотреть на его странно неподвижное лицо было тревожно, поэтому она переключилась на его запачканный галстук. – Сомневаюсь, что знал. В конце концов, она ведь твоя, она знает, до чего ужасным ты можешь быть поблизости от сладостей. Она громко сглотнула. Нелепо, но напряженный узел в ее груди отказывался расслабляться. Он ведь был в абсолютной безопасности, и через пару часов вновь вернется в норму. Несомненно, его болтовня будет казаться практически логичной, по сравнению с некоторой чепухой, которую он выдавал прошлой ночью. Но она не могла удержаться от мысли о том, как долго он ждал, прежде чем погрузиться в восстанавливающий транс. Что, если он ошибался, что, если его повреждения были на самом деле непоправимыми? Что, если он не проснется? Роза отбросила печенье и занялась тем, чтобы сделать все, что было в ее силах для обеспечения его комфорта. Одеяла были грязными, поэтому она размотала их с его ног, талии и груди, стараясь не слишком его трясти. Она бросила испачканные одеяла на пол и достала из шкафчика свежие. Она уже собиралась было вновь его укрыть, когда заметила порыжевшие пятна, испортившие воротник его белой рубашки. Пятна крови. Она осторожно сняла его пальто и отложила его в сторону. Ослабила и сняла галстук. Пиджак вызвал у нее некоторые затруднения, когда она попыталась вытащить его длинные, безвольные руки из рукавов, но настойчивость и один резкий рывок позволили ей справиться. Она начала расстегивать пуговицы на его рубашке, но затем остановилась. Раньше она уже делала это, раздевала его, пока он спал. В голове у нее возникла непрошеная мысль, что когда-нибудь ей хотелось бы сделать это в то время, когда он будет в сознании. - Люди, - пробормотала она сама себе, расстегивая его манжеты слегка неуклюжими пальцами в перчатках. – Все вы к сексу сводите. – Хотя рядом не было никого, кто мог бы увидеть, она спрятала улыбку. Когда Доктор был обнажен до пояса, она замерла в нерешительности. Он явно испытывал трудности с поддержанием нормальной температуры тела, но это ведь была не человеческая лихорадка. Она не представляла, нужно ли его охладить, или наоборот держать в тепле. Поддавшись инстинкту, она прижалась щекой к его обнаженной груди и ахнула, почувствовав прохладу его кожи. Он слегка выгнулся с диагностического стола, подаваясь навстречу контакту. Она отшатнулась назад. - Я-ясно, - заикаясь, пробормотала она, жгуче покраснев. – Стало быть, тепло. – Она накрыла его чистым одеялом и достала из шкафчика фланельку. Смочив ее теплой водой в раковине лазарета, она отжала тряпочку и вернулась к нему. Работая медленно и тщательно, она очистила его лицо, руки и шею, и если и задержалась чуть слишком долго на выпуклости его адамового яблока – что ж, она ведь, в конце концов, была всего лишь человеком. Она подтянула его за плечи в сидячее положение и позволила ему привалиться к ней, чтобы дотянуться до задней части его головы. Когда она начала вычищать кровь из его волос, он издал тихий горловой звук. Поначалу она подумала, что причиняет ему боль, задевает его недавно зажившую рану, но когда она остановилась, он уткнулся носом ей в шею, и вновь издал этот звук, вот только на этот раз это было явно не от боли. Роза закусила губу и прикрыла глаза. - Ну-ка прекрати, - слабо пожурила она. – Ты без сознания, и это называется воспользоваться ситуацией, и тебе необходимо это прекратить. – Его дыхание холодило ей кожу шеи, и она вздрогнула. – Ты абсолютно не умеешь выбирать время, - сказала она, на этот раз не будучи уверена в том, к нему ли она обращается или к себе. Было облегчением на несколько минут сбежать в гардеробную, чтобы найти сменную рубашку и галстук. Вернувшись, она осторожно, но со знанием дела его одела, оставив галстук развязанным вокруг его воротника. Затем ничего больше не осталось, кроме как вновь завернуть его в одеяла и ждать. После почти часа молчаливого сидения рядом с ним, тишина в комнате стала непереносимой. Мысли ее пребывали в путанице и хаосе, мечась между иррациональным страхом, что ей придется ждать вечность, и воспоминаниями о тех ужасных вещах, что она ему наговорила днем ранее. Причиняющих боль вещах. Непростительных вещах. Она неуклюже встала и, проверив в очередной раз, как равномерно поднимается и опускается его грудь, прошла по коридору до библиотеки ТАРДИС. Она отправилась бродить между бесконечных книжных стеллажей в поисках какого-нибудь развлечения, каких-то других слов, которые могли бы вытеснить те, что преследовали ее воспоминания. Когда она оказалась лицом к лицу с зеленым, весьма потертым томом с выгравированным позолоченными буквами на корешке именем «Теннисон», она не стала раздумывать. Она вытащила его с полки и вернулась к постели Доктора. Скрип корешка, когда она открыла книгу, прозвучал неестественно громко в тишине комнаты. Он перестал дрожать некоторое время назад, но эта вот неземная неподвижность огорчала едва ли не так же. Она положила одну руку ему на грудь, чтобы чувствовать его ровное дыхание, и пролистала первые несколько страниц, пока не достигла одной, озаглавленной просто «Пролог». - Могучий Божий Сын, бессмертная Любовь, - прочитала она вслух, голос ее прозвучал тихо и незнакомо для ее же собственных ушей, и затем нескладно продолжила, запинаясь на незнакомых ритмах: Кого мы, что не видели твоего лица, Верой, лишь верой одной постигаем, Веря, где не можем доказать; Твои те сферы света и тени; Сотворил ты Жизнь в человеке и звере; Сотворил ты Смерть; и, посмотри, твоя стопа На черепе, что сделал ты. Она подняла взгляд от страницы, чтобы уставиться на Доктора. - Ух ты, - невозмутимо сказала она, - Черепа и Смерть. Не знаю, как ты, а я вот уже прямо утешилась. Увидев книгу, она была уверена, что это и есть те слова, что заполнят тишину и дадут ей ответы, которые она искала. Сейчас она почувствовала, как это было глупо. Доктор, столкнувшийся с Теннисоном в тот день в Вене, не был ее Доктором, и эта поэзия была не для нее. Роза нашла куда больше трепета, добродетели и смысла в том, что показывал ей Доктор, чем когда-либо сидя в церкви или держа в руках Библию, и эти слова ничего для нее не значили. - Это бессмысленно, - пробормотала она, и собралась было уже закрыть книгу, когда почувствовала, как мягко поднимается и опускается его грудь, и передумала. Она вспомнила его лицо той ночью в переулке за «Хенрикс», когда он взглянул на нее, впервые по-настоящему взглянул на нее. Он спросил, как ее зовут, и она ответила. Она опустила взгляд на книгу. В тот момент, он подумал об этом. Она прокашлялась и начала снова: Ты не оставишь нас в пыли: Создал ты человека, не знает он причины, Считает он, что сотворен был не для смерти; И ты создал его: истинно ты. Ты кажешься человечным и неземным, Высочайшее, святейшее мужество, ты: Воли наши нам принадлежат, неведомо нам как; Воли наши нам принадлежат, чтоб сделать их твоими. Она всегда знала, с того самого момента, когда как следует взглянула на него тем утром в квартире ее мамы, что он был чем-то сверхъестественным, чем-то за гранью того мира, что был ей знаком. Она почувствовала это, когда он взял ее за руку и рассказал о вращении земли, и с тех пор это было зудом, жжением у нее под кожей, неотвратимой осведомленностью о размерах и красоте вселенной, что она видела в чертах его лица и бледном свете его глаз. Она понимала, что он был велик, но до вчерашнего дня он никогда не заставлял ее чувствовать себя крошечной. Ее ладонь соскользнула с его груди к руке, безвольно лежащей рядом с ним. Она сжала его пальцы и представила себе, что чувствует, как он возвращает пожатие. Она продолжила читать. У наших маленьких организмов есть свой срок; Проживают они свой день и прекращают существование: Они лишь отблески тебя, И ты, О Владыка, суть больше них. Она сжала его руку и закрыла глаза, удерживая слезы, выступившие вдруг ниоткуда. «Солнце всегда садится,» - подумала она. – «Свет гаснет». Она была маленькой. Маленькой и яркой, и такой невечной, мелькнувшее мгновение в тысяче лет жизни. Один короткий день, восход и заход солнца. И это его ужасало. Поэтому он прижимал ее к себе и отталкивал ее прочь, и ей никак не удавалось поспевать за ритмом танца. Она запнулась, оступилась, потеряла черты его лица и бледное сияние его глаз. Она потеряла, не видела его, и начала сомневаться в том, в чем всегда была так уверена. Она открыла глаза и прочла еще один стих, и, несмотря на то, что она ощущала яростное биение своего сердца в груди, голос ее был спокоен. Лишь вера есть у нас: не можем знать мы; Ведь знаем только лишь о тех вещах, что видим; И все же верим, что исходит от тебя он, Она приостановилась, глянула на его худое, веснушчатое лицо и вновь почувствовала это. Вращение земли. Она наклонилась вперед, прижала дрожащие губы к холодной коже его щеки и прошептала: - Луч во тьме: пускай же он растет. Книга со стуком упала на пол, когда она зарылась покрытым слезами лицом в его плечо, сотрясаясь от смеха и облегчения. - Ох, Доктор, - всхлипнула она, ее голос приглушался тканью его рубашки, - что ж ты сделал с сырным сэндвичем того бедного мужчины? ++