Harmattan

Я считал,

что не зря

голосит ветер,

не случайно

болит по утрам

горло,

потому что остались

на всём свете

лишь зима и война –

из времён года…

Роберт Рождественский

      Теперь мы знали, что за нас требуется выкуп. Слабый ветер бросал красный песок в стороны так, что даже там, где лежали мы, уже можно было заметить оранжевый налет пустыни. Приходилось постоянно протирать часы Митча, потому что они были в пыли, и потому что «если через час не будет передано оружие и определенные заключенные, то мы будем убивать по одному; отсылая каждой матери прах ее ребенка, чтобы вы поняли, какую ошибку совершили». Я молил секундную стрелку остановить час суда, но она не слышала моих молитв.       По мозгам било словно набатом, к горлу подступила тошнота, казалось, что на голову мне был надет полиэтиленовый пакет, заглушающий все звуки вокруг, кроме тонкого писка, который был то ли бредом, то ли чьим-то криком. Толком, не осознавая того, что происходит, я начал медленно отключаться. Заметив это, Митч напрягся, разговаривать было запрещено, но он прошептал: – Скотт, у тебя из носа идет кровь, – он медленно проскользнул, я уверен, затекшей рукой в карман шорт в надежде достать платок, но его остановил человек с автоматом, который находился вместе с нами в автобусе. Перед глазами уже не так сильно плыло из-за адреналина, резко поступившего в кровь, и я увидел мужчину, держащего Митча на мушке. Тихо опускающиеся на пол пылинки застыли, стрелки часов застыли, твари за окном автобуса застыли, а слезы, текущие из моих глаз, ускорили свой бег. Я терял все, что имел. – Я хотел достать платок, – не поворачивая головы, тихо проговорил Митч. – Вам запрещено шевелиться! – Пожалуйста, можно… – человек с загорелым темным лицом резко перевернул его на спину так, что можно было услышать глухой удар головы об пол. Я, было, дернулся в его сторону, но мужчина, не опуская автомата, приказал мне сидеть на месте. – Доставай платок, – прошипел он, Митч послушно вынул маленький голубой платок с котенком, показывая его человеку. – Ты будешь первым, если вас не выкупят, – сказал он и вернулся на свое прежнее место. Мои напуганные глаза встретились с глазами Митчелла, в которых застыли непролитые слезы. Он протянул платок, все так же бешено глядя на меня. Тяжелые волны из боли и вины проходили сквозь мое тело, оседая где-то внутри тоннами литров воды. Мне хотелось быть таким чертовски сильным ради него, но это он был моим стойким оловянным солдатиком. Капля крови упала на живот все еще лежащему на спине парню, я быстро стер ее, оставляя после себя оранжевый развод, хотелось прижаться к его такому хрупкому сейчас телу и завыть во все горло от тоски и страха, как дворовому псу. Я чувствовал себя таким слабым и бесполезным, а ведь когда-то и сам мог подставить сильное плечо.       Той зимой в Техасе было на удивление снежно; с белого-белого, как свежепостиранные мамиными руками простыни, неба целыми днями падали крупные осадки, заметая улицы и маленькие домики. Никто из моих родственников не смог добраться до нас, поэтому становилось ужасно тоскливо от осознания того, что это, возможно, будет самое скучное Рождество в моей жизни. Но, несмотря на это семья Грасси пригласила нас к себе, аргументируя это тем, что "мы почти как семья" и можем провести праздник вместе. "Хорошо, тогда я принесу картофельный пирог, – сказала моя мама. – О, это было бы просто замечательно!" – ответила мама Митча. Я не считал, что это было бы «просто замечательно!», картофельные пироги были тем, что я ненавидел больше всего на свете. – Счастливого Рождества! – воскликнули его родители, встречая нас. – Счастливого Рождества! – ответили мои, улыбаясь и проходя в гостиную. Митч вышел в холл следом, останавливаясь в дверном проеме. – Счастливого Рождества, – сказал он. – Счастливого Рождества, – ответил я, улыбаясь и подходя к другу. – Мне нравится твой свитер. Что, уже скучаешь по Уаятту? – Всегда, – ответил он. – У тебя снег на волосах, Скотт, – медленно пробираясь своей рукой в мои волосы и стряхивая маленькие снежинки, по правде говоря, превратившиеся уже давно в капельки воды, сказал он. – На улице плохая погода. – Да, я знаю, – мы замолчали, громко тикали настенные часы. – Скотт! – это была Джесса, старшая сестра Митча. – Привет, давно не виделись! Как ты? – она обняла меня. – Хорошо, спасибо. – Как долго вы еще собираетесь стоять тут? – Уже идем, – ответил я, Митч кивнул, улыбаясь и толкая меня в сторону гостиной.       Рождество – это тот день в году, когда вся твоя семья собирается под одной большой крышей, празднуя рождение Христа, поэтому мне хорошо запомнились шум и улыбки наших родных, звон бокалов и смех детей, мечтающих открыть подарки раньше срока. Я помнил, как выглядела елка и то уродливое печенье, которое я сделал, украсив его шоколадом; как пахло хвоей; как я порезал руку, и Митч нашел в своей детской комнате старый полувыцветший желтый пластырь с машинками и заклеил мне им ранку. А еще я помнил его лицо, когда бабушка, огромные очки которой вечно съезжали на нос, спросила: – Солнышко, как у тебя дела с тем мальчиком? – Хорошо, – ответил Митч, улыбаясь и выходя из комнаты; я пошел следом. – Не иди за мной, Скотт, – сказал он, надевая свою длинную куртку, но я не слушал его. Мы оказались на улице, мелкой крошкой пурга не щадя била меня по лицу, и я крикнул, стараясь быть громче ветра: – Давай вернемся! – он промолчал. Я подошел к нему сзади, обнимая и прижимаясь щекой к его голове. – Она ведь не знала. Пожалуйста, Митчи, давай просто вернемся домой, здесь холодно, – он всхлипнул, разворачиваясь в моих руках и утыкаясь в шею. Прошло много времени, но я знал, что ему все еще было тяжело. Не закаленное любовными битвами юное сердце болело от каждой царапины, что уж, и говорить о более глубоких ранениях. Послышался шепот: – Что? – спросил я. – Никогда не оставляй меня, Скотт. – Я не оставлю тебя, – он поднял голову, его нос и щеки были красными. Мороз скользил по улицам города, ветром пробираясь в щели домов и под длинные пуховики маленьких мальчиков, я застегнули куртку Митча до конца, пытаясь разглядеть его лицо получше, потому что в лицо то и дело летел снег. – Правда? Как ты докажешь? – Я могу, если хочешь, быть твоим рыцарем, и тогда мне придется навсегда остаться рядом с тобой, – он тихо засмеялся, подняв голову, и я подумал, что он просто кровоточит светом, когда на его лице появляется улыбка. Но неожиданно он перестал смеяться, замерев на мгновение и смотря в одну точку куда-то над нашими головами, я проследил за его взглядом. – Я был бы не против, чтобы ты стал моим рыцарем, – ответил он, а я глядел на пластиковую омелу, покрытую искусственным снегом. После того, как все было по-другому, та ли это дорога, по которой нам стоит пойти? Или я заблуждаюсь, думая, что это будет неправильным решением? Я склонил голову вниз, закрывая на мгновение глаза и слыша, как гудит ветер: может быть, так все и должно было однажды случиться? – Да, – прошептал я, склоняясь к его лицу и целуя холодные губы. Пальцы Митча осторожно касались моего лица, и я чувствовал, как он дрожит, поэтому спрятал его руки в своих, прижимая к себе. Мне казалось, что на всем свете есть лишь мы, одиноко стоящие в Рождество на пороге дома моего бывшего лучшего друга и седая зима; что все то, что было «до» больше не существует; и что я дракон, укравший прекрасную принцессу, но не собирающийся убить ее, потому что обещал подарить защиту.       Человек с автоматом заставил всех лечь на животы, и мы с Митчем снова оказались рядом. Я посмотрел на него, мешки на сером лице были похожи на лунные кратеры, но в глазах, смотрящих на меня, все также были видны мириады звезд. Я провел пальцем по его руке, рисуя подряд три цифры: один, четыре три – «я тебя люблю».       До конца часа оставалось двадцать минут.