Harmattan

      Один из самых страшных звуков в мире – предсмертный крик бьющегося в агонии живого существа. Жирная подвешенная за ноги свинья, которой ножом вспарывают шею, падает на пол, захлебываясь в собственной черной крови; и единственное, что можно услышать это визг, который рвется из ее горла, как бы задавая вопрос всему миру: почему я создана была для таких страданий? Но мир не дает ответ, он просто не слышит ее, оглушенный сотнями других голосов.       Когда двери распахиваются, и с двух сторон забегают люди, не целованные солнцем, но обожженные им, с гранитом в груди и автоматом на сильных плечах наперевес; временная тишина лопается, и ты осознаешь это: твою дикую, неукротимую лань, твой черноокий огонь, все твое настоящее и будущее, все твое пылающее сердце забирают. И ты кричишь сам, слыша, как больно в ушах отдается сорванный до хрипоты голос Митча, из глаз которого вновь льются слезы, хотя, казалось бы, все давно выплакано, и перед тем как его потерять ты вдруг осознаешь, что настоящий Ад находится на Земле.       "Я люблю тебя, Митчи! Слышишь, я люблю тебя!" – кричал я, срывая голос, до тех пор, пока не получил тяжелым прикладом по голове, погружаясь в темноту. Не так страшно было бы убить себя самому, нежели очнуться, осознавая, что все это не еще один глупый ночной кошмар, а реальность.       Голову саднило, и пространство вокруг периодически начинало кружиться, однако я делал над собой усилия, стараясь сосредоточиться над тем, что происходило на улице. Теперь двери были открыты, и сухой жаркий воздух, смешанный с песком, беспрепятственно попадал в автобус; слышались громкие разговоры талибов, которых я не понимал, где-то между ними мелькала и английская речь: переговоры не прекращались. Мои губы были сухими и потрескавшимися, поэтому я постоянно облизывал и кусал их, оглядывая улицу и боясь заметить лежащего на земле Митча, но его нигде не было. Вместо этого я увидел человека, который устанавливал штатив для камеры; да, я знал, что террористические группировки снимали, как обезглавливают людей, но не мог поверить, что мне придется увидеть это воочию.       Кто-то крикнул; человек с автоматом, следящий за порядком в автобусе, сдвинул кустистые черные брови к переносице, что-то отвечая, а затем приказал людям, лежащим на полу близ него, подняться. Белугой завыла женщина, послышался громкий хлопок от удара, и я накрыл голову руками, надеясь, что меня не тронут. Через некоторое время, оторвав дрожащие руки от головы, я увидел, как трех человек с мешками на голове и с завязанными за спиной руками ставят на колени перед камерой. Я не хотел верить в то, что это произойдет, но продолжал в упор смотреть на действо. Неожиданно кто-то притащил уже не сопротивляющегося Митча, руки которого были, так же как и у остальных, завязаны за спиной, и, буквально, бросил на землю. Я смотрел на его маленькое тело, лежащее рядом с джипом, из которого выгружали технику, на его содранные в кровь коленки и локти, и плакал.       Неожиданно я услышал рядом с собой всхлип и, резко повернув голову вправо, увидел девочку. Она лежала совсем близко ко мне – видимо переползла, воспользовавшись отсутствием человека с оружием – ее лицо было молочно-бледным, короткие черные волосы спутались, и она задыхалась, глотая ртом застоявшийся воздух автобуса. Краем глаза я заметил, что нас осталось всего двое. "Эй, эй, пожалуйста, успокойся", – бешено зашептал я. Она подползла ближе, прижимаясь ко мне и тоже шепча, перебивая саму себя вздохами: «Там моя мама!» "Там вся моя жизнь", – подумал я, смотря на улицу и шепча в ответ: «Не смотри».       Все произошло быстро, когда мешки были сдернуты, а ножи занесены над головами, я зажмурился, чувствуя подступающую тошноту. Тот мужчина с оружием вновь был с нами, из его рта вырывался тихий неприятный смех, когда Митча тоже поставили на колени, но не занесли над ним нож, а схватили за шею, держа голову так, чтобы он не мог отвернуться. Послышался боевой клич, валявшиеся на земле мешки окропило кровью, и Митч согнулся пополам: его тошнило. В ту самую минуту, когда тела невинных людей оказались на земле, я и отрекся от религии. Рядом со мной, дрожа, лежала осиротевшая вмиг девочка, на горячем песке валялся смысл моей жизни, а в голове был лишь один постоянно повторяющийся вопрос: почему его не убили? Для чего оставили?       Девочка рядом со мной продолжала задыхаться, я шепнул: – Я Скотт. – Сара, – ответила она, потихоньку успокаиваясь и переставая плакать. «Племянницу Митча зовут так же», – подумал я, на секунду возрождая ее образ в своей голове.       Одним из самых теплых моих воспоминаний связанных с ней был день, когда ее мама попросила нас посидеть с Сарой. Помню развевающиеся черные волосы, кареглазая девчонка, играющая в песочнице. «Родители приедут вечером, я буду поздно, – сказала ее мама. – Если хотите, можете остаться на ужин». В самом начале июля, когда пионы цвели, задыхаясь в своем аромате, а ветер, полный жгучей ласки, еле-еле задевал наши лица, мы сидели на заднем дворе, я и маленькая Сара. Она сказала, что хочет устроить чаепитие для своих игрушек, на которое и мы двое были приглашены, но для того, чтобы оно состоялось, нужно было что-то вкусное. Что-то не нашлось и Митчу, как единственному, кто умел правильно обращаться с продуктами для выпечки, пришлось готовить печенье.       Все были на своих местах: Синтия в бархатном красном платьице сидела напротив меня, улыбаясь своим маленьким красным ротиком, рядом с ней, развалившись, сидел медвежонок (у медвежонка не было имени, потому что к его многогранному характеру не подходило ни одно), около Сары восседал ее верный пес Джузик, но место рядом со мной было свободно. Единственный опаздывающий гость ушел за печеньем, которое «должно быть уже готово». Стоит заметить, что у каждого за этим столом была своя особенная роль. Придворная дама Синтия, медвежонок дворецкий, цепной пес королевы, сама королева Сара Маргарет, на голове которой находилась самая большая и красивая корона, принцесса Митч носила маленькую тиару, а я был просто принцем, потому что «осталась только корона из Бургер Кинга, принцессы не носят такие, Скотти!»       Мы тихо разговаривали, когда пришел Митч с целой тарелкой еще горячего печенья, тут же началось чаепитие, закончившееся для Сары, сидящей уже посередине, а не сбоку от меня, на второй чашечке чая с молоком. Моих рук касались мягкие кудряшки девочки, привалившейся ко мне, я чувствовал, как пахнут детским шампунем ее волосы, и нежно-вкрадчивый аромат, исходящий от Митча. Улыбаясь, он пододвинулся ближе, обнимая меня и свою племянницу. – Скотт? – спросила девочка, теснее прижимаясь ко мне. – Что? – ответил я. – Принц не может быть мужем королевы? – Нет, – улыбаясь, ответил я. – Тогда, получается, твоя жена это принцесса? – Получается, что принцесса. – И вы должны поцеловаться? – Митч повернул голову, до этого спокойно лежащую на моем плече, внимательно смотря на Сару. Его длинная футболка съехала, оголяя девственное плечо с маленькими созвездиями родинок, которое я поцеловал, проводя по нему носом и поднимаясь выше, касаясь губами щеки принцессы. – Вот так? – спросил я, касаясь пальцами волос Митча, который вновь опустил голову мне на плечо. – Так не по-настоящему! – воскликнула она. – Разве так люди целуют, когда по-настоящему любят? – Я люблю тебя, милая, – сказал Митч, сажая девочку на колени и целуя ее в щечку. – И я тоже люблю тебя, – проговорил я, прежде чем поцеловать ее с другой стороны. – И я тоже люблю тебя, – сказала она, по очереди целуя нас. – Хочешь, почитаю тебе книжку? – спросил Митч, стараясь перевести тему поцелуев на что-то более подходящее для пятилетних малышек. Кивнув, Сара убежала в свою комнату, а мы остались ждать ее возвращения. Я бы мог обнимать тебя миллион лет, – прошептал парень, смыкая руки на моем животе. - Если отправишься на ярмарку, что в северной земле, где ветер сильно бьет аж до самих межей, одной живущей там принцессе напомни обо мне. Скажи, что была она истинной любовью моей, – тихо пропел я. - Была? – спросил Митч. – Есть, – ответил я, опуская голову и касаясь носом его носа. – Как по-настоящему целуются, когда любят, Скотт? – Вот так, – ответил я, целуя его. В груди томно отдалось, когда он обнял меня руками за шею, прижимаясь ближе. От мягкого ветра шевелились цветущие белым пионы, язык Митча касался моего, и мне это было по душе. Руки парня оказались на моих щеках, нежно поглаживая их, мои же были на его пояснице, все время, пытаясь прижать его еще немного ближе к себе. – Думаю, принцесса знает, – на секунду разорвав поцелуй, но не тесные объятия, прошептал Митч, заглядывая мне в глаза. Затем он коснулся губами моего лба, плавно опускаясь ниже к переносице, кончику носа, впадинке под ним, целуя в щеки, подбородок, уголки губ, переходя, наконец, и к ним самим. Я знал, что нирвана не может длиться вечно, то тогда я был в его объятиях, и это было самым важным. – У меня рак, – донеслось до моих ушей. – Я могу умереть в любую секунду, Скотт, потому что я задыхаюсь. Пожалуйста, воспользуйся этим, если понадобится, ладно? – человек с оружием хотел было крикнуть на нас или сделать что-то, чтобы мы замолчали, но с улицы донесся шум, который отвлек его – кричал Митч.       Когда курицам отрезают клюв, они еще два месяца чувствуют невыносимую боль; когда у всю жизнь беременных ради молока коров снова и снова отбирают детей на мясо, памятник, посвященный вечно скорбящим матерям, потерявших своих детей на войне теряет смысл; когда твою дикую лань, твой черноокий огонь, твое пылающее сердце, истязают на твоих глазах, ты готов кричать, как бьющаяся в агонии свинья, и рваться туда, к нему, чтобы забрать эту боль. Но вновь получаешь тяжелым прикладом по голове, погружаясь во тьму.