20 метров над уровнем неба

…искренность не может быть смехотворной и всегда заслуживает уважения. © Ш. Бронте «Шерли»

На следующий день Реджина Миллс чувствовала себя еле живой. Голова раскалывалась, а ворчливый с утра Робин совсем не способствовал улучшению её эмоционального состояния. Реджина ворочалась всю ночь. После столь ярких ощущений, что она испытала, она просто не могла успокоиться. Падение Эммы, её совсем незаслуженная истерика и непонятные обвинения, брошенные в порыве злости в женской уборной, воспоминания, нахлынувшие так внезапно и некстати… Брюнетка опомнилась, только когда поняла, что на часах давно десять, она опоздала в цирк; Робин ушёл с полчаса назад на работу, оставив включённым телевизор, а она всё ещё сидела на кухне, помешивая ложечкой давно остывший чай без сахара. Миллс, чертыхнувшись, быстро отыскала в недрах сумки мобильник и нацарапала смс Роберту. Она сегодня не приедет. И плевать ей, что скоро ноябрьский показ, плевать, что Эмма там совсем одна… Стоп. Реджина, задумавшись на мгновение, отыскала в списке контактов номер, по которому звонила лишь однажды — по просьбе Тины, которая еле держала на ногах пьяную вдрызг Кэтрин. Это было года два назад, после корпоратива; ежегодные апрельские пьянки по закрытию сезона «золотая» труппа праздновала с размахом… — Я просто, мать вашу, сейчас обделаюсь от радости! — раздался громкий голос на том конце провода, когда после нескольких гудков взяли трубку. — И тебе доброе утро, — фыркнула Реджина, прыгая на одной ноге и надевая сапоги на шпильке — на улице заметно похолодало. — Нет, серьезно! Вот уж никогда не думал, что сама Мадам, великая и неповторимая в своём роде… — Слушай, давай без этого дерьма, ладно? Мне не до того сейчас, — огрызнулась Миллс, уже подкрашивая губы. — Можешь сделать мне одолжение? — А вот это уже другой разговор, — довольно протянули в трубке. — А что мне за это будет? — Я тебя не съем, — серьёзно ответила Редж. — Аргумент, — не стал спорить абонент. — Так что сделать то? — Поддержи Эмму, — попросила Миллс, застёгивая пальто. — Боюсь, ей несладко после вчерашнего. — Ну, знаешь, ты уж меня совсем за идиота не считай, — обидчиво протянул мужчина. — Я бы и сам догадался, что надо девочке помочь. — Вот и помоги, — едва улыбнулась Миллс. До места назначения она доехала быстро. Вылезла из машины, подошла ко входу. Едва заметно скривилась, приготовившись войти в месиво смерти и крови — она лютой ненавистью ненавидела это место. До ужаса противная приторная девушка за стойкой регистрации проводила её в больничный покой. Реджина, еле отвязавшись от приставучей девки, которая раз пять напомнила, что время на разрешение посетить пациентов закончится через час, громко процокала каблуками по кафелю, направляясь к знакомой до зубного скрежета палате, в которой провела всё лето. Она тихонько постучалась, заглядывая внутрь. — Привет, дорогой мой, — тепло улыбнулась она, стараясь не обращать внимания на то, как защипало глаза: её отец, этот высокий и сильный духом человек, был похож лишь на тень своего громового прошлого. Увидев его сейчас, никто не смог бы поверить, что когда-то он был ведущим артистом Цирка братьев Ринглинг, человеком с афиши. — Милая, здравствуй, — широко улыбнулся отец, тут же садясь на больничной койке. Реджина подлетела к нему, удобнее устраивая подушки за спиной, а затем бросилась в долгожданные объятия. — Не думал, что ты приедешь сегодня, — мягко сказал Генри, когда Реджина присела на край его кровати. Он взял в ладони её руку, ласково погладив пальцы. — Ты должна быть в цирке… — Я решила сбежать ото всех, — легко улыбнулась Миллс, по привычке чуть дёрнув плечом. У неё не сходила улыбка с лица, когда она вот так сидела рядом со своим отцом; она слишком сильно любила его, слишком сильно скучала, чтобы позволить себе быть грустной в его обществе. — Соскучилась по тебе. Следующие полчаса они проговорили, что называется, взахлёб: Реджина рассказывала о своей жизни, о том, что нового произошло с ней за то время, что они не виделись… В основном о цирке, конечно; у отца был богатый профессиональный опыт за плечами, к тому же, ему, разумеется, было интересно, как обстоят дела в цирке сейчас. Реджина аккуратно обходила особенно острые темы, не желая расстраивать отца. Это было непросто, но, если постараться, то возможно: неудобных тем было всего две. Первая — Кора; Реджина общалась с матерью стандартно три раза в год: на Рождество и в дни их рождения. Вторая — Робин; отец невзлюбил его с первой минуты знакомства. — Ты какая-то печальная, — вдруг поделился своими мыслями Генри, оборвав сам себя на половине монолога о том, каким был Цирк братьев Ринглинг в его юности. — Синяки под глазами, бледненькая… — Неприлично говорить женщине, что она плохо выглядит, — с мягким укором протянула Миллс, чертыхнувшись про себя. О чём она думала, когда ехала сюда? .. Об отце, конечно. Она скучала, хотела навестить его… Это было довольно опрометчиво. Этот человек всегда чувствовал обман за версту, а ещё он отлично разбирался в людях. — Ты моя дочь, так что не страшно, — фыркнул мужчина, сжав её ладонь в своей руке крепче. — Что случилось, Джина? Робин? Этот мерзкий негодник плохо к тебе относится? — грозно спросил отец, набирая обороты. — О, нет, папочка, всё хорошо, не волнуйся, — постаралась сгладить углы Миллс. — Дома всё в порядке. Это с работой связано, не со мной, не волнуйся… — Я начинаю волноваться ещё больше, когда ты говоришь мне такие вещи, — насупился Генри. — Я тем более могу помочь тебе советом, если это связано с работой. В конце-то концов, у кого из нас больше циркового опыта? — подмигнул он, самодовольно улыбаясь. Реджина засмеялась, а потом в раздумьях прикусила губу. — Или ты не хочешь делиться? .. — как-то потерянно спросил мужчина, и Реджина вновь улыбнулась: сейчас она вдруг стал похож на беззащитного ребёнка в песочнице, которому не дали конфетку. — Ну, что ты, родной, я всегда буду с тобой делиться, — мягко улыбнулась Миллс, наклонившись, чтобы поцеловать отца. Потом она протянула руку, нежно стирая красный след от помады на его щеке. — Есть одна девушка в цирке… — начала она, пытаясь правильно подбирать слова. — Эмма. Она новенькая. Студентка, совсем молоденькая, знаешь… — ломала ногти Редж, живо представив в голове образ своего личного белокурого ангела. — И она, ну, вроде как, воздушная гимнастка… — Вроде как? — недоверчиво прищурился Генри. Очевидно, для него слова «воздушный гимнаст» и «вроде как» просто не могли сосуществовать в одном предложении безнаказанно. — Ну, я имела ввиду, что она только учится, — поправилась Реджина. — И она летала вчера… Ну и, в общем, она… Она… — Реджина набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выдохнуть следующую фразу хриплым стоном: — Она упала вчера. Генри Миллс, подскочив на койке, широко распахнул глаза. — Она в порядке?! — требовательно спросил он. — Да, слава куполу, на ней была страховка… — Слава куполу… — эхом повторил Генри, вновь опускаясь на подушки. Они помолчали некоторое время. Реджина смотрела на свои руки, опустив голову, Генри — пронизывающе в её лоб. Наконец, он кашлянул, а затем тихо спросил: — Ты видела? Ты видела, как она упала? Реджина лишь кивнула, виновато поднимая глаза на отца: — Я не спала всю ночь… — прошептала она своё откровение в тишину больничной палаты. Она не хотела говорить отцу о том, что ей привиделось в женской уборной, она не хотела даже слегка касаться этой темы — если ей повезёт так, как везло десять лет до этого, её отец никогда не узнает о том, что произошло тогда, в их квартире, пока он лежал в больнице на обследовании… Генри интерпретировал затянувшееся молчание по-своему. Он мягко похлопал её по руке, а затем тихо прошептал: — Мне жаль, что ты видела это, малышка… Реджина тут же вскинула на него пытливый взгляд. Карие с поволокой глаза, такие же, как и у неё, смотрели с непередаваемой нежностью, сопереживанием. Они будто снова просили прощения как тогда, много лет назад… Интермедия четвёртая, «Мой кумир»

США, Пенсильвания, Филадельфия, Риттенхаус Сквер, Цирк братьев Ринглинг

— Боже, ты сейчас в нём дырку прожжёшь, — со смешком выдохнул юноша с щегольской бородкой. — Да потому что бесит, — скривилась Реджина, наклоняясь к уху друга. — То, что ты не любишь клоунаду, не значит, что стоит смотреть номер этого мужчины с таким выражением лица, — настоятельно порекомендовал Грэм. Они сидели на первом ряду, и бедный клоун, а, точнее, явно совсем ещё молодой артист, чувствовал себя не в своей тарелке, изредка натыкаясь на ледяной взгляд длинноволосой брюнетки с центральной дуги. — Я не собираюсь сидеть и ухмыляться, как дурочка, если мне не смешно, — отбила Миллс, складывая руки на груди. — Да у тебя вообще извращённое чувство юмора, дорогая, — едко подколол Хантер шёпотом. — Ты вчера смеялась, как сумасшедшая, когда Лиам сказал, что хочет стать укротителем тигров. — Да потому что Лиам может стать только укротителем кроликов, — фыркнула Миллс, по привычке дёрнув плечиком. Затем они оба зааплодировали, потому что клоунада, на счастье Реджины, закончилась: она вежливо хлопала, едва соприкасая ладони между собой; Хантер, её сокурсник, и, по совместительству, лучший друг, отчаянно лупил своими ладошами, в возбуждении даже чуть подпрыгивая на кресле от экстаза. Они сидели в первом ряду — лучшие места, как всегда. После случившегося в прошлом году ужаса с Робертом, который едва оправился и теперь учился ходить с тростью, Кора отказалась выступать в одиночку и занялась преподаванием в академии. Её муж, Генри Миллс, всё ещё блистал на подмостках. Был конец сентября, открытие нового сезона. У Реджины замирало сердце и захватывало дух: подумать только, ещё пара лет в колледже, и они с Грэмом тоже будут работать в цирке! .. И, Реджина была уверена, Цирк братьев Ринглинг примет их с распростёртыми объятиями. Наконец, его объявили. Он выступал сольно, как всегда. Едва оттолкнулся ногами от манежа и взлетел. Реджина, запрокидывая вверх голову, не могла вымолвить и слова, в прочем, не она одна: по залу проносились лишь восхищённые вздохи зрителей. Генри Миллс, потрясающе красивый брюнет, был в белом трико; за его спиной развевались куски ткани причудливого костюма, будто крылья, выросшие у него на лопатках. Он весь блестел, переливался в свете софитов. Он был воодушевлён, нереален, словно одинокое белоснежное перо, парящее в воздухе… Он выступал на лебёдках, показывал свои традиционные трюки. Петли браслетов, закреплённые на кистях его рук, причудливым образом переплетались между собой, когда он кружился, взлетал выше, опускался ниже… Шпагат, стойка головой вниз, переворот в воздухе… Он был птицей. Нереальной птицей, и Реджина смотрела на него во все глаза, не смея оторвать восхищённого взгляда. Она никогда не чувствовала этого раньше. Даже когда выступала её мать в дуэте с Робертом; возможно, потому, что Кора почти не отличалась своими повадками. Она была властной и не терпящей возражений в вольере с тиграми; такой же она была и дома, на кухне. Никаких отличий. Генри Миллс – вот, кто был настоящим кумиром Реджины! .. Мягкий и податливый, словно воск, любящий и самоотверженный; на арене цирка он парил голубем, отдавал всего себя тому, что делал, был абсолютно свободным… И вот тогда это случилось. Реджина упустила тот момент, когда он упал. Это случилось настолько быстро, что она не успела понять, что произошло. Всё смешалось в однообразную кашу, настоящее месиво; люди повскакивали со своих мест, манеж цирка за пару секунд заполнился людьми. Дети в первых рядах отчаянно плакали, Грэм схватил её за руку, но она ничего не чувствовала, ничего не слышала… Она только видела. Видела распластанное тело своего отца на манеже. Его белое трико, в мгновение ока покрывшееся бурыми пятнами крови, слилось по цвету с красным сукном арены. Он лежал звездой, неестественно выгнув правую ногу… Она помнила, как её держал Грэм, прижимая спиной к своей груди. Помнила, как она рыдала и орала, проклинала всех на свете, отчаянно желала повернуть время вспять… Но она видела это. Она видела, как на её глазах жестокая судьба вырвала её отцу крылья вместе с корнем, не заботясь, как вольный орёл будет ползать по земле, неспособный взлететь. Она помнила, как дрожала, прижимаясь к плечу Грэма в больничном покое. Кора с побелевшим лицом орала на врачей, унижала их, крича, что они обязаны вытащить её мужа с того света… Когда он очнулся, их пустили в палату. Её мать, закрыв рот руками, не могла там находиться и секунды; она выбежала, громко хлопнув дверью, едва увидев его, обвешанного трубками и пищащими медицинскими приборами. Реджина помнила, как осторожно подошла к его кровати. Она посмотрела в его карие с поволокой глаза, такие же, как и у неё. В них она увидела непередаваемую нежность, сопереживание. Только он мог смотреть на неё так: он будто просил прощения, хотя Реджина не понимала, за что. — Мне жаль, что ты видела это, малышка… — прохрипел он. А потом были годы восстановлений и анализы, проверки… Он ложился в больницу три раза в год, как по часам. В цирке завели уголовное дело. Через месяц выяснения обстоятельств обнаружилось, что директор цирка, мистер Блоуверс, откупился от инстанции проверки техники безопасности. Лебёдки, прикованные к куполу цирка, истлели, и Реджина не понимала, почему это произошло именно тогда, когда выступал её отец. Позже свой вердикт вынесли врачи: множественные травмы, внутреннее кровотечение, повреждённые органы и более семи операций, потому что её отец был профессионалом, он выступал без страховки. Он упал плашмя с высоты трёхэтажного здания, остался инвалидом на всю жизнь. Власти хорошо помнили инцидент, произошедший в цирке в прошлом году: бенгальский тигр напал на Роберта Голда, Золотого Укротителя, как звали его в прессе из-за говорящей за себя фамилии. В тот раз Блоуверсу удалось отвертеться: он не был виноват напрямую, неизвестно, что сподвигло хищника порвать связки своему хозяину. Разумеется, в этот раз, с делом Генри Миллса, ему пришлось туго: директора сняли с должности и осудили на тюремный срок. Новым директором Цирка братьев Ринглинг стал Роберт Голд. Он тут же начал набирать в свою команду талантливых молодых артистов. Труппа стала знаменитой во всей Пенсильвании и далеко за её пределами. На афишах писали: «золотая» труппа, навсегда оставляя на глянцевой бумаге память о Золотом Укротителе. — Сколько ей лет? — вдруг спросил Генри. — Что? .. — удивлённо переспросила Реджина, вырываясь из пучины тяжких воспоминаний. — Я спросил: сколько ей лет? Этой девушке, Эмме, кажется. — Не знаю, — хмуро ответила Реджина, слегка помотав головой, чтобы отделаться от навязчивых воспоминаний, приносивших с собой лишь ужас и боль. — Второй курс колледжа, может быть, третий… — Совсем как ты тогда, — едва различимо прошептал мужчина, но Реджина услышала. С самого утра, как только Эмма вошла в двери цирка, её буквально рвали на части. К её безграничному удивлению почти вся труппа желала выразить ей своё сопереживание, сочувствие и поддержку, за исключением, может быть, только Мадам, которую Эмма не видела с самого утра. — Я хочу показать тебе кое-что, — заговорщически прошептал ей Киллиан на ухо после обеда, когда они болтали с Руби и Бланшарами в их гримёрке. Эмма послушно дала брюнету заковать в своей ладони её запястье и пошла следом, ведомая. Когда они вошли в класс «полётов», святую святых Джонса, Эмма чуть не умерла от шока: неужели Киллиан решил помочь ей? .. Или… Нет, этого просто не может быть! .. Вероятно, её желания настолько сильно отразились на её лице, что Джонс усмехнулся, прочитав всё по её взгляду: — Да не бойся ты, я не возьму тебя в ученики, — затем он рассмеялся уже в открытую, увидев, как огорчилась Свон, вновь не сумев спрятать истинные эмоции. — Прости, душа моя, но после твоего вчерашнего провала я, увы, не могу этого сделать. Профессиональная тактика, ничего личного, прости, — слегка виновато пожал плечами он. — Но я могу тебе помочь, в некотором роде… Акция поддержки, ну знаешь… — брюнет почесал затылок. — Ты знаешь причину, по которой ты вчера упала? — через мгновение спросил он. — Ну, я догадываюсь, — сморщилась Свон. Джонс приглашающе выгнул бровь, ожидая продолжения. — Я никогда раньше не делала этого… Ну, в смысле… Не знаю, как объяснить… Я никогда раньше не выступала со страховкой. — Мать честная! — воскликнул брюнет, в неподдельном ужасе и удивлении прижав ладони к вискам. — Это как вообще?! — Ну, вот так, — сконфуженно улыбнулась Эмма. – Там, где я выступала раньше, со страховкой было туго; я выполняла все элементы «на живую». А вчера, знаешь, мне было так отвратительно неудобно с этой штукой, которой ты обвязал меня поперёк рёбер… — Эмма сморщилась, вспомнив своё отражение в зеркале: теперь на её рёбрах были огромные, размером с ладонь, синяки. — И ещё, наверное, сказалось отсутствие практики: я не пробовала воздух почти полгода… — Так, — глаза Киллиана были всё ещё размером с блюдца, но он уже знал, что будет делать. — Давай начнём с малого, хорошо? — Эмма участливо кивнула, готовая работать. — Для начала ты должна вернуть своё тело в состояние полёта. Почувствовать, что у тебя нет опоры, понимаешь? Так что, думаю, мы начнём с балансировки. Когда Реджина всё-таки приехала на работу ближе к вечеру, она тут же направилась в мастерскую Киллиана, уверенная, что он правильно выполнил все её инструкции, данные сутра. Она застыла в дверях, не смея выдохнуть хоть слово. Она просто зачарованно смотрела на то, что открылось перед её взглядом, и не могла описать словами, насколько это было прекрасно. Эмма, её маленький белокурый ангел, стояла посреди комнаты на огромном голубом шаре. Она, слегка разведя руки в стороны, чтобы удерживать равновесие, перебирала ногами, идя назад. Шар, соответственно, катил её вперёд. Киллиан стоял чуть поодаль, с довольным видом наблюдая за тем, как Эмма возвращается в форму. — Девочка на шаре, — выдохнула Миллс, и Эмма, резко обернувшись, неловко взмахнула руками от неожиданности и оступилась, падая. Киллиан тут же кинулся к ней, не дав её телу соприкоснуться с полом. Мадам Миллс, увидев, как Джонс держит на руках Эмму, вновь почувствовала, как в её крови закипела лава, которая каким-то чудесным образом отсутствовала сутра. О чём она только думала? .. Позволила Киллиану работать с Эммой; да он тот ещё ходок, а она буквально силой впихнула в его загребущие лапищи свою девочку… Эмма, удивив и её, и Киллиана, сумбурно его поблагодарила, а затем буквально со скоростью света выпрыгнула из его объятий и подбежала к ней. Она была вся румяная, глаза горели; выбившиеся из высокого хвостика волосы мягкими кудряшками лежали на её плечах. — Мадам, — Эмма, как обычно, присела в книксене. Она долго и настороженно смотрела ей в глаза, а потом всё же спросила: — Вы больше не злитесь на меня? Ну, за вчерашнее… Реджина, слегка запрокинув голову, мягко рассмеялась. Да уж, она, видимо, очень сильно напугала вчера это невинное создание вспышкой своей внезапной истерики. — Иди сюда, — просто сказала она, а затем сама сделала шаг вперёд и обвила талию блондинки руками. Притянула её к себе, крепко прижимая к своей груди. Эмма сначала опешила, а потом доверчиво положила свои ладошки ей на плечи. Реджина, неспешно проведя рукой по узкой спине, зарылась пальцами в её белоснежные кудри, окончательно разламывая рабочую причёску. Она мягко массировала кончиками пальцев её затылок, а потом положила подбородок на её плечо. — Спасибо, — одними губами сказала она Джонсу, который стоял чуть поодаль от них рядом с голубым шаром и, сложив руки на груди, ехидно ухмылялся. Увидев беззвучную благодарность Мадам, он отвесил ей шутливый поклон.