20 метров над уровнем неба

Самой холодной зимой я узнал, что внутри меня непобедимое лето. © Альберт Камю «Записные книжки»

Дорогу до Круга Логана Эмма помнила смутно. Она, кажется, видела пёструю толпу, обтекающую процессию цирковых артистов со всех сторон, видела вспышки фотокамер, крики, улюлюканья, попеременные аплодисменты… А в её висках набатом бил её голос. Она заговорила с ней. Сама заговорила, первая. Уже во второй раз! .. Эмма споткнулась, больно запнувшись мизинцем об бордюр. «Конечно, она сама заговорила с тобой, дурья ты башка! Ты же чуть своей булавой не рассекла ей голову! ..» И Эмма, тихонько улыбаясь самой себе, крутила сальто, колесо, кланялась публике, а в голове её всё ещё звучал это ласковый голос с хрипотцой. Она назвала её своим ангелом, и в её глубоких карих глазах с поволокой Эмма не видела насмешки. В прочем, насмешка, разумеется, была, но совсем иная, нежели обычно. Это скорее походило на дружеское подтрунивание, вопреки ожиданиям Свон, что Злая Королева сожжёт её заживо. Когда цирковые дошли до Круга Логана, время уже давно перевалило за полдень. Солнце было высоко, так что артисты работали, что называется, в поте лица. Перед началом представления процессия укрылась в небольшом сквере, чтобы перевести дух. Соскочивший с Муската Грэм поил коней, Реджина осталась в седле. Она знала: стоит ей только слезть с лошади, она упадёт замертво, потому что ноги в стременах ощутимо затекли. Брюнетка вяло наблюдала, как артисты приводят себя в порядок: Сидни и Тина сидели на краю фургона, свесив ноги вниз, и шушукались между собой; Кэтрин, которая уже помирилась с Джонсом, поправляла ему потёкший от пота и солнца грим; Мери-Маргарет, сняв с мужа клоунский колпак, наливала в замысловатое приспособление на его затылке воду из бутылки для «слёз», в то время, как её муж жевал зубами бычок сигареты, слегка похлопывая ладонями по коленям… Эмма, этот белокурый ангел, стояла чуть поодаль, о чём-то разговаривая с Руби. Она была спиной к Реджине, и брюнетка могла наблюдать, как она едва уловимо поводит затёкшими плечами. Миллс догадалась: вероятно, белоснежные крылья, прикреплённые к её спине, давили на плечи, причиняя дискомфорт. Босые ноги блондинки, все в пыли, мягко покачивались в такт её движению. «Неужели ей не больно? ..» — подумала про себя Реджина. — «С самого утра босиком: наверное, уже кожу содрала…» Но Свон, вопреки её ожиданиям, похоже, совсем не обращала внимания на то, что была без обуви. Она легко и грациозно, словно бабочка, перемещалась по асфальту, легко отталкиваясь босыми пятками от грубой поверхности. Эмма, слегка облокотившись на фургон Сидни, смотрела на выступление супруг Бланшар. Клоуны, разумеется, были любимейшими артистами публики на «проходках», она уже поняла это. Толпа громко хохотала над Дэвидом, когда мужчина в очередной раз «зарыдал» после неудавшегося фокуса, который, разумеется, был заранее спланирован. Эмма захихикала в кулак, узрев то, что произошло следом. В первом ряду, слева, стояла строгого вида женщина. На руках она держала белобрысого малыша, справа — за руку темноволосого мальчика чуть старше возрастом. Свон тут же признала в детях сыновей Бланшаров, которые, очевидно, со своей бабушкой пришли посмотреть на выступление родителей. Дэвид, наткнувшись взглядом на своего младшего сына, тут же подошёл к нему и начал кривляться, показывая смешные рожи. Толпа радостно загомонила, поддерживая его. Двухлетний Джаред, сидя на бедре бабушки, широко распахнул глаза, разумеется, не узнав отца. Он, запрокинув голову вверх, открыл рот, а затем зарыдал так громко, что почти переорал гомон собравшихся зрителей. Восьмилетний Майкл, стоявший сбоку, разумеется, узнал своих родителей, в отличие от родственника, и теперь похихикивал в кулак над младшим братишкой. Дэвид, ничуть не растерявшись от того, что сын его не узнал, осторожно сделал шаг назад, а затем немного виновато улыбнулся Мери-Маргарет, что развлекала толпу чуть поодаль. Женщина, державшая на руках его сына, мягко улыбнулась, а затем покачала головой, сказав: — Дал же Бог зятя, — мягко укорила она, и Дэвид, разведя руки в стороны, низко поклонился, воровато усмехнувшись. А потом выступала Руби, намеренно сократив свою программу на две минуты — она была напряжена до нельзя, следя за тем, чтобы дети не кормили собак чем попало. Потом выступили Эмма с Киллианом, затем Мадам с Грэмом… Свон запомнила этот потрясающий день, как что-то невероятное; как день, в корне изменивший её отношение ко многим артистам труппы. Пусть иногда они были весьма молчаливы и даже неприступны, но там, на улицах Филадельфии, они вместе делали своё дело, превращаясь в немного чокнутую семейку бродячего цирка. И Эмму переполняло чувство единения с этими людьми, ей казалось, что она чувствует, как врастает в коллектив с корнями; она была там, вместе с ними, как равная. Эмма помнила, как, собираясь уже вернуться обратно в цирк, она, ведомая твёрдой рукой Киллиана, забежала в придорожную кофейню к дикому ажиотажу и удивлению посетителей кафе. Киллиан, сверкая своими четырехконечными звёздами на щеках, тут же попрыгал к кассе: он всё никак не мог избавиться от этой чудовищной походки придворного шута, звеня бубенчиками на ботинках и кривя ноги, что выглядели довольно смешно в чёрно-фиолетовом обтянутом трико. — Два эспрессо, свет очей моих, — нагло попросил он девушку на кассе, играя бровями. А затем, когда кофе был готов, протянул оба стаканчика Эмме, и, легко оттолкнувшись ногами от земли, встал на руки, сделав к одобряющим аплодисментам публики круг почёта по кофейне. — Маленькая шутка придворного шута достаточно занимательна, чтобы Вы не взяли денег за кофе? — нагло спросил он, вернув своё тело на ноги. Кассирша лишь засмеялась, захлопав в ладоши, и Джонс, обрадовавшись, что не пришлось платить за кофе, вытолкал Эмму из кофейни, чтобы догнать процессию цирковых, которая уже возвращалась домой. И это было жутко похоже на то, что обычно делала Эмма, когда приезжала с Кристофером в очередной город на окраине штата… Поздним вечером того же дня Реджина сидела на кухне у себя дома. Она, поставив пятку на стул рядом с собой, осторожно втирала мазь от ушибов в свою щиколотку: туго затянутые краги, обутые поверх сапог сегодня утром, оставили красные полосы на её ногах. Брюнетка слегка морщилась, кончиками пальцев массируя пострадавшие лодыжки. Она не могла перестать думать о белокуром ангеле, который сегодня так заливисто смеялся в толпе бывалых артистов «золотой» труппы. Она старалась заглушить эмоции в своём сердце, старалась глубже загнать мысли, которые не должны, определённо не должны посещать её бедовую голову… Но наваждение, нашедшее на неё сегодня утром, всё не отпускало. Она думала о том, какие у неё потрясающе глаза, сколько в них всего, что она хотела бы раскрыть для себя, узнать. Привычка ходить босиком — это тоже было весьма интересным и странным. И Реджине казалось, что в крупных кольцах её белокурых волос витает свобода, переплетаясь с золотистыми прядями чистейшим удовольствием и запахом встречного ветра, бьющего в лицо. И лебединая шея с молочной кожей, и такая подходящая ей фамилия. И красивые длинные ноги, которые сегодня совсем не скрывала короткая белоснежная юбочка платья; и тонкие запястья, которые, казалось, можно было сломать одним дыханием; и чистота и невинность этой совсем ещё юной девочки, которая так отчаянно боролась за право быть особенной… Это было ей не нужно, по мнению Реджины. Она и так была особенной. Она отличалась от всех, кого когда-либо видела Миллс, и этот факт был неоспорим. Он отличалась всем: и тем, как смотрела, и тем, как вела себя, и тем, как дышала… Она была особенной. Маленьким ангелом, спустившимся с небес, чтобы указать путь ей, суровой Мадам, заблудившейся во тьме своего сердца много лет назад. Реджина неторопливо закрыла тюбик с мазью, с лёгким вздохом боли вставая на ослабевшие ноги. Она еле сумела заставить себя дотащить своё тело до спальни, где уже спал Робин. Муж, к счастью брюнетки, сегодня был необычайно тих и спокоен. Он почти не отреагировал на то, что Реджина пришла домой даже позже обычного и, разумеется, как всегда, не успела приготовить ужин. Брюнетка, осторожно приоткрыв дверь, вошла в спальню. Скинула с плеч лёгкий халат, оставаясь в ночнушке. Осторожно опустилась на постельное бельё, сетуя на себя за то, что целый день не вылезала из седла. Колени и бёдра нещадно ломило с непривычки, заставляя её чувствовать себя до омерзения неуклюжей и разбитой. — Боже, я даже ноги соединить не могу, — едва слышно выдохнула она в тишину сумрака спальни, устало вздохнув. — Ну, это же хорошо, — неожиданно отозвался Локсли, поворачиваясь на кровати лицом к ней. А затем он накрыл её тело своим, и Реджина смотрела в потолок, иногда прикрывая глаза. Она чувствовала, как он двигался в ней, причиняя боль тем, что сильнее раздвигал ладонями её и так пострадавшие сегодня бёдра. Её ресницы едва задрожали, когда она поняла, как нестерпимо устала за сегодняшний день. Весь этот чёртов день, с самого утра, она заставляла себя не думать, не чувствовать, загонять свои мысли и желания вглубь, туда, где никто не мог их увидеть. И плотина дала трещину. Почему именно сейчас, когда её муж двигался в ней, она не знала. Интермедия вторая, «Мама не узнает»

США, Пенсильвания, Филадельфия, Грейс Ферри, Дикинсон-стрит, 28

Реджина, мягко нежась в лучах утреннего солнца, лежала на белых простынях. Она проснулась буквально пару секунд назад, потому первой увидела восходящее солнце. Холодный рассвет, будто помогая пережить вчерашний день, искупал её в лёгкой весенней изморози. — Какие длинные, — прошептал голос над её ухом, и Миллс широко улыбнулась, почувствовав, как прядь её длинных кудрявых иссиня-чёрных волос оттянули вверх, а затем накрутили на палец. — Завтра состригу, — шёпотом ответила она, поворачиваясь на кровати, чтобы обнять свою девушку, смешливую шатенку, зелёные глаза которой весело поблёскивали из-за чересчур длинной чёлки. — С ума сошла?! — возмутилась девушка, мягко пихнув её в плечо. — Не стриги. Мне нравится, когда у тебя длинные волосы. — Я знаю, что тебе нравится, любимая, но это не очень удобно, — едва сморщила нос Миллс. – Я, когда переворачиваюсь в седле, всё время боюсь, что прижму рукой косу и просто заживо сниму с себя скальп, — хихикнула девушка, ближе прижимаясь к оголённой груди любовницы. Тёплое тело, гладкая кожа; она чувствовала её твёрдые от утренней прохлады соски на своей груди и мягкий живот, слегка задевающий её пресс… — Ты пригласишь меня на своё выступление? — чуть вздёрнув бровь, спросила шатенка. — Я хочу посмотреть. — Конечно, родная, — улыбнулась Реджина. — Я посажу тебя прямо в первый ряд. — О, нет! — распахнула глаза зеленоглазая. — Не надо в первый! Мне будет нестерпимо жутко, если твоя роскошная грива пронесётся прямо перед моим лицом со скоростью сталкера. — Боже, Элис! .. — захихикала брюнетка, слегка запрокидывая голову. — Во-первых, Мускат развивает не такую уж и большую скорость, во-вторых, поверь, это абсолютно безопасно. — Да, конечно, знаю я, как это безопасно, — подтверждая свои слова действием, Элис наклонилась ближе, ласково целуя брюнетку в едва заживший тонкий шрам над верхней губой — последствие очередного падения с лошади. Не прошло и пары секунд, как невесомый поцелуй превратился в более требовательный, ищущий, манящий и горячий. Реджина, слегка запрокинув голову, отвечала, судорожно цепляясь пальцами за талию девушки. Спустя мгновение она нахмурилась, отстраняясь. Виновато закусила губу, стараясь не смотреть в глаза той, которую любила всем сердцем. — Эй, что такое? .. — тут же спросила Элис, мягко поглаживая её по щеке. — Ничего, — слегка помотала головой Реджи, переводя взгляд за окно. Ветер, врывающийся в маленькую квартирку Элис, беспощадно трепал белую тюлевую занавеску, что висела на слегка покосившейся гардине. — Ты снова поссорилась с матерью? — догадалась шатенка, стараясь успокоить брюнетку мягкими поглаживаниями по оголённому плечику, выглядывающему из-под одеяла. — А почему, ты думаешь, я ночевала у тебя? — саркастично спросила Миллс, пытаясь уйти от ответа. Элис, как она и предполагала, на шпильку не отреагировала. — Что случилось? — спокойно поинтересовалась она. Миллс тяжело задышала, не зная, как рассказать девушке о случившемся. Искусав свою губу вдоль и поперек, она всё же решилась: — Ну, мы смотрели телевизор вместе, разговаривали о чём-то… Я не помню, — слегка нахмурилась она, вспоминая. Элис, прекрасно видя то, что её девушка чувствует себя не в своей тарелке, мягко обвила руками её талию, пристраивая свой подбородок на её плече. — И там были новости какие-то… Какая-то актриса, не знаю; её застали папарацци, когда она целовалась со своей девушкой… — брюнетка, закусывая губу, то хмурилась, то щурилась; ей явно было тяжело говорить об этом. — И потом эту фотку по всем сводкам гоняли… Мама сначала смеялась, она сказала, что это глупо и безрассудно… Ну, я сразу спросила её, почему… — Короче говоря, ты, естественно, вступила в полемику, — едва слышно фыркнула Элис. — Тебя так легко спровоцировать, Джи, и твоя мать безбожно этим пользуется… — Подожди, я не дорассказала… — замялась брюнетка, ломая пальцы. Она чуть повернула голову, чтобы смотреть в зелёные омуты Элис, когда она услышит то, что Миллс хочет ей сказать. — Я спросила у мамы, неужели она имеет что-то против однополой любви, и она сказала… Она сказала… — голос Миллс задрожал; её заколотило, будто в лихорадке, и Элис предусмотрительно сжала её в своих руках чуть сильнее, чем следовало. — Она сказала, что это ужасно, отвратительно и грязно… Боже, Эл, она говорила омерзительные вещи… Брюнетка уткнулась носом в ключицу Элис, и девушка почувствовала, как на её шею капают одинокие слезинки любимой. Она нежно поглаживала дрожащую в своих руках брюнетку по спине, изредка что-то шепча ей на ухо. Реджина и так была достаточно мнительной; не хватало ещё, чтобы утренняя истерика сказалась на её работе в цирке, где важна каждая эмоция, полная концентрация… — Как я скажу ей? .. — рыдала Миллс, плотнее обхватывая шею Элис. — Как я скажу ей, Эл? .. Она убьёт меня, она просто растерзает меня, если узнает, что я лесбиянка… — Джи, малышка… — мягко шептала Элис, путаясь пальцами в её смоляных длинных волосах на затылке. — Ну же, родная, не плачь… — брюнетка завыла ещё громче, шмыгая носом и даже не пытаясь остановить слёзы обиды. — Детка, — аккуратно позвала Элис после недолгого молчания, нарушаемого лишь тихими всхлипами Миллс. — Послушай меня внимательно, — прошептала Элис, заключив лицо девушки в объятия своих ладоней и заглядывая с карие глаза, — мы обе ещё слишком молоды, чтобы делать такие поспешные выводы. В конце-то концов, тебе всего двадцать четыре! .. И в твоей жизни до меня было полно парней, как и в моей до тебя были и парни, и девушки… Ты не лесбиянка, милая, это слишком узкое определение, да и, знаешь, я думаю, что любовь не выбирают. Мы просто влюбляемся; какая разница, в женщину или в мужчину? .. Реджина, слушая мерный ласковый голос единственного человека, который понимал её, постепенно успокаивалась. Час спустя они стояли возле открытого окна уже одетые. Реджина торопилась в цирк, сегодня была важная тренировка, ведь труппа поедет на летние гастроли всего через две недели — у них с Грэмом много работы. Элис тоже спешила сутра: она училась в магистратуре на врача, а по вечерам подрабатывала медсестрой в окружной больнице. Шатенка, мягко подойдя к Реджине со спины, обвила руками её талию, устраивая подбородок на её плече. Миллс, наблюдая за тем, как по широким проспектам Филадельфии уже спешат люди навстречу очередному буднему дню, позволила себе нм мгновение раствориться в этом моменте. В её сумочке запиликал мобильник. Она, подхватив с подоконника свой рюкзак, вытащила телефон, открывая новое сообщение. — Кто там? .. — тихонько спросила Элис, глядя вдаль, на простирающийся из окна вид. — Робин, — едва нахмурилась Реджина. — Тот парень, что ухлёстывает за тобой? — ехидно спросила Элис, на мгновение прижав её спину к своей груди чуть крепче, чем следовало. — Да, — со смешком ответила Реджина, оставляя сообщение от дотошного парня без ответа. — Он ходит на мои выступления уже несколько месяцев. Даже с матерью моей познакомился, как будто специально мне назло! .. — раздражённо выдохнула она, по привычке дёрнув плечиком. — И что мать? — Говорит, что он неплохой парень, и мне стоит обратить на него своё внимание, — скривилась брюнетка. — Он звал тебя куда-нибудь? — снова спросила Элис, едва нахмурившись. — Да, — задумалась Миллс, вспоминая, — в театр, кажется, и в кафе пару раз. — А ты? — улыбнулась Эл. — А что я? Я методично отказываюсь и жду, когда же он, наконец, поймёт, что неинтересен мне. Между девушками повисло недолгое молчание, после которого Элис вдруг осторожно сказала: — Я думаю, ты должна пойти с ним на свидание, — слегка прикусив губу, заявила она. — Что?! — ахнула Реджина, разворачиваясь в мягких объятиях лицом к шатенке. — Ты с ума сошла?! .. Зачем мне это? — Ну, он, кажется, нравится твоей матери, — слегка пожала плечами Элис. — Думаю, если ты сходишь с ним погулять, она успокоится и перестанет изводить тебя. Хотя бы на время. — Но… — ошарашенно запротестовала Миллс, вглядываясь в родные зелёные глаза, которые смотрели на неё с невероятным спокойствием. — Ведь я встречаюсь с тобой, Эл. Это будет измена. — Ах, Джи, ты такая смешная! .. — легко рассмеялась Элис, слегка склонив голову набок. — Это же просто свидание, в конце концов! .. А ты не прыгаешь в койку сразу после первого свидания, уж я-то знаю, — зафлиртовала шатенка. Ресницы Реджины задрожали, когда она вспомнила мягкие поцелуи тёплых губ на своём подбородке. Робин никогда не умел целовать её так; или же просто дело было в том, что его колючая щетина беспощадно царапала кожу, когда он облизывал её шею. Брюнетка, раскинув руки в разные стороны, даже не попыталась хотя бы обнять мужчину, который быстро двигался в ней, на ней; зачем, если он сделает всё сам, как всегда? .. Локсли не заставил себя долго ждать. Излившись в неё, он мягко чмокнул её в щёку, а затем откатился на другую сторону кровати. Через пару минут в комнате послышалось его ровное дыхание, мужчина заснул. Реджина прикрыла глаза, проваливаясь в свои воспоминания. Ей казалось, что она чувствовала слегка шершавые кончики пальцев, которые мягко скользили по её рёбрам, достигая груди и останавливаясь на ключице… И почему-то в её мыслях зеленоглазая Элис, черты лица которой давно стёрлись из её памяти, превратилась в белокурого ангела с невозможными голубыми глазами. Блондинка нежно смотрела на неё своими чистейшими глазищами цвета летнего неба, и, казалось, безмолвно просила быть стойкой, сильной. На дне этих глаз Реджина вдруг увидела невообразимую поддержку, которая была ей так необходима.