Игрушка

Я проснулся в кромешной темноте. Вокруг меня и где-то рядом что-то глухо и мощно гудело. Тело затекло в неудобной позе, придавленное чем-то тяжелым. Одной руки я не чувствовал, вторая болталась в пустоте. Спертый воздух пах резиной, чистящим средством и... Великим. Воображение тут же нарисовало жуткую картину: мы оба пойманы, заперты в клетке в донжоне, а шум... ну, может, от вентиляции или от лифта, если шахта рядом проходит? Свободной рукой я кое-как нащупал глаза, протер – свету не прибавилось. Потыкал в пустоту. Вроде решетки нет. Пальцы стукнулись о что-то твердое. Стенка? Шероховатая панель? О, а вот это уже похоже на выключатель... Щелкнуло, и я зажмурился, спасая глаза: какой мудак догадался повесить лампу прямо над головой?! Кое-как проморгался, осмотрелся. Так, крошечная комнатушка, напротив – заправленная койка, рядом столик-тумбочка, сам я лежу мордой в потолок на второй койке, а на мне... преспокойно распластался дрыхнущий Великий! Вот почему у меня затекло все. Да к тому же спихнул меня на самый край, зараза. Еще немного – и я бы вообще на пол рухнул. Кстати, а где это мы? И, как говорится, что это у меня в ухе жужжит? В памяти смутно забрезжил зал ожидания паромного терминала, жесткие пластиковые стулья, которые пришлось согревать собственным задом, сам паром, посадку на который объявили почему-то не в 24:00, как по расписанию, а только в три ночи... Великий шевельнулся во сне, поднял руку, закинул за голову. Давление на грудь уменьшилось, но стало ли легче дышать – это еще вопрос. Прямо перед носом нарисовалась подмышка Великого с пробивающимися волосками во впадинке, и пахло оттуда явно не парфюмом. Я заерзал, пытаясь выбраться из-под Сашкиной тушки, но с большим успехом Моська могла бы вылезти из-под слона. Не, я понимаю, что койка в каюте узкая. Но почему нельзя, например, спать на боку, как все нормальные люди? Да, на спине ему еще больно. Но почему обязательно на мне пузом разваливаться? Стоп! Минуточку… Паром. А гул за стенкой – это двигатель, что ли? Это что же, мы плывем? А… почему не качает? И почему моря не видно? Вчера было темно, но сейчас-то, наверное, уже утро? Блин, ни часов, ни мобильника… А море где? Хочу увидеть море! Я с новой силой завозился под Великим, но он только пробурчал что-то недовольно, закинул на меня ногу и подгреб глубже под себя. Ногу, бля! Ну все, ты меня забодал. Я сунул пальцы Великому под мышку и принялся там щекотать. Никакого эффекта. Ну да, он у папочки пытками закаленный. Ладно, попробуем так… Нырнул в подмышечную впадину и принялся осторожно водить там языком, едва касаясь кончиком торчащей мягкой щетинки. Пару секунд ничего не происходило, а потом Великого подбросило на постели, будто к нему высоковольтный провод подключили. - Что? Где? – ошалело прохрипел он, вращая дикими глазами. Воспользовавшись моментом, я отпихнул его в сторону и слез, наконец, на пол. - Вот и я говорю, - я вытащил торчащую из-под койки футболку, - где? - Что? – Великий провел пятерней по мятой морде. Вид у него был какой-то бледный. - Окно, конечно! – я ткнул в стенку. Парень со стоном повалился обратно на простыни: - Бля, Пупсик, какое окно? Это судно, тут иллюминаторы. А в нашей каюте их, кстати, вообще нет, потому что она ниже ватерлинии! Я принялся разыскивать штаны, размышляя над его словами. Нашел почему-то в тумбочке, и тут меня озарило: - Погоди, мы что – сейчас под водой? Как капитан Немо? Великий нахлобучил на ухо подушку и оттуда пропыхтел: - Да, типа того. А теперь дай поспать, а? - Не дам! – радостно заявил я, запихиваясь в кеды. – Ты же мне в автобусе не давал? Так что вот теперь зуб за зуб… - Заткнись, проповедник! – Сашка натянул одеяло сверху подушки. – А то точно щас зубов не досчитаешься. Я только фыркнул снисходительно и принялся щекотать пятки, которые торчали из-под ставшего куцым одеяла. В итоге Великого я поднял, и мы пошли смотреть на море. Не, не то, чтобы я моря раньше никогда не видел. Я же в Питере вырос. Город-порт, Финский залив, все дела… Только мне всегда казалось, что море у нас какое-то ненастоящее. Волны мелкие – не волны, а рябь. И не синие, а бурые какие-то. В прибое сплошные водоросли. На пляже – камни. Если об них и ракушки до крови не изрежешься и в воду попадешь, так надо километр идти, чтоб стало по коленку. Но лучше этого вообще не делать, а то еще козленочком станешь – такая у нас экология. А мне хотелось, чтоб море, как на картинках – до горизонта и с белыми гребешками. И вот – я его наконец получил! На палубе было ветрено, мы с Великим там торчали одни – остальные пассажиры попрятались в тепло кают и столовки. В морду дуло так, что слезы из глаз, и сопли по плечам. Уши сразу заледенели, пальцы тоже, и пальто нифига не спасало. Зато все было всамделишным – пенные гребни на волнах, шумные удары в борт, соленые мелкие брызги, свинцовая громада воды до горизонта, сливающаяся там с чуть более светлым небом… - Это шторм, да? – возбужденно орал я, перегнувшись через перила, чтобы лучше видеть, как паром рассекает волны. - Угу, - буркнул Великий, негнущимися пальцами пытаясь затянуть капюшон вокруг лица. - А почему нас не качает? Ответа не последовало. Я проорал вопрос погромче и обернулся. - Нас не качает… - Великий стремительно зеленел прямо на глазах, - потому что… Одним прыжком он подскочил к борту, свесился через перила рядом со мной и эпично метнул харч. - По ходу, нас все-таки качает, - заключил я. - По ходу, я тебя щас убью! – Великий выпрямился. Два страдальческих глаза уставились на меня с залитой блевотиной физиономии. - Хм, - я почесал репу. – Кажется, это называется наветренная сторона. Спасло меня в тот момент только то, что Великого потянуло блевать снова. На обед я пошел один. Сашка умирал в койке. Дверь в крохотный санузел стояла открытой – на всякий случай, и так быстрей. - Не понимаю, - пробормотал я уже в дверях, - в «Диво-острове» на катапульте болтался и ржал. Надо мной кстати. А тут какой-то паром – и вот те нате, хрен в томате. - Вот про томат, - Великий поднял дрожащую руку в заклинающем жесте, - не надо! Дай уже помереть спокойно. - Как скажешь, хозяин, - я пожал плечами и пошел жрать. С буфетчицей мы не сошлись во мнениях. Я попросил у нее Сашкину порцию в добавку, потому как он все равно был не едок, так чего добру пропадать? Но она мне нахамила. Сказала, выдают только при личной явке и наличии билета, а то ходят тут всякие и других обжирают, а самим не в коня корм. Я Великому на нее нажаловался, после чего тот долго общался с белым фаянсовым другом. Но на ужин Сашка однако же пошел. По стеночке. Доблестно встал в очередь – не без моей поддержки – и геройски получил порцию макарон с сосисками и сыром. Которую я тут же заграбастал себе. - Сыру, гады, пожалели, - ворчал я, накручивая на вилку плавленые «сопли» - он на горячем растаял. – И кетчупу, кстати, тоже. Ты куда? Но Великий только горлом булькнул и скрылся в направлении туалета. Обнаружил я его уже после ужина и снова в койке. Лечь рядом с ним не решился – ютился на второй постели, пытаясь читать – «Дримбоя» я сохранил, все-таки подарок, да к тому же раритетный – или смотреть телек. Крошечный черно-белый экранчик показывал только один канал и один фильм - «Кавказскую пленницу». Время на пароме, по ходу, остановилось и уже давно. Сашка кое-как задремал, а я спать не мог. Вдруг ему ночью хуже станет? Вдруг он захлебнется? Говорят, у алкашей бывает такое, а у садистов бывает? И что делать, если он не сможет пить? Из него даже вода вон вылетает… Он, конечно, опять же закаленный, но мы скоро вторые сутки как плывем, а берега нету. В итоге, я скрючился на полу у его койки, положив ладонь ему на голову – чтобы почувствовать, если перевернется неправильно. Из курса первой помощи помнил, что башка должна быть на боку. В общем, так и отключился. Утром просыпаюсь – ура, я не облеванный. Великий живой и даже не просто дышит, а носом свистит. Развалился голый попой кверху – бери, не хочу. А я бы взял. Ох, как бы я его взял… Вот только я не некрофил. А Сашка вроде как труп почти. Хоть и храпит. Помучился я так со стояком, помучился, да и съебал в санузел – думал, хоть подрочу. Сел на толчок, расслабился, дело пошло – особенно, как представил себе Великого раком на той самой койке, будто он сам себе попку раскрывает и мне подставляется. И тут слышу: - Пупсик! Вот нет, чтоб поспать еще немного! То, когда надо, его не добудишься, то, когда не надо… - Пупсик! Ты чем там занимаешься? Я замер, с членом в кулаке. - А что, мне посрать уже нельзя? - Да ты за это время уже три порции макарон высрать мог, - донесся до меня смешок. - Может, хватит уже фапать? - А кто сказал, что я… - и тут ловлю отражение Великого в зеркале. Сраный санузел! Дверь-то я по привычке не закрыл, а толчок прямо напротив зеркала, ну а с Сашкиной койки как раз на него вид… Я в момент сдвинул ноги и прикрыл стояк. - Какая скромница, - фыркнул Великий и поманил меня пальцем в отражении. – Давай-ка сюда. Я помотал башкой и вцепился в унитаз. - Давай-давай, я не кусаюсь, - он развалился на боку, приподняв одну ногу и облизывая пухлую нижнюю губу. Его член с аккуратно подобранными яичками расслабленно лежал на бедре, и даже так был безумно красив. Писюн у меня под ладошкой дернулся. Я медленно встал. Сашке что, полегчало? Да нет, вроде все такой же зеленый. Тогда что? Я подошел к койке, и тут же его руки ухватили меня за бедра и жадно притянули к лицу. - Но… ты же болен… - вяло сопротивлялся я. Мои ладони уже развели в стороны, а упругие губы обхватили головку. Блин, о таком я мог только мечтать! Его язык точно знал, что делать, горло тоже, и скоро я просто истекал блаженством, сочась в его умопомрачительный рот – который брал меня, трахал меня, поглощал меня всего, до черноты и ярких калейдоскопических вспышек, до бездны, из которой, казалось, никогда уже не вынырнуть, до бешеной, выжигающей белые зигзаги на роговице молнии извержения… Колени у меня подкосились, и я бы рухнул на пол, если бы не руки Великого – удержавшие, усадившие на постель рядом с ним. Ноги у меня все еще мелко тряслись, да и руки потряхивало. - Бля, Саш, ты… - вырвалось у меня, когда я снова смог говорить, - болей почаще, что ли. Он хмыкнул довольно, но тут же прихлопнул ладошкой рот, скатился на пол и рванул к туалету. Пришел Великий в себя, только когда мы сошли на сушу – через 51 час в море. Денег у нас больше не было. Жратвы тоже – хотя для кое-кого это было все еще не актуально. А нам из Балтийска до поселка добраться надо было, а это больше ста километров. На машинах с парома народ ехал в основном до Калининграда – нас согласился подкинуть до полпути какой-то мужик с беременной женой, они на пароме ехали, потому что ей лететь нельзя было. Высадили нас на каком-то перекрестке и дальше покатили. А там лысина такая песчаная и лесок. Птички поют, природа – и ни души. В смысле, машины то катят, только не в том направлении. А куда нам надо – тачка в час. - Как я выгляжу? – это Великий стоит, прихорашивается. А самого ветерком качает – больше двух суток не жравши. - Как восставший из ада, - признался я. – Или погоди, я путаю… Тот фильм «Восстание живых мертвецов», кажись, назывался. - Вот и хорошо. Я голосовать буду. Я только фыркнул: - Ага, чтоб тебя сдуло, если фура мимо проедет? Сиди уже. Пойду поймаю чего-нибудь. Поймалась нам «Лада» музейного года выпуска часа через два, когда нам уже все охренело, и мы просто пошли по дороге. Тачка жутко грохотала на колдобинах, из всех щелей летела мелкая рыжая пыль, и мне все казалось, что через дыры в днище я вижу проносящуюся под нами дорогу. Вел ее не вполне адекватный кудрявый тип, то грузивший нас особенностями национальной рыбалки, то предлагавший купить чижа. Нет, реально – чижа! Когда мы наконец добрались до Морского, я вздохнул с облегчением – во-первых, конкретно не люблю птиц в клетках, а с некоторых пор – клетки вообще. Во-вторых, наверное, совсем уже скоро мы окажемся у того самого надежного типа, о котором говорил Великий, и там нас: а) накормят, б) дадут смыть с себя гребаную пыль и в) уложат спать, желательно – в одну постельку с Сашкой, который вроде как уже оклемался достаточно, чтобы… Ну, вы понимаете. Но Великий вместо того, чтобы направиться к одному из аккуратных, утопающих в садах домиков, попер к лесу. - Ты не ошибся? – я забежал вперед, сгибаясь под весом рюкзака, - сволочью надо было быть, чтобы позволить жертве водоплавающего концлагеря таскать тяжести. – Поселок – вот он. - Я карту помню, - пропыхтел Сашка, уверенно устремляясь к деревянным кладням, проложенным в песке. – Нам сюда. Тут дорожка, не заблудишься. Я только плечами пожал. Я-то за завтраком снова за двоих нажрался, так что если кто в обморок голодный хлопнется… Хм, то мне же его обратно тащить и придется. - И далеко тут? – поспешил прояснить ситуацию я. - Километра два вроде, - жизнерадостно сообщил Великий. Я топал сзади, едва обращая внимания на красоты природы, - прикидывал, слабо мне Сашкину тушку на себе два км пропереть или не слабо. А солнце, между прочим, садиться уже начинало. Это мне что, еще и по темноте геройствовать? И кстати, я так и не понял насчет медведей… - Во! – внезапно Великий встал, как вкопанный, загораживая мне обзор на узкой тропе. – Она, родная. - Кто? – я нетерпеливо высунулся из-за его плеча. И обалдел. - Эфа, - торжественно выдохнул Великий и отступил в сторону. А там все было в золоте. Море. Закатное солнце. Блестящая дорожка в волнах с черной запятой рыбачьей лодки. И она – дюна. Огромная. Невероятная. Морщинистая. С редкой порослью бурой травы, похожей на клоки верблюжьей шерсти. Она лежала, дышала и ждала. Простиралась во всех направлениях, пока не сходила в воду. А когда я пошел к ней, она запела. Сначала я не понял, что это. Испугался. Звуки шли ниоткуда и отовсюду. Стоило двинуться, они становились громче – похожие на жалобу или стон. Тогда рядом со мной встал Великий. Он присел над песком и провел по нему двумя пальцами. - Я, - сказал песок. Сашка зачерпнул горсть и позволил ей просочиться между фалангами. - Лю… - пропела она. Он зачерпнул вторую, и она добавила. – Блю… А потом он взял в руку мою ладонь и потянул ее вниз, заставляя меня опуститься на дюну. Переплел наши пальцы и погрузил их в песок. - Тебя, - шепнула его губами Эфа. - Знаю, - просто ответил я.