В темноте...

Рин - Ребята, я дома! Скрипнула входная дверь, и в коридоре раздался нечеткий стук каблуков. Это мама пришла, снимает плащ. Слышу, как брат скрипит зубами и захлопывает книгу, которую читал мне. Жаль. - Рин? Рин, ты спишь? – тихо шепчет, наклоняясь ближе ко мне. Я не реагирую, старательно делая вид, что сплю. Я часто так делаю, чтобы услышать, как он будет говорить, что любит меня, будет всегда со мной; что дороже меня у него нет и быть не может. Иногда он просит прощенья, но тогда я начинаю ворочаться, и брат тут же замолкает, боясь меня разбудить. Он легонько щелкает меня по носу – «не притворяйся». Все же я не такой уж и хороший лгун; по крайней мере, Кайену я стараюсь не врать, просто не договариваю некоторые моменты, ну или притворяюсь спящим. Я не шевелюсь. Брат гладит меня по волосам и тихонько мурлыкает какую-то песенку. Именно мурлыкает – у него низкий голос, слегка хриплый, как будто он курит; но он не курит, и мне греет сердце мысль, что он бросил курить по моей просьбе, ведь я не люблю резкие запахи. - Рин, я люблю тебя, - он целует меня в лоб. Кровать чуть скрипит, и матрас слегка поднимается – Кайен осторожно слез, стараясь не потревожить меня. Слышу, как он нацепляет тапки, отходит на пару шагов и вновь возвращается к кровати. Как будто вижу, как он склоняется над кроватью и смотрит на меня: как раз туда, где под повязкой глаза. Он снова касается моих волос, ласково поглаживая, отчего я не могу сдержать легкую улыбку и подставляюсь под его руку. Чувствую, как он усмехается; Кайен снова щелкает меня по носу – на этот раз почти не ощутимо, не щелкает даже, а просто касается. Не поверил, но игру решает поддержать, так тоже частенько бывает. Но иногда, чтобы вывести меня на чистую воду, он садится на край кровати и начинает читать дальше так тихо, что чаще всего я не выдерживаю и прошу читать громче. Он тогда смеется, еле сдерживая смешки, читает мне лекцию о том, как нехорошо обманывать брата, а потом продолжает читать. Сейчас же он осторожно, чтобы не вырвать мне волосы на затылке, развязывает съехавшую на бок повязку. Наклоняется так низко, что его волосы касаются моего лица, и целует поочередно закрытые глаза; нежно, осторожно. Хочется обнять его, притянуть назад в постель, чтобы он не уходил, чтобы остался со мной на ночь, как раньше; мы раньше часто ночевали в одной кровати, особенно первое время после выписки из больницы. - Я люблю тебя, - снова шепчет он, а потом распрямляется и отходит от меня. Несколько секунд Кайен просто стоит, не шевелясь, а потом разворачивается и, стараясь не шаркать тапками, выходит из комнаты, закрыв за собой дверь. Но я все равно слышу, как дальше он зашаркал в направлении кухни. Лучше бы он не ходил туда – там же мама, она опять скажет что-нибудь неприятное, от чего брат потом плохо спать будет. Провожу рукой по одеялу – там, где он сидел, оно еще теплое. Хочется поскорее уснуть, чтобы завтра он снова пришел меня будить, мы вместе читали; а потом Кайен сядет готовиться к экзамену, последнему в этой сессии, а я буду сидеть в его комнате, слушая как он вслух заучивает бесконечный список дат и соответствующих им событий, иногда отвлекаясь и рассказывая мне интересные моменты из истории. Я уже почти уснул, когда услышал голос матери с кухни. Она опять кричит на него. Сколько же можно? Десять лет она его обвиняет. Десять лет она его ненавидит за это. Десять лет я ненавижу маму за то, что она мучает брата. Нет, я, конечно, люблю ее, но брат… Тихо встаю, свою комнату я «вижу» хорошо, мне надо здесь на ощупь продвигаться к двери. Иду в коридор – здесь уже приходится осторожничать, вдруг, что на полу лежит, кто-то что-то уронил или вообще кот спит. Комната брата рядом с моей, далеко идти не надо. Дверь как всегда чуть приоткрыта – брат ее никогда не запирает – я проскальзываю внутрь, даже не задев ее. Его комнату я знаю как свою, здесь я провожу очень много времени; Кайен иногда смеется, говоря, что мне пора уже к нему переехать, чтоб проще было. Сажусь на кровать и жду брата. Совсем скоро он, не смея сказать матери ни слова в свое оправдание, придет сюда. Долго будет сидеть на краешке кровати, молча и почти не дыша, лишь изредка – когда заканчивается воздух – судорожно глотая воздух. А потом, под утро уже, неимоверно устав, он ляжет, не раздеваясь, в кровать и, накрывшись с головой – как ребенок – одеялом, уснет; Кайен будет ворочаться, что-то несвязно повторять, протягивать ко мне руки и просить прощенья. И я буду прижимать его к себе, гладя по волосам, по лицу, шептать, что люблю его и не виню ни за что. А наутро мне не хватит смелости повторить ему это вслух, когда он сможет меня услышать. Мама все еще что-то кричит. Голоса брата в ответ на ее обвинения я не слышу, и я сжимаю кулаки, успокаивая себя, чтобы не выйти и самому на нее не накричать. Но я продолжаю сидеть, терпеливо дожидаясь брата и надеясь, что смогу сказать все, что думаю; но я боюсь, что если скажу, что помню все события того дня, ему станет еще хуже. *** Кайен зашел в кухню, когда мать уже грела в микроволновке ужин. Он набрал воды в чайник, включил его и сел за стол, не смотря на мать и не говоря ей ни слова. - Как Рин? – вместо «здравствуй» говорит женщина, не оборачиваясь, продолжая гипнотизировать крутящуюся в микроволновке тарелку. - Спит, - коротко бросает Кайен, так же, не смотря на мать. Женщина недовольно морщится, украдкой оборачиваясь, чтобы посмотреть на сына. Она до сих пор не может простить его за слепоту младшего сына, но все равно безумно любит. После трагедии мальчик закрылся, перестав без необходимости разговаривать с родителями, и обеспокоенная мать срывалась на нем, обвиняя и ненавидя тогда еще совсем ребенка. - Что вы делали днем? – ничего не значащий вопрос, лишь бы разрушить эту угнетающую тишину. Кайен молчит – смысла нет отвечать на очевидный вопрос. Каждый день сценарий не менялся, сейчас каникулы и они больше времени провели вместе, в семестре они меньше общались из-за загруженности старшего на занятиях, да младший занимался на дому с преподавателем. Да и разговаривать с матерью он сейчас просто не хочет. Она все сказала еще тогда – ровно десять лет назад. И с тех пор, ежедневно, он думал о том, как в один день потерял любовь матери, доверие отца и зрение брата. - Отвечай, когда я тебя спрашиваю! – прошипела мать под закипающий чайник; Кайен даже не сразу ее услышал. - Как обычно, - он пожал плечами, заваривая чай. Женщине игнорирование собственной персоны не понравилось. Вскочив на ноги, она замахнулась, и уже было дала пощечину сыну, но, посмотрев в лицо, передумала, опуская занесенную руку. Мать не видела сейчас в нем своего сына – двадцатилетнего студента юрфака, высокого голубоглазого блондина с очаровательной улыбкой. Так похожего на младшего брата по внешности и характером. Сейчас это был угнетенный жизненным опытом старик с потерянным взглядом и синяками под глазами. Он вызывал у женщины чувство жалости и чувство вины одновременно. Чувство вины за те неосторожные слова, которые она сказала тогда в больнице десятилетнему Кайену когда доктор сказал, что Рин ослеп. После трагедии он долго улыбался только брату, но даже сейчас он не улыбался родной матери, только Рину. Эта мысль вызвала злость. Как же – Рин предпочитал общество брата, любил его, восхищался им. Мать не раз ловила себя на мысли рассказать все Рину – причину по которой тот лишился зрения, почему брат так к нему привязан, но отец мальчиков не позволил этого сделать, по его словам младшему будет еще хуже от этого. То, что мальчик помнил свое падение, в голову не приходило никому, а сам он не рассказывал. Отец же, видя отношения братьев, строго-настрого запретил что-либо рассказывать. В какой-то степени женщина понимала, что просто ревнует младшего сына к старшему, но перестать срываться на Кайене не могла. Ей очень не нравилось отношение Рина к нему, его полное доверие брату. И ее просто выводило из себя, что младший почти никому не позволял к себе прикасаться – только брату и, иногда, врачам. Еще в первые месяцы своей слепоты, стоило взять его на руки, как ребенок начинал извиваться, пытаясь вырваться, плакать и звать братика. Для матери это было шоком. Пока мать копалась в себе, Кайен допил чай, и собрался уже было отправиться спать, но тут женщину прорвало. Она схватила юношу за локоть, дернув на себя. - Перестань прибедняться! Ты сам виноват в том, что тебе теперь приходится с ним сидеть! Парень от такого заявления даже опешил. С чего мать так завелась, он не понимал, вроде и не сказал ничего. Он ни разу не сказал, что сидеть и обучать брата ему в тягость, он не считало это наказанием, скорее обязанностью по отношению к любимому во всех смыслах брату. И слова матери ввели его в ступор. Женщина же не увидела шока на лице сына, ей необходимо было выпустить пар. А Кайен ни разу не сказал ни слова против ее обвинений, он, правда, считал себя виноватым; он просто любил брата. - Ты виноват! – она уже кричала, обвиняя сына в чем можно и в чем нельзя. – Ты просто ему завидовал и решил избавиться! Теперь была очередь замахиваться Кайена. Такого дикого взгляда мать не видела никогда – это был страшный взгляд, как будто он реально мог ее ударить или даже убить. Он не сделал ни того, ни другого. Вырвав руку, он, глядя в глаза матери, прошипел: - Не смей сравнивать меня с собой. И вышел из кухни, оставив испуганную женщину в одиночестве хвататься за сердце. *** Рин Вот скрипит дверь, которую я все же закрыл, и брат заходит в комнату. Щелкает выключатель, и брат тут же кидается ко мне: - Что-то случилось? – он плюхается передо мной на колени, обнимая за талию. - Ты каждый раз так спрашиваешь, - я тоже обнимаю его, одной рукой за шею, а второй, наклоняясь, цепляясь за спину, - случилось бы – я бы закричал, мы же договаривались. Брат молчит, а я только глажу его по волосам и спине, боясь лишним движением или словом нарушить эту идиллию. Мы часто так сидим, обнявшись и думая каждый о своем. Когда ему это надоедает, он чуть отстраняется, а затем снова прижимается, упираясь острым подбородком мне в грудь. Смотрит на меня. Так он тоже часто делает; рассматривает меня, убирая с лица длиннющую челку и снимая повязку, рассказывая, какой я красивый. Я в ответ только улыбаюсь, продолжая перебирать пальцами его волосы. - Что? – шепотом интересуюсь я, легко улыбаясь. Чуть наклоняю лицо вниз, как будто хочу на него посмотреть. Он отводит мои волосы в сторону, проводит пальцами по закрытым глазам, слегка массирует виски, зарывается пальцами в волосы на затылке. Массирует затылок, заставляя мурашки разбегаться по всей спине, а меня блаженно улыбаться. И снова проводит кончиками пальцев по векам. - Открой глаза, - шепчет он чуть слышно. Он не убрал руки от моего лица – ресницами я задел его ладони. Для меня ничего не изменилось, а вот Кайен, резко вдохнув, затаил дыхание. Протягиваю руки к его лицу – и стираю с ресниц непролитые слезы. Он закрывает свои глаза и ластится к моей руке. Не могу удержаться. Чтобы в очередной раз не провести рукой по его лицу, снова изучить каждую черточку. Наклоняюсь и легонько целую в переносицу. - Дыши. Он резко распахивает глаза, мазнув длиннющими ресницами мне по губам. А потом тихо смеется, крепче меня обнимая. - Давай спать, а? - Чур, я с тобой! – на всякий случай уточняю, хмуря брови, надеюсь, это смотрится нормально. Видимо нормально, раз Кайен снова смеется и легко целует меня в нос. - Конечно со мной. Ложись. Он отходит от кровати – должно быть, выключить свет. Снова щелкает выключатель и через секунду кровать рядом со мной прогибается под весом братика. Он выдергивает из-под меня покрывало, отбирает одеяло, в которое я вцепился, и, обнимая, накрывает им. Я прижимаюсь к брату, крепко обнимая его. - Спокойной ночи, - в который раз за сегодня он целует меня в нос, поправляя одеяло. - Спокойной, братик. Он заснул быстро. Во сне он не улыбается – я чувствую это, продолжая пальцами касаться его лица, гладя напряженный лоб и щеки. Ему снится что-то плохое, раз он беспокойно хмурится и кусает губы. Что именно снится я не знаю, но прижимаю сильнее, стараясь успокоить. В какой-то момент он дергается особенно сильно, прижимается ко мне как ребенок, и почти успокаивается, продолжая лишь шептать: - Прости меня… Рин, прости… Снова ему снится этот день. Снова он проживает эти ужасные для него минуты. Как же хочется рассказать Кайену, что я помню все, что не виню его ни в чем. Но я каждый раз боюсь. А вдруг он обозлится на меня за то, что заставлял его просто так страдать все эти десять лет? Вдруг он бросит меня? Я же этого просто не перенесу. Я никогда не задумывался о том, будет ли у меня нормальная семья? А Кайен? Он ведь когда-нибудь женится и уедет из дома, а я останусь один. Вот тогда я и расскажу ему, но не сейчас. Все-таки я хочу как можно дальше оттянуть этот день, когда брат решит создать собственную семью. Нет, я желаю ему счастья, безусловно, но мне не хочется, чтобы он забывал меня. Поймав себя на мысли, что уже придумал множество причин, по которым брату жениться никак нельзя, я даже расстроился. Спать надо, а я тут планы на будущее строю. На будущее вместе с ним. Кайен снова шевелится, еще крепче обнимая меня. Сейчас он беспокоен, хмур, а днем будет улыбаться, пытаться меня развеселить. Оденет беззаботную маску, лишь бы меня не расстраивать. Дурак. Я же не слепой. Ну, не совсем слепой, я чувствую как он страдает. И дело не только в судорожных вздохах, когда речь заходит о моей слепоте, или следах зубов на его ладонях. Я чувствую его в буквальном смысле этого слова. Я вижу его. Во всех смыслах, кроме прямого. Но меня это не сильно расстраивает. Щелкаю его по носу – так же как и он меня совсем недавно. Не притворяйся…