This is PHOENIX'S FLAME!

Вопреки всему канун выступления все же настает. Причем даже раньше, чем рассчитывали; Реборн приходит и сообщает, что ему удалось пропихнуть оба соперничающих коллектива в концерт, посвященный сорокалетию Намимори. Тсуна хватается за голову. Мероприятие проводится не в актовом зале, на который с самого начала был расчет, а в парке при академии. Основа сцены - роскошный фонтан-водопад в середине территории. Звучит красиво и чертовски проблематично, потому что выступать на свежем воздухе никто из X HARMONY еще не пробовал. К тому же, во всем этом замешан Реборн. Следовательно, ожидать можно абсолютно любых сюрпризов. Накануне концерта вся команда прогоняет номер в последний раз - целиком и набело. Тсуна недоволен, Тсуна сгорает в огне собственного перфекционизма, а потому пытается играть, петь и дирижировать разом. Конечно же, у него ничего не получается. Хибари замкнут, смотрит в пол и играет с ледяной техничностью куклы. Гокудера бесконечно трет клавиатуру синтезатора тряпкой, как будто ему это завтра поможет сыграть. Хару бесконечно подстраивает гитару и запинается в своей партии. Один лишь Найто беспечно звенит палочками по установке и игнорирует все это безобразие. Отчаявшись, Тсуна выходит перед всеми и дрожащим голосом говорит: - Ребята, давайте попробуем последний раз. Соберемся и не будем лажать. Он почти уверен в том, что выучил все в лучшем виде, но зато боится, что нервы подведут кого-то из остальных. Из-за этого он встает необычно близко к Хибари, пытаясь передать уверенность хотя бы ему. То есть, конечно, Кея выглядит абсолютно убежденным в собственной безупречности, но это - напускное. Длинные, худые пальцы его едва заметно подрагивают. Гокудера опять начинает играть - почти все вступление лежит на нем. Хибари стоит, выпрямив руки, безжизненный и спокойный, и поет с совершенством машины: - Huuh... Cold moon... Blue shine... Его голос взлетает вверх, обретает там звучный и ясный металл; Тсуна - держится понизу со своей партией. Все хорошо, пока идет вступление - его можно спеть, не обращая внимания друг на друга. Но дальше каждая фраза разбивается на отдельные мелкие реплики обоих певцов, и игнорировать партнера становится невозможным. Хибари продолжает петь. - Чувства мои... - Так сильны, - вклинивается Тсуна. - ...смирить их не могу. Нет им конца... - Сила их... - ...живет внутри меня... Отклика нет никакого, ни от кого, и Тсуна прерывает игру на гитаре резким диссонирующим аккордом. - Это бесполезно, - говорит он прямо в микрофон. - Никто из нас не может взять себя в руки. В зале повисает тишина. - Может, тогда нам не стоило даже браться? Подумаешь, от того, что Kokuyo считают себя идолами школы, нам не холодно и не жарко. - Тсуна пожимает плечами. - По опыту и навыкам мы, похоже, еще не дотягиваем до уровня "мукурышей"... Раздается грохот: Хибари роняет микрофон, с перекошенным от ярости лицом выпутывается из провода, а потом отрывистым, напряженным шагом покидает класс, даже не говоря на прощание нечто вроде "попробуй завтра слажать - загрызу до смерти!" Тогда Тсуна молча убирает гитару и уходит тоже. Он спускается в парк, где вовсю идут приготовления, смотрит на уже почти оборудованную сцену. Потом заходит с другой стороны и тоскливо рассматривает огромный рулон - плакат с названием ансамбля и именами вокалистов. Сегодня утром эту штуку уже примеряли на задник сцены, и выглядело это действительно круто. В конце концов, Хару очень старалась, рисуя ее. Тсуна бродит туда-сюда, тоскливо смотрит на возню рабочих, запинается об электрический кабель и падает. Кто-то протягивает ему руку, и он хватается за нее, даже не посмотрев на лицо человека, так вовремя предложившего ему помощь. У Рокудо Мукуро совершенно несчастный вид, синяки под глазами и практически распущенные волосы. Он хорош даже таким, впрочем, как и всегда - но ореол идола утратил напрочь. - Почему ты... - Тсуна хочет спросить сразу и "Почему ты здесь?", и "Почему ты мне помог?", но не может выбрать что-то одно и поэтому замолкает. Впрочем, собеседник ему попался понятливый. - Я пришел посмотреть, что они сделают со сценой в этом году, - Рокудо пожимает плечами. - И тут вижу - ты на земле валяешься. Ну я тебя и поднял. - Э-э, спасибо... - На твоем месте я бы теперь проверил, не заразили ли тебя, к примеру, сибирской язвой. Кстати, я бы с радостью сделал что-то подобное. Но тогда я был бы в перчатках. Привычных кожаных перчаток без пальцев на руках Мукуро и впрямь нет, зато блестят два тяжелых мрачноватых кольца. Кожа у него такая тонкая, что кажется синеватой. - Ты меня ненавидишь, - вздыхает Тсуна. Он просто констатирует факт - тут ведь хоть к гадалке не ходи. Все и так ясно. - Ты перешел мне дорогу, - в тон ему отвечает Рокудо. Потом на секунду задумывается, достает из кармана коробочку с мятными драже и вежливо спрашивает: - По одной? Тсуна усмехается и протягивает ладонь. Конфетка - белая и холодная; прежде чем положить в рот, Савада задумчиво ее рассматривает. - А что в ней? Мышьяк? Или уж сразу цианистый калий? - Исключительно моя чистая, неразбавленная ненависть, - улыбка Мукуро оказывается неожиданно ослепительной. - Смотри, не траванись. Дожился, однако, думает Тсуна, пока смеется над этой фразой. С конкурентом, который приходит в ледяную ярость от одного моего вида, мне легче, чем с друзьями. - Вы проиграете, - с каким-то отчаянием говорит Рокудо. - Мы поем уже несколько лет. Мы сыгрались и спелись, как единый организм. А ты собрал своих по каким-то трущобам ради одного выступления! - Вы молодцы. - Рискуя целостью своих штанов, Тсуна подтягивается и садится на край какой-то арматурины. Теперь он аж на целую голову выше Мукуро и может задумчиво созерцать растрепанные иссиня-черные волосы. Тот закидывает голову и с надрывом отвечает: - Тебя даже Хибари не спасет. - Если не спасет - мне же хуже. Значит, мы мало работали. Сами будем виноваты. Рокудо перекашивает: - Какого хрена?! Почему ты так смиренен, Тсунаеши-кун?! Ты не боишься проиграть и опозориться, не понимаешь, что наше соперничество вынесено на общешкольный уровень?! - орет он, и вечерний парк откликается смутным эхом. - Понимаю. - Тогда почему ты даже не волнуешься? - уже тише спрашивает Мукуро. - Ты что, так уверен в себе? - Я?.. - Тсуна задумывается. - Да нифига. Просто я стараюсь верить в ребят, ну и... к тому же, мне кажется, поздняк метаться. На самом деле он уже который день игнорирует ледяную руку страха, скручивающую внутренности. Если он проиграет... что с ним самим станется? Что скажет Реборн? Какого мнения будет Хибари, возложивший на X HARMONY так много надежд? За спиной у Тсуны вместо крыльев - груз чужих ожиданий. Впрочем, ничего нового. - Ты безумец, - шепчет Мукуро, делая шаг от сцены, в темноту. - Ты ненормальный, я не понимаю, почему твоя шобла еще не разбежалась. Ты самый безответственный, пассивный и лишенный азарта музыкант, которого я только знаю. Тебя от себя самого не тошнит? - Тошнит, - кивает Савада. - Я мерзавец, каких мало. И с репетиции сейчас ушел, как и Хибари-сан. Рокудо хватается за виски, сутулится и качает головой; волосы рассыпаются, хлещут его по рукам, плечам и спине, как разгневанные аспидно-черные змеи. - Даже не подходи ко мне... Ты не такой же, как и все, ты хуже в разы! Он отступает назад, скрывается во мраке, и Тсуна наконец с хрустом раскусывает драже. Надо идти домой и ложиться спать; завтра будет очень, очень сложный день.