Heart strike

Он носит маску не из чувства превосходства или же чувства неполноценности. Он носит её, потому что, когда ему было всего четыре, в день его рождения — в день смерти его матери — случайный взгляд его отца задержался на нём на долю секунды дольше, чем нужно было бы. И хотя он был прекрасным шиноби (и достойным отцом), Сакумо так и не смог скрыть искру испуга, в тот момент промелькнувшую в его глазах. В то Рождество Какаши получил намного больше, чем просто игрушки и оружие. В то Рождество он получил в подарок шарф и с отеческою теплотой сказанное «Укутайся потеплее». Однако тепла этого было недостаточно, чтобы растопить всю боль, что огромным ледником застыла в его глазах. Так похож на отца — говорили люди всю его жизнь, в насмешке или в страхе, ненавидя его даже сейчас. Так похож на мать — читалось на лице отца, даже когда его кровь окрасила сандалии Какаши в винно-бордовый.

***

Он по-прежнему носит маску, потому что, несмотря на его статус гения, ребёнка-вундеркинда, трещина неумолимо быстро бежит по поверхности его лица, кромке самообладания, которое угрожает осыпаться мокрым песком в каньон. Если бы кто-нибудь нажал посильнее, подобрался бы к самой поверхности и заглянул внутрь, то точно бы понял происхождение этой трещины — детство, когда он был ещё простым ребёнком — не ребёнком на поле боя. Ребёнком, смех которого эхом скользит по ущелью, смех чистый, как звук хрустального колокола, бескрайний и острый, устрашающе искажающийся, как будто отскакивающий от неровных поверхностей на стенах. Так смеются мёртвые. Однако он всё ещё продолжает носить маску, учась передавать различные эмоции, используя только верхнюю часть своего лица. И, кажется, люди отлично его понимают. Вы мне надоели. Я не хочу, чтобы вы мной восхищались. Оставьте меня в покое. Я не хочу вашей жалости. Мне не нужна ваша жалость.

***

Каждую неделю он проводит как минимум два часа медитируя, замешивая новую порцию цемента, чтобы укрепить края узкого ущелья, зашпаклевать трещины, готовые броситься сколом и дальше — в самую суть. Он покинул АНБУ, потому что ещё одна маска сделала его неосторожным. Однажды он заметил, что улыбается, смотря, как его руки потрошат вражеского шиноби. Запах страха, собственного превосходства и гнили разбудил внутри него что-то уродливое — незнакомое существо, которое стремилось стать его новым лицом. Он не такой, как все. Он — антисоциальный эмоциональный калека. Он мог быть безупречно вежливым, если хотел этого, совершенно любезным и очень почтительным. Внимательным даже. Он мог читать желания других в их глазах, движениях рук и тела. И не было существа, более способного к дипломатии, чем он. Однако он выбирает иную сторону. Он прячет сострадание и милосердие под слоями долга. Он держит свои чувства под контролем и выражает сожаление в официальной, «прямоугольной» форме. Он раскладывает чувства по коробкам и прячет в своём ущелье, разделяющем ландшафт его разума. Сожаления падают всё глубже, потому что обращать на них внимание — слишком большая роскошь для него. Индульгенцию он себе позволить не может. Каждый акт доброты для него — это ещё один соблазнительный повод быть добрее к самому себе.

***

Гая, конечно, можно счесть за Зверя, но Какаши-то знает, что это он — настоящий монстр. И это действительно хорошо, что он так силён в перекидывании всякого хлама с отвесных скал. Каждый раз, когда он засовывает своего монстра в, казалось бы, бездонную пропасть, это, то, чего он так старательно избегал, уходит в спячку, переломы зарастают, и что-то тёплое зализывает раны. Ровно до того момента, как оно поднимается вновь.

***

Однако... — Какаши-сенсей! Он поворачивается на знакомый голос, вынув руку из кармана, чтобы помахать своему бывшему ученику. Невольно его глаза сощуриваются в столь знакомой улыбке, и этого вполне достаточно, даже несмотря на жёсткие губы, спрятанные под грубой тканью его извечной маски.