Посуда бьется к счастью

Как меня переклинило тогда во время ссоры, так и несло дальше. Словно бурным течением подхватило и тащит, тащит куда-то... И всё, как в тумане каком-то. Сначала Гермиона, хлопочущая возле меня. Потом Рон — я что, правда разревелся там, как последний идиот? Там же вроде ещё кто-то был... Потом я совсем плохо помню. Пили мы с Роном, да? Пили, факт. И я ему жаловался, жаловался, жаловался. Как теперь в глаза-то друзьям смотреть? Потом... Потом вроде был скандал в баре каком-то, в котором Малфой-младший внезапно нарисовался. Откуда он вообще взялся? И за что я ему по роже надавал? Ведь надавал же... За то, что с поцелуями ко мне полез, гад! Шум, гам, брань, всеобщая свалка... Кто-то вызвал авроров, и вот меня уже схватили и куда-то тащат. Куда меня тащат? В Министерство? В Азкабан? Я не хочу в Азкабан, не хочу, я хочу домой, к Северусу, я должен попросить прощения, я разбил его чашку! Улучив момент, я отталкиваю ближайшего аврора, сбиваю его с ног и бросаюсь бежать. Кажется, в погоню за мной бросилось пятьдесят человек. Вспышки проклятий летят мне вслед. Я бегу, не разбирая дороги, спасаясь от них, прикрываю голову руками. Я знаю, что за поворотом мое спасение. Еще рывок — я спасен, но под ногами вдруг образуется пустота, я срываюсь и лечу вниз, вниз... Ох, только этого не хватало — удрать от патруля и свернуть себе шею, свалившись в какую-то подозрительную яму! Кто её только тут выкопал? Странно, я давно уже должен был кряхтеть на дне, но я все еще лечу... и не так уж и темно в этой яме. Но то ли я, как одна девочка по имени Алиса, про которую тётя читала нам с Дадли в детстве — правда, Дадли слушал на диване, а я в чулане — падал слишком медленно, то ли яма была слишком глубока, я смог рассмотреть, что вокруг меня полки, а на них чашки всех цветов и форм. Я внезапно замечаю чашку Северуса и успеваю схватить ее. Северус! Меня просто захлёстывает нежностью. Я верну тебе твою любимую чашку, я попрошу у тебя прощения, за всё, что наговорил, поверив этому подлецу — хорьковскому папаше, и снова у нас все будет ослепительно хорошо! Трах! Я падаю на что-то мягкое. Оглядываюсь по сторонам и вижу, что свалился я на кучу матрасов, которые лежат прямо на лужайке у нашего дома. Откуда матрасы-то? Северус затеял генеральную уборку? На него не похоже. Я скатываюсь с матрасов и, бережно держа перед собой хрупкую фарфоровую чашку, бегу к дому. Северуса я нахожу в лаборатории — как обычно. Мне нельзя туда заходить, но Северус сам — вот чудеса! — подходит ко мне и за руку вводит в святая святых. Я с интересом оглядываюсь: все кипит, шипит, капает разноцветными каплями и струйками. На стеклянном столе стоит хрустальная гм... тара размером с доброе ведро, до краев наполненная какой-то серо-буро-малиновой бурдой, по которой пробегают золотые искры. Рядом в золотой коробочке лежит чёрный, похожий на лебяжий, пух. Но это все я замечаю мимоходом. Я смотрю на него — я могу смотреть бесконечно на это, самое родное, самое дорогое для меня лицо. Я подхожу к нему близко-близко, почти вплотную, и протягиваю чашку. — Северус, я был неправ, — шепчу я. — Я такой дурак. Прости меня, пожалуйста. Вот твоя чашка. Он, не говоря ни слова, принимает чашку и отставляет ее в сторону. Потом берет мое лицо обеими ладонями и нежно целует меня. Я теряюсь в сладости момента, я обвиваю его сильные плечи руками, я отзываюсь на поцелуй всем своим существом. Глаза его начинают туманиться, и я знаю, что это значит. Когда он смотрит на меня — вот так, и в глубине чёрных глаз прыгают огненные чёртики. С ним каждый раз — как в первый раз, я возбуждаюсь от одного взгляда, от прикосновения, от предчувствия, от понимания, что он меня хочет. Северус медленно гладит меня по спине, спускаясь все ниже. Он раздевает меня, стягивает мантию, расстегивает рубашку, не отрываясь от моих губ, проникая в мой рот языком, прикусывая, посасывая. Брюки становятся тесными, и Северус тоже замечает это, но не спешит избавить меня от них. — Что хочет мой мальчик? — он касается губами мочки моего уха, вкрадчивый тихий голос раскалённой плетью бьет по нервам. Но не ответить нельзя, иначе пытка продлится дольше. — Я хочу тебя. Я хочу... хочу, чтобы ты взял меня. — Как взял? Скажи мне. — Резко. Северус втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и разворачивает меня к себе спиной, укладывая грудью на лабораторный стол. Брюки сами собой падают к ногам. Я не вижу Северуса, но понимаю по шороху одежды, что он тоже раздевается. Меня начинает мелко потряхивать от возбуждения, я знаю, что сейчас будет, и безумно этого хочу. Я хочу его. Хочу почувствовать его в себе. Хочу принадлежать ему, отдаться ему — пусть берёт, пусть делает со мной всё, что захочет... Мой мучитель что-то шепчет, и между ягодиц у меня становится влажно. Смазка приятно холодит, по лаборатории плывет дурманящий запах сирени и черной смородины. О, Северус, о, пожалуйста! Ну же! Он раздвигает мои половинки, чуть медлит, дразня меня ожиданием, и — о, этот миг!— одним толчком входит в меня. Острая боль пронзает нерастянутый анус, но я сам просил Северуса резко. От боли я непроизвольно дергаюсь, пытаясь соскочить, но сильные руки удерживают меня, обнимают под живот, поглаживают сведенные сладкой судорогой мышцы, успокаивают, утешают, он шепчет мне в ухо, какой я тугой и горячий, как я свожу его с ума. Боль скоро проходит, я выдыхаю и тихонько качаюсь назад, всем телом показывая, что уже можно. Крепкий крупный член входит в меня до самого своего основания, на секунду задерживается, потом выходит и снова врывается внутрь по самые яички. Мне опять больно, но я ни за что не захочу, чтобы это прекратилось. Ещё, Северус, давай, ещё, глубже, о, я умираю! Я весь дрожу под ним, вскрикиваю в такт резким глубоким толчкам. Северус хрипло дышит надо мной и трахает меня сильно и невероятно нежно. Стеклянный стол ходит под нами ходуном, что-то упало и вроде бы разбилось, но нам сейчас не до этого — ему так уж точно, а мне и подавно. Я чувствую, что сейчас кончу, мой анус сжимается, я не сдерживаюсь, и моя сперма брызжет на край стола, на спущенные брюки и на пол. Северус в несколько толчков догоняет меня и с глубоким, полным страстной муки стоном: "Гаарриии!" заполняет меня обжигающей влагой. Чуть погодя, он тихонько выскальзывает из меня. Это так чудесно, что я не могу, не могу сам не знаю что, но не могу. По ногам сладко и тепло стекает, а Северус легонько дует мне в затылок, поглаживая мою поясницу. Я пытаюсь повернуться, чтобы поцеловать его и сказать, как сильно его люблю и как было потрясающе... Стоп. С каких это пор мой Северус стал блондином?! Я вообще где? Кажется, именно это называется "столбняк", если он может, конечно, находить на лежащего человека. Что может чувствовать человек, который весь вечер вливал в себя кошмарное количество виски, потом где-то болтался, как не буду говорить что в молочном бидоне, потом дрался и попал в тюрьму, а пришел в себя в совершенно чужой постели и неизвестно с кем? Так я убегал от авроров или нет? Яма, чашки... Мерлин и его ночной горшок! Чашка! Северус! Но ведь он только что был здесь, со мной. Я только что отдавался ему. Или ... не ему?! Я в ужасе таращусь на блондинистый затылок и в панике пытаюсь себя оглядеть. Убедившись, что я лежу в чем мама родила, я ощупываю дрожащими руками себя сзади и понимаю, что со мной в реальности ничего такого не произошло. Пора уносить ноги. Только бы выбраться отсюда, а там я дойду до Темзы и утоплюсь. Или зааважусь где-нибудь в уголке. Северус меня не простит. Он выгонит меня, и что я тогда буду делать? Я отбрасываю одеяло и только собираюсь подняться, как чьи-то руки грубо опрокидывают меня на кровать. Я отчаянно сопротивляюсь, пытаюсь вырваться, но тот, кто меня держит, гораздо ловчее меня. Я открываю рот, чтобы хотя бы заорать, но жесткая ладонь затыкает мне рот. — Молчи, гриффиндорский кретин! — слышу я и замираю.— Если ты встанешь с кровати или издашь хоть звук — все пропало!