Паук и Бегунья

Как же это называется? То состояние, когда жертва проникается странными чувствами и, можно сказать, сочувствием к своему похитителю? Для него ещё придумали такое мудрёное слово – Стокгольмский синдром. Не так ли называлось то странное состояние, в котором находилась Трейсер? У неё было время подумать, особенно после последней встречи со Вдовой. Нет, не той, где она опоила Трейсер, Вдова приходила ещё раз. Очередной визит паучихи был внезапным, без какого-либо предупреждения. В момент, когда она зашла в камеру, перед ней предстал вид Трейсер, вновь переносящей себя во времени, когда на несколько секунд её словно не существовало в этой реальности, оставался лишь голубоватый свет, пусть это и было абсолютно бессмысленно, ведь расположение тела в пространстве не менялось. Впрочем, не стоило особого труда догадаться, что делала это девушка исключительно из-за своей неспособности банально сходить в расположенный за её спиной туалет. Иногда удобно перенестись обратно во времени, не прилагая практически никаких усилий, тело возвращается в ту форму, в которой было определённое время назад и какая-либо нужда не успевает возникнуть. С другими заключенными провернуть подобное бы не удалось, но Трейсер была особенной. И единственной. Во всех смыслах. — Неудобно? – коротко спросила Вдова, изогнув бровь. — Я уже привыкла, – несколько неуверенно ответила Трейсер. Видимо, её выдал именно взгляд, полный некоторого смущения. — Скоро будет проще, уже сегодня, – произнесла паучиха, не сводя взгляд со лба своей заключённой. Что это было, обещание? Или просто хорошая новость в сравнении с тем, что сейчас любая новость была бы хорошей, лишь бы хоть что-то, наконец, изменилось? В любом случае, сказать Трейсер слова вновь не дали. Одержимая то ли страстью, то ли вновь желанием управлять, Вдова в очередной раз обхватила лицо своей жертвы, давая ей крепкий, страстный поцелуй холодных губ, где тёплой была лишь в очередной раз пущенная кровь Лены, точно это доставляло какое-то особенное наслаждение этой странной женщине. Но на этот раз одним поцелуем дело не обошлось. Теперь, царапая подбородок девушки металлическими коготками, другая рука Вдовы медленно поползла по животу, но теперь целясь гораздо ниже. Трейсер не могла сказать ни слова. Возможно, потому что в очередной раз была застигнута врасплох, а, может, из-за наплыва очень странных чувств, среди которых было одно совершенно новое. Чувство, которое хотело, чтобы Амели сделала то, за чем пришла. Медленно скользя по плоскому животу, заставляя его непроизвольно дрожать от прикосновения холодной руки, Вдова двигалась к промежности своей жертвы. Кинув недолгий взгляд на лицо пленённой девушки, она отметила для себя, что на этот раз жертва ведёт себя иначе, она не вырывается. Даже тогда, когда коготки на пальцах достигли трусиков, на лице Трейсер сохранялось нечто вроде удивления, смешанного с неожиданностью, точно её напугали, но убегать она не собирается. Изменилось оно лишь тогда, когда рука паучихи спустилась совсем ниже, уже массируя нижние губы. Настолько нежно, насколько возможно с острыми металлическими коготками, пальцы погружались внутрь и выныривали обратно, точно разведывая обстановку и закрепляя за собой новую границу завоеваний на теле пленницы. Трейсер ойкнула и задрожала, начав тяжело дышать и делая слабые попытки вырваться из хватки, но совсем не такие, как в их первую встречу. Неужели она сдалась? Не было похоже на сломленность, скорее это было чувство, которое Амели теперь не могла ни понять, ни почувствовать, ни банально вспомнить. — Не... не, – она говорила, но не могла закончить, проглатывая слова с каждым резким движением пальцев, которые совершала Вдова, слыша звук от пленницы. С кем она боролась: с паучихой или с самой собой? Закончила Вдова довольно быстро, точно довести до бессознательности свою жертву сейчас её целью не являлось. Точно так же и ушла, не сказав ни слова, видимо, сделав какую-то заметку для себя и оставив в очередном замешательстве девушку. Спустя какое-то время путы совершенно ослабли, выпуская свою жертву на волю. "На волю" в том смысле, что теперь ей не было необходимо находиться в одном и том же состоянии днями и ночами, если время шло действительно так. Затемнённая страстная камера была в полном распоряжении Трейсер. Но не похоже, чтобы энергия и жажда выбраться били из Лены Окстон ключом. Скорее она просто упала на колени, пытаясь, наконец, разобраться в себе и в том, что с ней происходит. Так она и сидела до сих пор, в полутьме, освещаемая лишь мрачными светильниками у основания камеры, из-за чего выглядела пленница, сидя без движения, точно статуя. Только статуи не умели тихо и безмолвно плакать. Так как называется это состояние? Не то, когда пленник сочувствует пленителю, а другое. Когда пленник жаждет увидеться с ним вновь и понимает, что не то, чтобы не может, а не хочет бежать, точно что-то внутри него было изменено настолько, что, даже оказавшись на свободе, пленник обязательно вернётся в паучью нору. Только чтобы паук снова прокусил эту нежную шейку, запустив в неё свой сладко-горький яд, и зашёл ещё дальше. Так что же это за ощущение, когда вроде бы ничего и не случилось, но ты не чувствуешь себя прежней, не ощущаешь, что можешь вернуться к своей жизни или знаешь, что такой, как раньше, она уже не будет? Точно какая-то важная граница была пересечена, восстановить которую уже невозможно. Сколько она уже сидит на этой холодной скамье, обняв колени, сколько времени прошло с тех пор? Почему Амели до сих пор не пришла к ней? Пленница ждёт свою паучиху больше, чем кого-либо из друзей.