Голый мужик

      Когда они вернулись, солнце палило в самом зените, но под кронами стройных деревьев оставалась прохлада. Ребята с куртками прощаться не спешили, а некоторые даже намекали на скорейшее разведение костра. Появление учителя дети ознаменовали криками и воплями. Серега тут же вернулся в свое привычное русло и принялся раздавать команды.       — Так, ребятки, палатки поставлены. Это хорошо! Хвороста бы на костер добыть. И поесть бы, да! Пойдем чуть попозже прогуляемся к речке... Иванов! Положи змею! А ты, Катюшка, доставай ракетки, играть будем.       Серега успевал быть везде. Энергии в нем оказалось немало, а энтузиазма и стремления еще больше. Лагерь вышел добротный. Несколько стоянок для тех, кто приехал надолго или с ночевками, несколько для мимопроходимцев. Везде протоптаны уже дорожки, поставлены указатели. Недалеко от лагеря — домик лесничего, а рядом с самой стоянкой — медпункт и пункт охраны. В общем, самому Соколову место казалось крайне организованным и безопасным, но без эксцессов, конечно, с детьми никогда не обходится, как показала практика. Так и сновал туда-сюда Серега, не оставляя себе ни минуты покоя. То кто-то упал, то поцарапался, то приходилось разруливать крайне важные проблемы с мокрыми ногами, то со связанными вместе шнурками, а иногда вообще выступать судьей на самом главном в жизни матче по игре в бадминтон. Математик еще и родителей успевал гонять и давать им всяческие поручения, строил их, как детей маленьких, на что девушки с упоением жаловались Славе. Больше жаловались, конечно, чем выполняли порученное.       А Слава просто был в своей стихии. Пашку он переодел, одежду сына, как мог, застирал и повесил сушиться на ночь поближе к костру, который уже успели разжечь. Собственно, у костра-то Титов и сидел, пока малой бегал то с мальчишками, то с Сергеем Игоревичем, то с Аленой, то с Наташей — да со всеми… Пашка мимоходом рассказал Соколову о сути «команды»: раньше в нее входили только они с отцом и — эпизодически — дядя Леша. Ну а теперь еще и Серега. Командой обычно выбирались на природу, тесным семейным кругом, в настоящий поход. Или на какие-нибудь спортивные игры. В последнее время Пашка очень хотел этой командой сыграть в пейнтбол, но для этого она была маловата, а чужих в отряд не принимали. Серега слушал и кивал, насаживая на шампуры вечерний шашлык, царя сегодняшнего дня.       — Так я же чужой? — мягко улыбался учитель, стараясь не травмировать чувства малыша.       — Уже нет. Вы меня спасли, и вообще вы очень помогаете… И мне, и папе с работой помогли… Так что вам можно в команду, — авторитетно отвечал Пашка, выбирая куски покрупнее.       К Славе тем временем подсела Алена. Она выглядела очень озабоченной и пыталась установить контакт поближе, заискивающе заглядывая мужчине в лицо. Вообще с того момента, как Пашку вывели из леса, старший Титов и учительница разговаривали мало. Вернее, она пыталась, а вот он… Сергей видел, что его потенциальная девушка вся находится во власти Славы, зато тот настроился как-то неприятельственно. А дело было в том, что пока Соколов грел чужого сына и поддерживал в нем боевой дух разговорами, Алена Титову только мешала. Он-то за Пашкой чуть ли не семимильными шагами летел, только вот его горе-напарница быстро запыхалась и работала заевшей педалью тормоза, но возвращаться в лагерь одна боялась. Приходилось Славе ее ждать и подгонять, пока он, наконец, не сорвался: «Там мой ребенок. Я вас за мной ходить не просил, так что либо молчите и идите рядом, или уходите и нойте там, что у вас лодыжки болят». Вот Алена и пыталась как-то вернуть расположение мужчины. Но быстро поняла, что напрямую — никак…       Серега успокоился только тогда, когда все дети наелись и уже отвалились по разные стороны от костра. Сам математик пристроился на пне, на котором разместились все взрослые. Ребятня с полными животами была не очень-то активна. Они сидели, грелись, разговаривали и жарили хлеб. Вечерело. Яркие красные блики падали на листья, подчеркивая хрупкость кроны и ее чудесные витиеватые узоры высоко над головами собравшихся. Холодало, но тепло костра заставляло Соколова по-кошачьи жмуриться, вгрызаясь зубами в цельные куски хорошо прожаренного мяса.       — Эй! Кажется, настало время песен у костра. Или все уже умерли? — прозвучал вдруг зычный голос Славы, а затем послышались и его тяжелые шаги: пока все расслаблялись, мужчина успел сходить к своей палатке и принести гитару. Серега нехотя открыл один глаз и проследил за действиями мужчины. Со скепсисом. Морем скепсиса.       — Ну вот и пойте, Слава. У вас тут целый женский хор. И хор пятиклассников впридачу, — лениво улыбался Соколов.       Титов пожал плечами и сел туда, где было посвободнее и лучше слышно. В первых рядах тут же оказались Пашка и его друзья, и девчонки из того же класса. Кто-то из них занимался пением, состоял в школьном хоре и очень хотел что-нибудь исполнить, а кто-то — просто повиснуть на Славе с вопросами «А вы можете сыграть..?». Титов всех расставил по местам: сначала поем это, а потом Маша, потом то, что ты — как тебя? Костя? — хочешь. И так далее.       Слава оказался обладателем густого, глубокого баса, который отдавался у слушателей где-то на уровне диафрагмы трескучим теплом, как от жаровни. Сначала Титов один спел «Девушку по городу» Наутилуса, сразу вернув энергию лениво распластавшемуся вечеру. Заодно и женщины встрепенулись, услышав текст «про себя». Потом дети наконец выпросили у Славы то, что хотели; скоро едва ли не сет-лист сформировался. Все это время Серега сидел молча, но улыбался активности и живости окружения. Принимал его, но не вливался. Со временем к нему пристроилась Ирина, стараясь оживить и расшевелить застенчивого учителя. Но он долго не поддавался влиянию. А потом все сделала музыка. В гитарных переборах послышались минорные ноты, а Слава поднял голос чуть выше. Он за это время ушел глубоко в музыку, а музыка — глубоко в него: из души и сердца, подобно шампанскому, брызнули те чувства, которые в повседневности обычно скрывались за веселым нравом…       — Я стою в темном углу.       Я не знаю, что случилось со мной.       Так много мужчин.       И все хотят потанцевать с тобой, — чеканил Титов трепещущие слова, жмурясь. И вдруг Серега, неожиданно для себя, подхватил пение. Сначала неловко и сжато, словно сквозь зубы. Но потом он запел со всей широтой своей души. И, судя по голосистости, она была необъятной.       — Разреши мне проводить тебя домой.       Разреши мне посидеть с тобой на кухне.       Разреши мне заглянуть тебе в глаза.       Возьми меня с собой в этот рай, — тянул Серега, столь трогательно складывая брови в выражении тяжести на душе и горестности положения, что ему недурно было бы и поверить. Слава открыл глаза и впился в него взглядом. Голос Соколова лился в этой сухой и пыльной песне, подобно ключу родниковой воды. Его высокие ноты звали и умоляли, а Титов гудел внизу, давал им опору, выбивая напряженными пальцами всю жизнь из струн. Да так, что на последних аккордах одна вдруг лопнула, и воздух всецело наполнился «раем», который вытянул Серега.       — Разреши мне проводить тебя домой.       Разреши мне посидеть с тобой на кухне.       Разреши мне заглянуть тебе в глаза.       Возьми меня с собой в этот рай, — закончил Слава последним повтором припева, уже а капелла, почти речитативом, а учитель вторил ему прохладным эхом. Кончили… И в рядах замолчавших так крепко, что по завершении песни тишина показалась настоящим шумом в ушах, раздались аплодисменты. Сперва несмелые, а потом все более громкие. Титов опустил голову и не слушал, задумчиво наматывая на палец оборванный нейлон.       — Ну… вот как вышло, — Соколов смутился еще больше и ушел в себя, тут же отрицая всяческие похвалы. Он кивал, но реагировал холодно и отстраненно, словно все вышло не с ним. Долго еще его светлые глаза с капелькой неба изучали Славку, неожиданного друга.       Главные заводилы вечера сложили руки, и вскоре народ потянулся к палаткам. Да и дети стали уставать. Пашка крепко обнял отца на ночь и убежал с друзьями. В самый ответственный момент, правда, выяснилось, что ему не хватает спальника, и Соколов отдал свой. Математику предстояло спать вместе со старшим Титовым, а у того в собственном мешке места было столько, что полтора Славы помещалось. В самый раз, в общем. Так и решили поделиться.       Сам Слава, к слову, после песни отчего-то так и не отошел. Он быстро открестился от Алены, разморенной романтическими настроениями, и уполз в свою временную темную берлогу переодеваться, пока Серега обходит детей. Снял грязные джинсы и верхнюю кофту (внизу еще оставалась футболка), забился в угол и прикинулся мертвым. Соколов раздал всем команды и, когда дети угомонились, сам забрался внутрь. Разделся он быстро и сиганул в спальный мешок. Сначала не сразу понял, почему в нем же лежит еще тело. Но память от шока, благо, быстро отошла. Не хотел Соколов слыть маразматиком.       — Слушай, а тепло так, — сладко потянувшись, констатировал Серега, заползая в спальник и укрываясь по самый нос. Который, к слову, тоже немного подмерз. Ответом ему послужил сперва только тяжелый вздох. Но потом Титов, видно, решил оттаять и вернуть в авангард свое чувство юмора.       — Я уж думал, что первым делом ты начнешь вспоминать «голого мужика» и пытаться мерзнуть снаружи, — смешливо буркнул он. — В смысле, вы… То есть… — Слава крепко запнулся, а потом выдвинул прямой вопрос: — Можно я тебя вообще, просто Серегой называть буду? Вне рабочих моментов…       — Можно, — зевал учитель, заваливаясь на бок. Своим тощим задом он неплохо потеснил соседа. — Ну чего мне, ты ж меня трогать не будешь…       Объятья Морфея были уже совсем близко, когда Соколов это говорил.       Сереге снилась Алена. Девушка вкусно улыбалась и ластилась, а мужчина отвечал ей взаимностью. Он ее обнимал, зарывался носом в шею, целовал хрупкие плечи из плавных линий. В реальности же все было более прозаично. Соколов наяву под сладкие ноты повернулся к Титову. Во сне Алена обрела больше плоти, но пахла как-то… Как-то странно, резко для молодой девушки. Впрочем, ее тело показалось Сереге теплым, а сон становился все более реалистичным. И он улыбался. Потом учительница просила целовать ее, и репетитор утыкался своими губами в кожу, которая уже не казалась такой нежной, а на груди, на которую склонил буйну голову наш славный смелый рыцарь (а почему-то во сне Серега был именно в доспехах, которые больно терли в дивном месте с бугорчиком), росли волосы… Молодой человек насупился, даже брови поморщил, но продолжил исследовать тело юной красавицы и дальше. Во сне она вдруг завибрировала, как желе, когда только достаешь его из холодильника на тарелочке, — и как вырастет! Да выше самого математика и шире раза в два. Рыцарь-Серега испугался, вжал голову в латы и даже как-то попятился назад. Подсознание подсказывало, что это либо Дракониха, а он Осел, как в «Шреке». Либо Фиона. И… Осел. И неизвестно, что лучше, а что еще хуже. Тут распаленная ласками (коих в условии долгого воздержания оказалось больше нужного) Алена схватила рыцаря и зажала в каких-то стальных объятиях. Ее руки легли репетитору в неположенное место чуть пониже спины, а сам Серега был вжат в волосатую грудь. Да и все бы ничего, но в носу страшно щекотало от этого изобилия, а тело налилось свинцом и двигаться не хотело совсем. Девушка что-то приговаривала, а Соколов боялся, боялся, боялся…       Слава боялся, возможно, не меньше. Он прижимал к себе свою любовь — свою супругу, — которая страшно шипела, заставляя выбирать между ней и сыном. И Титов против воли почему-то шел к ней, и стискивал ее тело, чуть не врастая в него. И противиться не мог. Он чувствовал, как узкая рука оглаживает его пах, а вместо длинных ногтей на этой руке — лезвия, но возбуждение все равно нарастает. И если плотоядную женщину можно было назвать вампиршей, то у Славы уже имелся кол, который оставалось только вбить… Супруга укусила его пониже горла, вонзая вдруг острые, как у пираньи, зубы в кожу, а мужчина все думал о Пашке, но чем дальше — тем туманнее и бледнее становились мысли. Он навалился на желанное, ни на черточку не забытое тело, впиваясь пальцами в бедро и залезая под юбку. А взведенный прямо и вверх член так приятно жался в теплый живот, что дыхание сбивалось, и даже тихие, жалобные стоны порой рвались из груди.       — Пожалуйста, не уходи больше, — шептал Слава во сне, а наяву — только «пожалуйста» и потом что-то невнятное, разжеванное ватными губами.       У Сереги в голове творилось что-то несусветное. Бедное подсознание молилось и плакало от счастья, что оставалось за кадром абсурда. А Соколова все мяла, жала, трепала Алена, словно игрушку. Каким-то мягким мишкой он себя почувствовал для жестокой девочки! А тут еще вышло вот что… Серега и не заметил, как оказался почти что нагой, лишь в своей футболке и трусах, в которых и лег-то смотреть этот проклятый сон. А вот у Алены к его животу прижималось что-то, мягко говоря, крайне необычное для физиологии девушки… Подсознание математика, пискнув, перебрало всю картотеку просмотренного порно (учителя тоже люди, да-да) и не нашло там ничего с трансами или даже извращенным аниме, нет. Но видел Серега во сне не что иное, как хуй во всей его прелести и красоте. Он гордо вздымался над учителем и, казалось, стал выше репетитора, и вдруг…       Серега очнулся. Его из сна что-то вытолкнуло, да с такой силой, что он сначала прижался к чему-то теплому и просто притих. А потом осознал, что это самое теплое его само прижимает со всех возможных сторон и во всех возможных местах.       — Славка! Ты что творишь?! — взбрыкнул математик и опасно дернул острыми коленками. Слава резко втянул воздух, замычал и открыл глаза. Быстро поняв, что его сон опасно выпирал в реальности, мужчина отпрянул от своего соседа.       — Черт… Серега… Это не я… Прости, сон такой дурной…       — И не я… — Серега тоже опасливо отодвинулся подальше, растекаясь по противоположной стенке спальника. Он был даже рад, что видит перед собой Славку. А не Алену… Неловкая пауза повисла между ними. Соколов жал бедра и ерзал, не в силах справляться с возбуждением. Но и выказывать его было страшно.       — Ты чего? — спросил Титов, который наоборот, лежал совершенно неподвижно и пытался думать о чем-то отвлеченном, надеясь, что это поможет вернуться в форму. — Тебе… тоже что-то такое снилось, да?       — Алена… — Серега скривился, но собеседник в темноте этого не увидел. Вокруг слышны были только звуки природы, хотя палатки между собой стояли очень близко. — Она была с волосатой грудью и щекотала мне ею нос. А потом… А потом… — Серега шептал так, словно сейчас ему десять лет и он расскажет другу, что показывал в женском туалете «писюн».       — Бля… Прости… — в шепоте Славы послышался подавляемый нервный смех. — Но вообще-то МОЯ грудь не такая волосатая… И я в футболке. Так что это ты фантазируешь… — Он помолчал, а после хихикнул заметнее. — Кто из нас извращенец еще.       — Ты дурак, что ли? — громче зашептал Серега, но осекся. — Я вообще бабу с хуем видел. Большим! Выше меня! Господи, спасибо, что я проснулся…       — Соколов, я знал, что ты просто валишь с больной головы на здоровую!.. Потому что мне-то снилась просто моя…       Слава примолк и вздохнул. Шутки шутками, ситуация была абсурдная, но увы, эта смелая эротическая фантазия, вызванная минутной слабостью вечером, все еще была непобедима. Ладонь под спальником невольно потянулась к паху, зажимая и стараясь унять надоедливую боль.       — Серег… Скажи, у тебя до сих пор стоит?       — Стоит… — послышался грустный вздох.       — Давай… подрочим. В смысле, не друг другу, а просто… Я не знаю, как с этим спать, и отвлечься тоже не выходит… Просто если мы вдвоем — я себя хоть не таким конченым чувствовать буду…       — Конченым? Это ты мне после гиганта-Алены с… с этим говоришь, да? — Серега фыркнул, но примолк. Задумался, глубоко так. — Ну, это не редкость среди мужиков. Точнее, как, бывает… Наверное. Все, давай без мыслей просто дрочим и все! — решительно сказал математик и взялся за место средоточия с уверенностью. То же, немного помедлив, с горестным вздохом сделал и Слава. У Титова шло лучше. Покопавшись внизу, он удобно лег на спину и закрыл глаза. Стал представлять то, на чем кончился сон — вот жена, она кусает его в шею, а рука… нет, не когтистая — просто рука забирается в штаны и берет его плоть. Слава приспустил трусы, стал легко ладонью ласкать себя. Но женщина в воображении была агрессивная и враждебная — она бросила сына и не хотела, чтобы у того был отец. Она обрастала шипами и выпускала раздвоенный язык… А Титов не хотел продолжения сна. Но на фоне вдруг промелькнуло воспоминание прошедшего дня: Серега, который Пашку спас и обогрел.       «Была бы такой Оля», — думал мужчина, и образ в голове размылся, но стал ласковее… Еще Алена тоже стучалась где-то у виска — привлекательная и миниатюрная, но теперь почему-то тоже с волосатой грудью. Глупо было, мешали мысли, и Слава решил от них просто уйти. Прислушался к рваному сопению рядом.       А у Сереги ничего отчаянно не получалось. Возбуждение было вызвано скорее близостью, чем эротической фантазией. Алена теперь в его мыслях была страшным великаном с угрожающим… копьем. И как-то все не клеилось. Он хотел наслушаться чужого удовольствия, но стыдной и дурной показалась затея. Тогда Серега просто принялся сам себя наглаживать. Он представлял девушку. Красивую, умную, маленькую. Стандартизированную мечту, в общем… Но в мысли упрямо лез высокий рост, чужой мужской запах и обволакивающее тепло. Серега даже краешком ума, вот самым-самым дальним задумался, что ему так удобно лежать было в чужих объятиях. Словно он подобран, как пазл. Вот прямо каждый паз подходит и по размеру. Но тут же выбросил дурные мысли, решив, что просто маловато близости. Серега вздохнул уже теперь жалобно и зло, осознавая, что возбуждение не приятное. А болит. Зато Славе было приятно. Он по-другому думал. Это место и время приняло его, и ни мозг, ни тело не сопротивлялись, и в паху сладко стреляло уже, а рука двигалась все быстрее, пропуская в кольцо пальцев влажную головку.       — Ну чего ты затих?.. — со слышимой улыбкой спросил Титов, шумно выдыхая и чуть не постанывая. — Я мешаю, да? Ну расслабься, подумай получше… Глаза закрой, представь, что ты с той, кого хочешь…       — Да уже пробовал. Дрочить-то меня не учи, блин, — отозвался Серега, аккуратно себя поглаживая. Но его организм на слова Славы отозвался благосклонно, и в паху приятно екнуло. А хозяин у руля несколько испугался таких инсинуаций. — Не мешаешь, продолжай…       Слава коротко хмыкнул себе под нос. А потом вдруг двинулся, в тишине послышалось резкое жужжание молнии, и верхняя часть спального мешка откинулась, обнажая обоих мужчин. Титов спокойно пояснил:       — Чтобы не запачкать.       Даже в темноте ощущалось, как его мягкий, горячий взгляд пробежался по телу Соколова. В эту минуту фактурная, жилистая рука замерла, напуганно прикрывая промежность, а Слава продолжал как ни в чем не бывало, со вкусом сминая свой член у основания и одновременно с этим по кругу натирая головку. Теперь, когда звуки не тонули в глубине спальника, в уши настойчиво лезло хлюпанье липкого сока и глухое трение кожи о кожу. Еще шорох одежды — Титов задирал футболку себе до груди… Встреча с прохладным воздухом и привычные ласки встряхнули его, заставили задрожать и выгнуться, простонать сквозь сжатые губы. Серега притих. Он слушал во все уши. И сам не заметил, как помалу болезненность ушла и налитость плоти начала приносить удовольствие. В голове, конечно, бился вопрос: «Что?! Ты собираешься делать это рядом с товарищем своим, который тоже это делает?». Но математик доводы разума впервые за последние несколько лет не слушал просто. Он внимал чужому стону, и в паху сладко тянуло, сбивалось дыхание. Даже эти влажные пошлые звуки вновь, как сегодня под гитару, зазвучали в аккомпанемент Славкиным. Но сам учитель молчал… Он не проронил ни звука даже тогда, когда спазмом от удовольствия скрутило низ живота. Серега приподнялся, чуть не сел. Видно, был чувствительным, но… молчал. Он улегся удобнее, движения становились все более резкими. Видно, хотел бы уже побыстрее со всем этим покончить. Но возбуждение лишь глухо стучалось о стенки тела, шалило, но никак не желало возыметь логичное и невероятно приятное завершение. И тут вдруг что-то странное случилось. Славка не выдержал, сорвался. Не с грани оргазма, нет… Он как чувствовал чужую остановку. Эта эмпатия, установившаяся при спонтанной интимной связи, заставляла разделять и дискомфорт соседа, и удовольствие. Титов ощутил извне первое и хотел поделиться вторым. А потому вдруг резко, круто и, главное, без всякого предупреждения перевалился полубоком к Сереге и оказался близко-близко, почти вплотную к нему, а большая горячая рука столкнула чужие и…       Слава задохнулся, ощутив Серегино естество в своей ладони. Странно это было, странно — но очень чувственно и приятно. Перед глазами поплыл красный туман и белые звезды, а чтобы не стонать громче, мужчина ткнулся лицом учителю в плечо, нанося истому на тело Соколова такими же густыми и плавными мазками, как на свое. Он дрочил обеими руками в одном темпе, синхронно, невольно подергиваясь и подгибая колени.       — Серег… — сдавленно вырвалось во тьму палатки, и пальцы заскользили по чувствительной плоти в одинаковой спешке, ощутимо задевая уздечку и края тонкой щелки на вершине…       Хорошо, что не видел лица перепуганного Сереги Слава. Он не ожидал такого развития событий, замер даже. Вцепился только руками в спальник и лежал. Но оттаял еще быстрее, чем заледенел от испуга. Так быстро, что в этой стремительности не удержал своего робкого стона да и не заметил, как хитро подкралась разрядка. Незаметные, притихшие на миг чувства вдруг разом взорвались и преумножились во сто крат. Серега заметался, стиснул зубы. Ощущение было на грани болезненного. Так приятно и долго оно ожидалось, что вдруг само тело и все мышцы в нем испугались и застыли в спазме. Семени было немного, вышло оно тугими густыми каплями. А сам Соколов в минутную слабость нежно прижался к Славе, словно искал защиты от собственного наслаждения и последующих за ним мыслей. Он дрожал, оргазм отпускал медленно и поэтапно. Дрожал и вжимался в могучее тело. Титов кончил мигом позднее, ослабил хватку, чтобы не усугублять свое блаженство. Первые секунды он содрогался весь, словно выталкивая застоявшееся напряжение из каждой клетки, а потом обмяк. Подсознательно предчувствуя неладное, руку от Сереги он убрал сразу, как вновь обрел способность мыслить, хотя сам не отстранился. Только выдохнул как-то глубоко, провел ладонью по бедру и потянулся искать сумку и какой-нибудь платок в ней…