Хочешь наказать - получи расплату!

*** Ренулет глазам своим не верил. Святые духи, вы есть! Есть у простого, незнатного, но такого удачливого старого Рену! У постоялого двора не было ни души. Но стояли бесхозные такасы! Гружёные! Рену, как притянутый чарами, на полусогнутых ногах подгрёб к волокушам. Дыша через раз и посекундно оглядываясь, старый проныра ощупал тугие бока мешков с рейтерскими знаками. Трясущимися руками, враз вспотевшими от волнения, прощелыга торопливо лапал чужое добро, уже практически считая его своим. - А кто там что заметит… - бормотал седой прохиндей. – Тут добришка-то не обобраться… мало ли… упало с возочка-то в дороге. И не заметили, оне ж всё на кониках, всё верхами… Проходимец осмотрел пустынный двор, присев за такасой и вожделенно глядя на запряжённых лошадей. - А ведь запрягли-то кой-как, неумеючи. – забубнил он, превратившись в слух, и теребя упряжь. – Туточки вот совсем ремешочек-от ослаб, как же можно, ай-яй-яй… Зыркая во все стороны, дед, стараясь унять бившую от ощущения удачи и опасности быть застигнутым дрожь, пытался распрячь лошадь и замер. А если… а что в самом-то деле… всю жизню-та недоедал, недопивал, недосыпал… А тут такое… от попёрло-то старику, от попёрло… Вороватый старикан впервые решился на крупное. А чо там… а вот стоит без догляду. Ничьё, поди. Хозяйвам ненужное. Надо только аккуратненько. А мы тихохонько. Дед метнулся туда, сюда, никого? Конечно! Брошено, оставлено. Ничейное, сразу видно. Никому без надобности, каждому ясно. В голове канальи вертелось только одно – как бы сейчас не одну волокушу-то, а вот втроёх разом… И вор, отбросив все сомнения, решительно и быстро стал связывать такасы в обоз. Ощущая себя одновременно хомяком, попавшим на хлебный склад и отважным лазутчиком на вражеской территории, споро перезапряг лошадей и, связав три волокуши в вереницу, крадучись вывел небольшой караван за пределы постоялого двора. Отъехав на расстояние пяти домов, продувная бестия подуспокоился. Теперь токо бы до таверны доехать, токо бы не нагнали. А он чо, он ничо. Может его попросили отогнать за деревню. А он такой. Исполнительный. Сказали – сделает. Пока Рену козликом взлетал по лестнице, да сбегал вниз с мешком, а на вопрос трактирщика «комнату обратно возвертаете, иль как?», кинул хозяину таверны ключ, у прохвоста легко и сам собой сложился план. Он, какой-то прозорливой мыслью, звериным нюхом сообразил, как надо поступить. Нет, он не простофиля, накатанными путями не пойдёт. В обход, в обход надоть, по краешку Зачарованных болот, не-не в топь не полезем, а так, той дорожкой, которой токо местные ходют… и Рену там ходил, когда с тем парнишкой из весёлого дома неловко получилось, денюжку парнишшонко заранее не взял, а старого воробыха на мякине не проведёшь, нет, ушёл, да монетки-ан при себе осталися… Ренулет и не подозревал, насколько для него хорошо всё сложилось. На небольшое время отвлеклись от волокуш рейтеры, да дворовый работник отлучился «на минутку», последние сплетни про свадьбу послушать, да и не смотрел никто особо – ну обоз да обоз, эка невидаль. Духи-покровители проводили взглядом старого жулика, усмехнулись и занялись иными заботами. И сложилось так, что удача и впрямь сопутствовала грабителю – позади, над поселением Дейрехирри расцветал зелёный купол. *** Последнее утро с семьёй у Белтиета началось с удара. Отец – Суттер Туне в кузне работал не кем-нибудь, а молотобойцем, подручным кузнеца. Эт кузнецу не надо мясо на теле, а его помощнику завсегда, иначе как тяжеленный струмент поднимешь? Потому никогда младшенького, умника-разумника языкастого, при храме поющего, не бил - зашибить боялся. Да и чего там бить – хрупкий, да изящный, как статуэточка искусно из камешка выточенная, росточек тоненький рядом с отцом, глыбой булыжниковой, грудой мускульной. Не особливо-то Суттер и читать умел. Но записульку на столе сразу увидал, а как разобрал, чегой там на бумажке написано, не стерпел, двинул таки срамника по лицу ладонью. И не сильно вроде, а унесло толком не проснувшегося бесстыдника аж к кровати старшего брата. Белт от крепкой пощечины кубарем скатился на пол с постели, ошеломлённо глядя на отца и совершенно ничего не понимая. Но Суттер разлеживаться сыну не дал, тут же подскочил, подхватил и затряс, как спелую сливу, тыча в нос кусочком пергамента. - Чавой энто, а?! - Отец, я ничего не делал, я спал! – пытался оправдаться оглушённый и ничего не понимающий юноша. - Спал?! – взревел раненым волколаком папаша и схватился за кожаный узкий гашник на штанах, - ах ты дрянь такая! Спал, ясное дело, спал! Проснулись от грохота и старший брат с мужем, спавшие в обнимку. - Да что случилось, папаша? – выскочил Террисет. – Вы пошто буяните? - и попытался схватиться за ремень, за что и заработал неслабый удар в ухо. - Уй! За что? - За что?! – заорал пуще прежнего Суттер, - ты взгляни на этого позорника бесстыжего, как он в храме теперь будет петь? Да какое в храме, у него теперь одна дорога – в весёлый дом, под пьянь стелиться! - Папаша, вы успокойтеся, с чего взбеленились? Террисет, ловил отцовские руки, закрывая спиной младшего брата, уклоняясь от ремня и пытаясь оглянуться через плечо на Белтиета, но ему это никак не удавалось. Перепуганный спросонок младший муж Терри только глазами хлопал, пытаясь вникнуть в неразборчивые выкрики свёкра. Аннит никогда не видел, чтобы могучий отец мужа так выходил из себя, значит что-то серьёзное? Сам Белт, метнулся между столом и кроватью и, размазывая по лицу слезы, никак не мог понять, почему вдруг отец сошел с ума и почему у него так все болит. Казалось, на теле живого места нет, а отец-то раза три всего попасть успел, не считая пощечины. От неё, понятно, щека болит, но почему так губы ноют и шея, и плечи, а внизу-то что творится? Вроде как он с верхушки дерева упал, да еще по дороге все ветки пересчитал! Поясницу ломит и в паху болит, в проход как будто шишку запихали. - Да ты глянь на брательничка своего, глянь, защитничек! – гулким басом продолжал разоряться отец, - он же и посейчас голяком выворотился, паскудник! Белт тут только и заметил, что ночная рубаха его спереди ровно так разрезана, а когда это произошло, он и понятия не имел. Дрожа, Белтиет запахнул рубашку, не решаясь подойти к изголовью своей постели, где продолжал бушевать отец. Террисет вертел головой, не понимая, как порванная рубашка могла навести папашу на такие мысли о, пусть смешливом и остром на язык, но целомудренном Белтиете. - Всю ночь! небось! трахался, как хаттер! перед посвящением в свой темный орден! – Суттер сначала отпинал печь, а затем подскочил к лавке, подхватил её и яростно обрушил на пошедший трещиной подпечек. - Боги ему такой голос для своего восхваления дали! А он что вытворил?! В храме только девственники петь могут! Кто ж теперь этого распутника туда пустит?! Аннит потихоньку подобрался к записке, валявшейся на полу, прочитал ее и теперь стоял в сторонке, дожидаясь, пока отец мужа немного остынет. Но тот остывать в ближайшее время не собирался, продолжал крушить лавку пуще прежнего и только, когда на стенке печи, по которой он лупил крепким обломком, появилась трещина, опустил руки. - Пошто позорище-то такой на мою голову на старости лет? Как я людям в глаза смотреть буду? - Так пусть нам Белтиет и объяснит, что такого произошло у него с маркизом Дейрехским, - тихо вступил Аннит и, подойдя к юноше, протянул ему записку. Белт, потёр щёку, на которой начинал цвесть синяк. Взял одной рукой записку, второй придерживая расходящиеся полы рубашки. Прочитал и перечитал несколько строчек, выведенных уверенной рукой, чувствуя беду. А в голове складывается картинка: вот кто стоял под деревом. Как же гнусно отомстил чванливый господинчик. А он-то уже и думать забыл про ту встречу... вон она каким боком вылезла. Прошлое до него дотянулось – будущий сюзерен осуществил своё право на наказание... - Я не соглашался, он меня изнасиловал, - стараясь сдержать дрожащий голос, произнес Белт, понимая, как неуклюже выглядит его оправдание. Дома, на его же постели, да как это вообще могло произойти? - Чаво? – отец недоверчиво смотрел на младшего сына, - точно снасильничал, без обману? - Клянусь, - Белтиет заплакал. Суттер выхватил из его руки записку, перечитал по слогам и сунул её в руки младшенькому. - А ну-кось, манатки какие-никакие напяливай, живо! Выведем насильщика на чистую воду! К целителю пойдем. - К целителю? - А куда ж? Пущай осмотрит тебя да всё попримечает! Ты уж не серчай, сынок, в горячке я тебя! Молотобоец потряс тяжёлым кулачищем: - А уж его светлость таперича не отвертится! Я и герцогу сказать не побоюся! Пущай его сынка развратный, недорослей приневоливаюшший, и по закону ответ держит, и тебя перед опчеством обеляет и отступные отсчитывает! - Да чего там смотреть, коль в записке всё явственно? – Террисет тоже одевался, потирая синеющее ухо. Анни тихонько объяснил: - Нужно, чтобы лекарь все признаки насилия отметил. Все разрывы, ушибы, синяки, так полагается. Белтиет, морщась от боли в мышцах и внутри, старался одеться быстро, чтоб не гневить отца, поджидающего у двери в теплом полушубке, машинально покачал головой, отказываясь от куска лепешки, подсунутый братом, и, идя неловкой походкой, вышел во двор. Но вот к тому, что ждало его у седого и многоопытного целителя, он точно не был готов. Осмотр был унизительным и внимательным – лекарь был стар и вдумчив. И сзади внутрь залез и шкурку у головки поднял, да зельем каким-то капнул и вертел долго, в кожу везде всматриваясь. Задавал вопросы про самочувствие и про отцовский удар, сколько их было да куда пришлись, всё разузнал. Белтиет оделся и осторожно присел на лавку рядом с отцом. Целитель, пожевал губами и выдал вердикт: - Судя по тому, что вижу, скажу так. Мальчик не девственник – вход растянут и довольно прилично, значит, соитие было и, скорее всего, не одно. Белтиет начал бледнеть. Не одно. Значит ли это, что маркиз… неужели и его друзья… тоже? Суттер кивнул, а знахарь продолжил: - Следов насилия не наблюдаю – проход родящий сильно растянут, но цел, царапин, ран, синяков, ну кроме как от вашей, уважаемый Тану, руки, нет. Белт окаменел. Не может быть. Отец потёр затылок ладонью и тоже застыл. - Кроме того, добавлю важную деталь, – сухо добавил лекарь, – у молодого человека области в собственной сперме, что хорошо видно из вот этой проверки, – врачеватель потряс какой-то колбой, – значит у юноши было семяизвержение, другими словами, он кончил. А при насилии, да впервые, уж извините, никакого удовольствия не получают. Так что, по моему мнению, а я получил Врачевательский знак уж поболее сорока лет назад, всё добровольно было. Он развел руками и указал на дверь, свободны, мол, я тут ничем помочь не могу. Суттер всю дорогу до дома каменно молчал, что вот теперь-то, мляд его возьми, делать? Позор не скрыть. - Отец, поверь, изнасиловал он меня! Не был я с ним добровольно, я ничего не знаю вообще и не помню, он усыпил меня как-то, – взмолился Белтиет. Суттер остановился, не глядя схватил сына за предплечье и ускорил шаг, потащив плачущего паренька за собой. Лекарь, вспоминая, только головой качал – на что только не идут эти оступившиеся, и почтенную семью оболгать и наврать с три короба, всё им запросто. Вот с чего кривая дорожка-то начинается. А такой мальчишка ведь был хороший – и в храме пел прельстительно для души… Папаша молча открыл дверь в дом и, зашвырнув внутрь сына, стал кидать на большой платок какие-то вещички, бормоча "на первое время хватит, потом заработаешь!", выкинул убитого столь стремительными переменами в жизни парнишку за дверь, рыкнув вслед: - Убирайся с глаз долой в любой город! И подальше отсюдова, чтоб соседи не видели! Вон! Иди работать в бордель, порнэ, ты мне больше не сын! Белтиет, прижимая к груди узел с вещами, растерянный, голодный и вышибленный из колеи, немного постоял, покачиваясь, у порога родного дома, где счастливо прожил шестнадцать лет. Потом потерянно оглянулся и побрёл в единственное знакомое и доступное место, к знакомому дереву, в лес. В могучем дубе был схрон с запасом еды и всякой мелочью, но пережить зиму… Белтиет разрыдался отчаянно, безнадёжно, постанывая от невыносимого горя. Когда слёзы закончились, Белт просто лежал, укутавшись в платок, пустым взглядом уставившись на небо, видимое из дупла. Шёл снег. День был светел и тих. Белтиет снова взял в руки записку и несколько раз перечитал. Посидел немного. Подумал. Но ведь выход был! Энриет ясно пообещал взять наложником, значит можно будет уговорить отца, чтобы он подождал до весны, а там, в Праздник помолвок идти вместе к замку! Надо переждать вспышку гнева, переговорить с Анни и Терри, они помогут объяснить всё отцу! *** Суттер бил молотом по заготовке решётки для храмового сада и думал, думал… дома, когда прошёл весь пыл, на него вместе накинулись старший сын и его супруг. Вот ещё, заступнички нашлись. Всё Анни, конечно, подстрекает. Пел при хоре, с молодшим, вот и жалеет. А чего ж не пожалеть… хороший мальчонка. А папаша-то на мороз, голодного, холодного… вишь, злодейство какое учинили над бельчонком-то. Мож одурманили чем. А папаша-то, дланью, да со всего маха… да к дурню-лекаришке поволок, стыдно-то как осмотрели. Где ж щас его тростиночка… бельчонок… Суттер всхлипнул, каясь. И пообещал себе: найду! Утешу! Только б не замёрз где в лесу! И ох как его светлости не поздоровкается! Тем наипаче, что обещался наложником взять! Вот пусть и берёт, развратник. И пусть сынка на мягком спит, да ест вкусно. Так решил Суттер Тану, помощник кузнеца, в кузне при поселении Тенет. И это было его последнее решение в жизни. Небольшая зелёная сфера, роняя вспыхивающие у земли белые капли, обманчиво тихо упала на кузню. ***