20 метров над уровнем неба

Мне больно, понимаете? Я ободранный человек, а вы все в броне. У всех вас: искусство, общественность, дружбы, развлечения, семья, долг — у меня, на глубину, ни-че-го. © Марина Цветаева

Она упала, со всего размаху больно стукнувшись пятой точкой и коленями об красное сукно манежа. Страховка, безусловно, спасла её от покалеченного тела, оставив на рёбрах синюшные ссадины. Эмма, зажмурившись, заскулила от боли. Реджина волновалась. Она видела, как расширились глаза её девочки, когда Оливер объяснил ей причину собрания. Это было глупо. Глупо и безрассудно со стороны Роберта, но, Реджина была уверена, он получал от этого своё истинное мстительное удовлетворение. Он, как будто предвидя будущее, ухмылялся, зная наперёд о том, что произойдёт. Реджина таким умением похвастаться не могла, поэтому судорожно глотала воздух, наблюдая за тем, как Эмма готовится. Когда к ней подошёл Киллиан, Миллс немного расслабилась: теперь, когда Джонс лично закрепил на теле блондинки страховку, ей стало чуть легче. Она доверяла Джонсу. Она знала: он не подведёт. Буквально в этот же миг он рассыпал в прах все её надежды. Он едва уловимо наклонился, целуя Эмму в тонкую шею, прямо в выпирающую косточку позвоночника. Суровая Мадам, укротительница тигров, почувствовала, что становится похожа на своих подопечных всё больше с каждым днём, проведённым в вольере. Она утробно зарычала, безуспешно пытаясь утихомирить свой пыл, но получилось это плохо: Сидни, сидящий рядом, повернулся к ней, едва уловимо нахмурившись. Он услышал, она это точно знала. Ей было плевать. Абсолютно плевать. Всё, о чём она могла мечтать, так это выцарапать Джонсу глаза, растерзать его на мелкие кусочки, в кровь разодрать лицо… Она готова была броситься на него прямо сейчас, в присутствии коллег, наплевав на свой образ ледяной стервы, который так старательно воздвигала вокруг себя годами. Она готова была показать свою истинную сущность, готова была показать лаву, бурлящую в её жилах, в её сердце; готова была убить любого, кто посмеет прикоснуться к добыче, которую она уже давно считала своей… От неминуемого позора её спасло то, что Эмма, её маленький белокурый ангел, взмыла в воздух, взлетая над манежем. Реджина тут же задрала голову вверх, провожая её полёт взглядом. Внутренности завязались узлом; она почувствовала, что её неудержимо тошнит от страха за сохранность блондинки. Она почти крикнула, чтобы Эмма была осторожнее, как вдруг… Мир в её голове перевернулся с ног на голову. Эта девчонка, эта глупая идиотка, отпустила лебёдку, падая плашмя на манеж… Возможно, Реджину спасло то, что она была напрочь поражена тем, что произошло; возможно, она была настолько напугана, что в её глазах отчётливо можно было увидеть животный страх потери; возможно, она была в такой ярости, что готова была разораться нескончаемым матом… Но она осталась сидеть на месте. Она почти кинулась к ней, почти заключила в свои ладони её лицо, рыдая, готовая поцеловать все синяки и болячки, которые причинило падение… Но она осталась сидеть на месте. Она судорожно свела ноги вместе, до боли прикусывая щёку, чтобы не расплакаться. Артисты сидели на своих местах. Джонс, грустно усмехнувшись, спрыгнул с бортика манежа, но к Эмме не подошёл. Безусловно, они все считали, что она за что боролась, на то и напоролась — нигде не любят выскочек. Эмма спокойно встала с манежа, но суровая Мадам могла поклясться, что секунду назад слышала её сиплый вой боли. Свон, отцепив крючки страховки за спиной, сняла её, аккуратно положив на пол. Она ни на кого не смотрела, низко опустив голову. Затем она присела в книксене: низко склонила своё туловище вниз, извиняясь перед публикой. Она, осторожно развернувшись, ссутулилась, направляясь к выходу. Эмма стояла в женской уборной, хмуро глядя на своё отражение в зеркале. Она помнила, как всего две недели назад билась в истерике на полу, прижимая к груди колени. Она плакала тогда потому, что ей был нестерпимо обидно, нестерпимо стыдно перед Мадам. Теперь плакать было незачем. А какой смысл? .. В том, что произошло, не виноват никто, кроме неё самой. И Мадам, о, эта Мадам! .. Да она близко к ней не подойдёт, воочию увидев её падение. Эта женщина делилась с ней опытом, помогала, устроила в номер Сидни; она слепо верила в неё и поддерживала, и это было важно для Эммы, так почётно… Что теперь? .. Блондинка хмуро взглянула в призму стекла. Тонкая шея, покрасневшие кончики ушей и покрывшиеся румянцем щёки. Огромные, по-детски наивные голубые глаза, словно у некормленой собаки. Узкие губы, искусанные вдоль и поперёк, едва виднеющаяся грудь из-под майки, которую Эмма приватизировала у Руби… Угловатые плечи подростка — самый настоящий ребёнок. Несмотря на это, внутри разливалось чувство долга взрослого человека. Она не может уйти после первой же неудачи. Она должна быть здесь. Она должна остаться. Должна работать в поте лица, не покладая рук, чтобы добиться успеха… В дверь уборной тактично постучались. Свон, с головой погрузившаяся в свои мысли, не обратила никакого внимания на то, что, кто бы ни стоял с той стороны, это было невероятно глупо — стучаться в дверь общественного туалета. Блондинка подошла к двери, дёрнула ручку. — О, нет, — проговорила она, едва узрев человека, стоящего на пороге. — Только не Вы. Только не сейчас. Несравненная Мадам выглядела иначе, чем обычно на тренировках. Она, вероятно, уже собиралась ехать домой, как её отправили оценить экзамен студентки, так что одета она была в свою повседневную одежду. Эмма, окинув взглядом её идеальную точёную фигуру, чуть скривилась, вспоминая, как всего минуту назад недовольно рассматривала своё собственно отражение, далёкое от идеала. Шикарные бёдра Мадам обхватывала узкая чёрная юбка-карандаш, на груди подрагивала дорогая шёлковая блузка нежно-сиреневого цвета. Она была расстегнута на пару пуговиц сверху, и пышная грудь брюнетки, казалось, была охвачена тонким шёлком, словно негой пломбира. Изящные колени туго обтянуты чулками, на ногах непривычные Эмме убийственные шпильки, благодаря которым Мадам теперь была чуть выше неё ростом. Свон, снова слегка скривившись, закрыла дверь, ограждая себя от сногсшибательной Мадам замкнутым помещением туалета. Когда дверь уборной захлопнулась у Реджины прямо перед носом, она в изумлении вздёрнула брови: это было неожиданно. Удивительно неожиданно. — Не поняла, — тихо сказала брюнетка самой себе, а потом распахнула дверь настежь, заходя в предбанник уборной. Эмма стояла возле раковины, опираясь в белый фаянс умывальника ладонями. Реджина недовольно нахмурилась, обратив взгляд вниз, на её ноги: она стояла на ледяном кафеле босиком. Брюнетка, звонко процокав каблуками по кафелю, подошла к ней, уперевшись пятой точкой в раковину рядом с Эммой. Блондинка не смотрела на неё; она не сводила взгляда со своего отражения в зеркале, так что Миллс оставалось лишь довольствоваться видом её профиля. По-детски округлые скулы с легким румянцем на щеках; белокурые локоны, стянутые на затылке в высокий хвост. Пара крупных завитушек, как обычно, выбились из роскошной золотистой гривы и обрамляли её лицо, подобно воздушному ореолу. Пушистые тёмные ресницы и глаза. Эти невозможные огромные глаза, наивные и добрые, свободные и любящие, обещающие кучу клятв и хранящие в своей глубине тонну секретов… Она была прекрасна. Прекрасна в своей юности, в своём запале, в своих надеждах… — Просто удивительно, что сюда пришли именно Вы, — вдруг выдохнула Эмма, и Реджина чуть вздрогнула, отрываясь от своих мыслей. — Я ожидала увидеть кого угодно: и Руби, и Мери-Маргарет, и даже Дэвида… Но пришли Вы, — она вскинула свои невозможные голубые глаза на Реджину, и брюнетке показалось, что она обнаружила в них некую долю обвинения. — Ну, Роберт всё ещё ведёт собрание, — легко пожала плечами Миллс, складывая руки на груди. — А в труппе, знаешь ли, не принято покидать сходку, когда вожак толкает речь… — Но Вы же ушли, — надавила блондинка почему-то снова обвинительным тоном. — Но я же Мадам, — грустно усмехнулась Реджина, произнося вслух уже порядком надоевшую ей кличку. — Мне позволено многое, если не всё. Эмму, видимо, устроил подобный ответ. Она кивнула, а затем вновь отвернулась к зеркалу, созерцая своё отражение. — Почему ты отпустила лебёдку? — спросила Реджина, разрушая напряжённое молчание. Она едва успела успокоиться прежде, чем броситься вслед за Эммой, поэтому сейчас, учитывая, что на внешний вид у блондинки не было никаких повреждений, этот вопрос волновал её в первую очередь. — Что? .. — удивлённо переспросила Свон, поворачиваясь к ней лицом. Её взгляд судорожно бегал по каменному выражению лица Мадам: девушка не понимала, шутит она или нет. — Она выскользнула. Я не отпускала… — Нет, — перебила её брюнетка властным тоном. Она говорила жёстко, отрывисто, еле держа себя в руках, чтобы снова не подсесть на такой соблазнительный с виду наркотик, как беспокойство за Эмму Свон. Она всеми силами старалась держать себя и свои чувства на поверхности; будто чувствовала — ещё чуть-чуть, и её убьёт. — Ты отпустила. Сама. — Не отпускала, — упрямо ответила Эмма, начиная заводиться от такой прямой провокации. — Я не стала бы делать этого. — Но ты сделала, — сквозь зубы ответила Миллс. — Я была там, если ты заметила, — перед глазами, будто издеваясь над ней, пронеслось воспоминание, в котором крупный Джонс поцеловал хрупкую блондинку в шею. Она улыбнулась; Реджина помнила это со стопроцентной гарантией; она улыбнулась, потому что ей понравилось… - Ты, мать твою, специально отпустила лебёдку! Ты просто разжала руки, даже не пытаясь бороться! Ты! .. — Миллс, почувствовав, как внутри клокочет гнев, рассвирепела, вмиг окрашиваясь в пунцовый цвет. Она отошла от раковины, заламывая руки, зарываясь пальцами в свои смоляные волосы; она пыталась привести себя в чувство так, как умела, но у неё ничего не получалось. Всё уходило из-под контроля, как вода сквозь пальцы; она понимала, что упускает себя, упускает ситуацию, упускает Эмму… — Ты хоть представляешь, что было бы, если бы на тебе не было страховки?! — взвилась она, срываясь на крик. Эмма, тут же обернувшись к ней лицом, больно стукнулась бедром об раковину от неожиданности. Она вжала голову в плечи: её «ручная» Мадам вновь показывала свирепый оскал хищницы. Она не смела даже раскрыть рта, не понимая, что происходит, как с этим бороться, и вообще стоит ли… — …дурья твоя башка! — Реджина разошлась уже не на шутку, нарезая круги по уборной, словно дикий зверь в клетке. Эмма подумала, что для полного сходства со своими питомцами ей не хватает лишь длинного бархатного хвоста, раскачивающегося из стороны в сторону. — Ты могла угодить в больницу! Ты могла переломать себе всё, что только можно! Ты могла… Боже! .. Какого чёрта ты вообще согласилась на всё это?! Ты же могла уйти, просто могла уйти! .. Ты могла послать всё к чертям, могла бросить всё это, едва только они сказали тебе! .. — Я не могла, — тихо сказала Эмма, несмело поднимая глаза на Мадам. — Я не могла отказаться, — ещё тише, еле различимо, произнесла она, и Реджина, до этого ходившая вокруг неё, остановилась, в шоке уставившись на блондинку. — Да почему?! .. — чувствуя приближающуюся панику, выкрикнула она. — Если бы я отказалась, это значило бы, что я отступилась. Мой отец вложил в меня слишком много, я не могла остановиться на полпути. Я не могла подвести его, — просто ответила Эмма. Реджина, подавившись собственным воздухом, увидела на дне голубых глаз твёрдую решимость. Она увидела, как в синеватой воронке плещется безграничное уважение и страх; повиновение и слепое доверие тому, кто знает лучше. У неё подогнулись колени, когда голубая радужка глаз блондинки на её глазах окрасилась в карий цвет. Теперь на неё внимательно смотрели тёмно-карие глаза с поволокой, в которых она с безграничным удивлением узнала свои собственные… Интермедия третья, «Самый ценный подарок»

США, Пенсильвания, Филадельфия, Сентер Сити, Честнат-стрит, 11

— …ты не можешь подвести меня! — крикнула женщина, в очередной раз швырнув об пол пульт от телевизора. Она была невысокого роста, но из-за того, что буквально всегда и везде ходила на каблуках, сейчас возвышалась над Реджиной, словно пизанская башня, которая вот-вот упадёт, сметая всё на своём пути. Её мать вернулась домой неожиданно, с порога одарив её звонкой пощёчиной. Она была свирепа в своём гневе, убийственна в своей жестокости. Она выходила из себя по щелчку, на раз-два, и сейчас длинноволосая брюнетка, сидя на диване в гостиной, предчувствовала свою скорую смерть. Она давно уже не плакала — слёз почти не осталось. Она просто молчала, изредка стирая ладонями одинокие крупные слёзы, редко катившиеся по её щекам. Она старалась не шмыгать носом, отчаянно давя в горле душившие её рыдания, чтобы не разгневать этим свою мать ещё сильнее. Её жизнь рушилась. Вся её жизнь разлеталась на мелкие осколки, словно карточный домик. Элис уехала вчера. Просто собрала вещи и уехала в Коннектикут, к родителям. Реджина знала, что никогда не простит себя за то, что её девушку выгнали из университета по её вине. Председатель совета попечителей, мистер Сэлли, как выяснилось позже, был хорошим другом её матери. В прочем, Реджина не удивлялась: в этом городе почти все влиятельные люди были так или иначе связаны с Корой Миллс. Реджина знала, что Элис вернётся; она вполне могла устроиться на работу медсестрой, но уже точно не врачом — её бы не приняли обратно в магистратуру. Также Реджина знала, что больше никогда в своей жизни не переступит порог квартиры на Дикинсон-стрит, никогда больше не увидит смешливых зелёных глаз, скрывающихся за слишком длинной чёлкой… Они целовались на Ладлоу в прошлое воскресение. Реджина просто приехала к университету, чтобы встретить свою девушку после занятий. Они целовались на оживлённой улице, блуждая по телам друг друга руками, хватаясь за выступающие части тела и громко смеясь… Она забылась на минуту. Она забылась лишь на одну грёбаную минуту, но этого хватило, чтобы её жизнь пошла под откос. Реджина грустно усмехнулась. Она была удивлена, что информация о том, как её дочь целовалась с девушкой на оживлённом проспекте, дошла до Коры спустя целую неделю. Учитывая, что её влиятельные друзья напичканы по всему центру, было просто удивительно, что она узнала об этом только сейчас. — …ты подумала о том, что скажут люди?! — орала Кора, в слепой ярости размахивая руками. Реджина вдруг поняла, что пропустила мимо ушей первую часть предложения, но её это сейчас, мягко говоря, несильно волновало. — Ты подумала, как будут смотреть на меня, известную цирковую артистку с афиши, если вскроется, что моя дочь лесбиянка?! Ты подумала, что будет с отцом, если он узнает?! Реджина вздрогнула всем телом. Она вздёрнула подбородок, в страхе, в буквально животном ужасе посмотрев на мать. Её отец лежал в больнице. Это было не очень серьёзно и вряд ли грозило его здоровью; с тех пор, как его карьера воздушного гимнаста оборвалась на самом пике, он регулярно проходил обследования. Три раза в год, как по часам. Брюнетка живо представила в своей голове усталое лицо её уже немолодого отца, превратившегося в старика чуть меньше, чем за год: чуть впалые щёки, поседевшие волосы… И трубки-трубки-трубки; они тянулись от его вен на руках, груди, шеи, уходя другими концами в противно пищащие медицинские приборы. Она не могла позволить этому случиться. Она не могла позволить, чтобы эта новость сократила жизнь её отцу на пару месяцев, а, возможно, на пару лет… — Что мне делать? — тихо спросила она, испугавшись своего собственного голоса, осипшего и охрипшего от слёз и тихой истерики. — Что мне делать? .. — ошарашенно повторила она, запутываясь пальцами в своих длинных волосах. Ей было плохо. Очень плохо. Её тошнило, голова кружилась, хотелось разорвать себя на части от того, что уже ничего нельзя изменить… — Ты исправишь то, что натворила, — железным голосом произнесла Кора. Её тон был менторским, отрывистым, приказывающим, не терпящим возражений. Она разговаривала так на работе, в вольере с тиграми. Она поднимала свою железную указку и кричала на них, заставляя выполнять команды. Она разговаривала так с тиграми. С тиграми и с Реджиной — видимо, в её голове это приравнивалось к единому знаменателю. — Робин сказал мне, что сделал тебе предложение. Ты примешь его, — Реджина, чувствуя, что умирает сейчас, в этот самый момент, заглушила крик отчаяния, готовый вырваться из её груди. Она до крови прикусила губу, дрожа всем телом. — Ты бросишь свои ребячьи покатушки на лошадях с этим неотёсанным Хантером и займёшься делом, — вещала Кора, сложив руки на груди. Она успокоилась, увидев, что сломила сопротивление дочери. А как иначе? .. Она наступила на больную мозоль — упомянула в разговоре её отца. Брандспойт подействовал на хищника так, как было нужно: он трусливо поджал лапы, пряча когти. — Я попрошу Роберта, он возьмёт тебя в ученицы. Займёшься, наконец, чем-то действительно стоящим — тиграми, — непререкаемо утверждала Кора, слегка кивая самой себе во время монолога. Она сделала шаг назад, к двери. Почему-то пятилась. Видимо, хорошо усвоенное правило: «не поворачивайся к тигру спиной, выходя из клетки». — И да, обрежь уже, наконец, эти чёртовы волосы! — напоследок указала она. — Двадцать пять лет, взрослая женщина, а выглядишь, как девчонка, – и, уже подойдя к двери, небрежно кинула: — Ужин через час, — как будто и не было всего этого скандала. Ужин. Какая ирония. Тигра следовало наградить за послушание — кусок сырого мяса за выполненную команду. Как только мать исчезла на кухне, Реджина, покачнувшись, встала на ноги. Прошла в свою комнату, тихо закрыла дверь. Она не понимала, что творит, не понимала, чем живёт и что делает: она просто видела перед своими глазами лицо отца. Она не хотела причинить ему боль, не хотела, чтобы он переживал из-за неё — хватит и того, что он всегда жутко расстраивался, когда она спорила с матерью. Девушка, подойдя к трюмо, взяла ножницы с края стола. Повертела их в руках, с секунду раздумывая: может, порезать ими вены? .. Она горько усмехнулась своим мыслям. Это не поможет избежать наказания. Суровая кара в виде её матери, похоже, настигнет её даже после смерти. Она не смотрела на себя в зеркало, это было не нужно сейчас. Она просто неторопливо подхватывала смоляные пряди волос, что доходили ей почти до поясницы, и резала их по плечи. Она прощалась. Реджина, моргнув, опешила; на неё всё ещё смотрели ярко-голубые глаза Эммы. Миллс, вздрогнув всем телом, торопливо вышла из уборной, почти срываясь на бег. Она бежала; действительно бежала настолько быстро, насколько это было возможно делать на неимоверно высоких шпильках. Она мечтала поскорее оказаться на улице; она задыхалась, ей было мало воздуха. Как только спасительная вечерняя прохлада обожгла её лицо, она устало оперлась на стену Цирка братьев Ринглинг, не позволяя ослабевшим коленям подогнуться. Она просто смотрела в чернеющее небо, не видя ни звёзд, ни города, ни мира вокруг себя. «Если у меня когда-нибудь будет ребёнок…» — пронеслось в её мыслях, и предательская слеза, всё же прорвавшаяся сквозь её оборону за этот бесконечный вечер переживаний, скатилась по щеке. «Боже, если у меня когда-нибудь будет ребёнок… Я подарю ему самое ценное, что может подарить мать — выбор.»