Heart strike

Какаши ненавидит видеть Гая в больнице. (Какаши также ненавидит себя, почти всех людей, многие места и много других вещей, однако видеть Гая в больнице он ненавидит больше всего). Это несказанно раздражает — видеть его в белом, закутанного в белое, розовое и красное и не наблюдать ни единого пятнышка зелёного в поле зрения. А ещё его раздражает то, что он до сих пор видит его здесь. Для большинства людей фраза «Высплюсь, когда умру» является довольно содержательной остротой каких-то умников. Для Гая же — это философия жизни. Бог, человек — не так уж и важно, всё это абсолютно смешно и нелепо. Когда он опирается на стены больничных коридоров, медицинский персонал выделяет ему широкое спальное место, когда они приходят и уходят, он говорит себе, что он не заботится, жив ли Гай или умирает. Всё как раз-таки наоборот. Он не посещает его, когда Гай находится в сознании, в тщетной надежде, что он обойдётся малой кровью, что он сможет принять решение не быть героем и не разбрасываться собственной жизнью. Это — и он не знает, может ли он после этого надеяться на то, что с ним всё будет в порядке, — одна из черт характера его друга, который сначала будет с поразительной тщательностью наносить себе ущерб, а потом просто усмехнётся этому.

***

Он всегда с полной решимостью намерен игнорировать Гая, стучащегося в его дверь и только выписавшегося из больницы. Ведь он должен отдохнуть. Он должен оставить Какаши в покое. Единственное, что так же страшно, как и возможность потерять Гая, — это возможность видеть, как ужасно он выглядит. Видеть, что он всё ещё выглядит ужасно. Гай не меняется. Гай никогда не изменится, потому что независимо от того, сколько месяцев он провёл в больнице, независимо от того, сколько раз он бывал в смертельной опасности и выходил из неё нецелостным, лишь с клочками прежнего себя, для Гая другие всегда будут на первом месте. Столкнувшись с такой моральной дилеммой, которая занимала философов на протяжении тысячелетий, он выбрал бы собственную смерть. Гай выбрал бы оскорбления Какаши, если уж на то пошло. Именно в этот момент его размышлений, когда Какаши обычно открывает дверь и говорит Гаю убираться прочь и где-нибудь затеряться, и всякие другие грубости, он отталкивает от себя всё то, что так легко ему доставалось. Это решение, конечно же, на самом деле требует встретиться лицом к лицу с этим человеком — его дурацкими волосами и дурацкими зубами, его глупой искренностью и глупой способностью казаться здоровым как лошадь после того, как каждая кость в его теле была сломана. Но они находятся за пределами черты, где Какаши должен делать вид, что не заботится. (Они находятся за пределами черты, где Какаши может не делать этого). — Я возьму ключи. Он глотает свой яд, который собирался изливать несколько минут назад, и закрывает дверь. Яд сжигает его изнутри, и он закрывает глаза от боли. А потом Какаши даёт себе пять секунд, чтобы вспомнить, как выглядел Гай в больнице: его кожа почти так же бледна, как простыни, врачи и медсёстры качают головами, смотря на тот ущерб, который он себе нанёс. Какаши Хатаке хмурится, прогоняя воспоминания прочь и погружая их под ледяные скалы собственного сознания, и вновь открывает дверь.

***

Он слушает болтовню Гая вполуха. Заходящее солнце наполняет улицы размытым золотистым сиянием, похожим на эффект сепии на фотографиях. И, совершенно того не желая, он вспоминает, когда Гай впервые оказался в больнице. (Повреждения мышц. Раздробленное колено. Порванные сухожилия. И ещё много разных травм). — Ты не твой отец, — шипит Какаши так, чтобы его слова прошлись между рёбрами Гая и задели его сердце достаточно сильно, чтобы заставить его слушать. Так, чтобы причинить ему боль. — Я знаю, — Гай не улыбается. Просто смотрит на него большими тёмными глазами, в которых очень легко утонуть. — Но я и не твой отец тоже.

***

Какаши не может наслаждаться бессмыслицей по телевизору. Может быть, «наслаждаться» слишком сильный глагол. Даже в самых лучших условиях «Бесстрашный», как и другие бессмысленные реалити-шоу, просто даёт его мозгу короткую передышку. Однако они находятся не в самых лучших условиях... Всякий раз, когда Гай делает глоток пива, он может видеть на его запястьях следы натирающих оков, при помощи которых он старается удержать себя от самоубийства посредством чрезмерной категоричности. Идиот на экране улыбается от уха до уха после того, как чуть не угробил себя. И Какаши представляет его в зелёном костюме. Затем он воображает, что банка из-под пива — это шея Гая. Он сминает её с огромным удовольствием и желает, чтоб под рукой оказалась ещё одна пустая банка. Он жалеет, что он недостаточно зол. (Можно было бы подумать, что с его-то опытом Какаши вполне бы справился с ролью того, кто остаётся, когда другие уходят). Однако теперь банка — это его собственная шея, и он не может отпустить. И это его проблема. Психиатр говорил ему во время их сеансов терапии, что он должен отпустить, но... Проходит минута или, может быть, час. Так или иначе, он вспоминает, что нужно дышать. Гай вновь уберегает его пальцы от разрушения очередной банки. Он нежен, так невыносимо нежен, что Какаши хочется кричать, но он не может, потому что гнев ускользает от него так же быстро, как и появился. Если бы Какаши был кем-то другим, он, наверное, попросил бы Гая пообещать не делать этого снова. Не быть ещё одним человеком из списка людей-которые-оставили-Какаши. Если бы Гай был кем-то другим, Какаши бы не пришлось этого делать. Но они — те, кто они есть, и Какаши не знает, какой из ответов был бы наиболее разрушительным: да или нет.