20 метров над уровнем неба

У хороших людей частенько характеры не сахар. Потому что, ну, что такое сахар? Легко растворимые кристаллы. А хороший человек характером крепок, его растворить трудно. © Т. Соломатина «Девять месяцев, или Комедия женских положений»

Реджина нарезала круги по своей кухне, впиваясь пальцами в свои волосы. Слава небесам, Робин уже спал, когда она приехала домой! .. Слава небесам, что в таком состоянии, в котором она была, она смогла доехать до дому без происшествий! .. «Боже-Боже-Боже… Как я могла допустить это? ..» За полчаса дороги от кампуса общежития до своей квартиры Реджина уже не удивлялась своим чувствам, так нагло вторгшимся в её разум, тело, сердце, душу… Она просто потерянно спрашивала у самой себя: где она оступилась? .. Где сошла с намеченной тропы на эту скользкую дорожку? .. Когда это произошло и почему привело к последствиям лишь сейчас? .. За десять лет брака в её жизни случилось немало. Женщины всегда были вокруг неё, в прочем, и мужчины тоже. Профессия обязывала: Мадам Миллс была слишком знаменита, так что её узнавали на улицах хотя бы раз в пару дней систематически. Реджина всегда, сколько себя помнила, не позволяла своему взгляду задержаться ни на мягких женских губах, ни на женской груди, ни на стройных ногах, которые были в изобилии вокруг неё почти постоянно… Она держала себя в узде, не позволяя смотреть, не позволяя думать, не позволяя мечтать и уж, тем более, пытаться. Но природа, очевидно, брала своё. Она была гнилой. Так всегда говорила её мать. Что ж, очевидно, блеск бриллиантов Её Королевского Величества осыпается, являя миру гниль, сжигающую её изнутри. Эмма. Эмма Свон. Маленькая невинная девочка. Она стала жертвой Королевы. Стала той, на которую она положила глаз. Когда это произошло? Когда она перестала смотреть на неё, как на ребёнка, которого стоило защитить? Реджина замерла посреди кухни, когда нашла ответ на свой вопрос. Она никогда не смотрела на неё так. Она испытывала к ней нежность, принимая её за так некстати проснувшийся материнский инстинкт; она испытывала к ней ласку и привязанность, пряча это за заботой о несмышлёном птенце, вывалившемся из гнезда; она мечтала разговаривать с ней сутками напролёт, обличая это в потребность поделиться опытом; она хотела прикоснуться к ней, обнять, обманывая себя, что это лишь поддержка… Ложь. Всё вокруг неё ложь. Года идут — ничего не меняется. Где она допустила ошибку? Когда? Зачем? Тогда ли, когда решила подвезти её до дома, чтобы лишний раз побыть рядом? .. Тогда ли, когда попросила Сидни взять её в свой номер? .. Тогда ли когда вдруг, ни с того, ни с сего, завела её в клетку к своим тиграм? .. Тогда ли, когда подхватила булаву в Парке Велкам? .. Тогда ли, когда впервые назвала её своим ангелом? .. Реджина не знала. Ей отчего-то казалось, что она чувствовала что-то уже тогда, когда впервые увидела её из-за кулис манежа. Она тогда общалась с ареной, будто она была живая. Разулась, прошептала что-то, затем босыми пятками прошлась по красному сукну, повидавшему на своём веку и взлёты, и падения, и успех, и неудачи… Реджина сжала руки сильнее, намеренно причиняя себе боль. Она до крови прикусила губу, чтобы не разразиться болезненным рыком отчаяния, невозможностью изменить хоть что-то. «Господи… Я хочу её. Твою мать, я так её хочу! ..» — судорожно билось в её голове, пока она металась по кухне, словно тигр в клетке. «Что я творю, Боже? .. Я должна подумать о ней… Я в первую очередь должна подумать о ней! .. Что будет, если она поймёт? .. О, Господи, нет! .. Я могу разрушить всю её жизнь, карьеру, я могу… Боже, я могу убить её, уничтожить, растоптать… Нет, нет, нельзя…» Брюнетка обессилено опустилась на стул, принимая важное решение. Она совсем не думала о себе; ей было плевать, что она замужем, что она известна и знаменита; ей было плевать, что её отец мог узнать, если она даст себе слабину; могут узнать все, и тогда самой Реджине, вероятно, будет не до смеха, в прочем, как и Коре… Ей было плевать на всё и всех. Лишь бы у Эммы всё было хорошо. Они столкнулись на входе в цирк следующим же утром. Эмма широко улыбнулась ей, Реджина заскрипела зубами от досады: видимо, судьба решила поиздеваться над ней чуть сильнее, как будто всего, что и так уже произошло в её никчёмной жизни, было недостаточно. Реджина, поставив лексус на сигнализацию, шла с низко опущенной головой. Она надеялась, что Эмма войдёт в здание, они ведь, вроде как, кивнули друг другу ещё издали. Она чуть не зарычала от досады, увидев, что её девочка стоит возле двери, поджидая её. — Мадам, — привычно отозвалась она, слегка приседая в книксене. Реджина не позволила себе поднять на неё глаза. Она не спала полночи, извелась, продумывая ходы для отступления. Она судорожно ломала ногти и материлась в тишину комнаты, не зная, как поступить правильно, разумно… Её сердце разрывалось на части, потому что как раз таки разумом она понимала, что, поступая правильно, она загоняет себя в ещё большую яму. Эмма, её личный белокурый ангел, стояла прямо перед ней, на расстоянии пары метров. Вот она, живая, тёплая — протяни руку и попробуй, прикоснись и обними… Реджина сжала пальцы в кожаных перчатках так, что кожа какого-то бедного убиенного животного заскрипела. На улице было холодно, морозно; зима медленно вступала в свои права. Реджина и по жизни была той ещё мерзлячкой, а уж когда температура на улице уходит в минус, а кровь стынет в жилах от того, что ты собираешься сбежать, трусливо поджав хвост, словно дикий хищник от брандспойта… Она чувствовала себя омерзительно, глупо и фальшиво, кутаясь в шикарное меховое манто, подаренное Робином на прошлое Рождество. Она чувствовала себя удивительно лишней рядом с белокурой девчонкой, одетой в лёгкую куртку, явно не предназначающуюся для морозов. Это было ещё более странно: Реджина ехала в личном авто; Эмма добиралась общественным транспортом, подолгу стоя на остановках. На белокурой макушке смешная вязаная шапка, слегка съехавшая набок, красный нос и горящие щёки; с мягких девичьих губ срывается опаляющее дыхание, тут же превращаясь в пар на морозе… Она едва уловимо наклонилась в её сторону, вдыхая её запах, запоминая его, будто они прощались навсегда. Она не позволила себе поднять взгляд выше её огромного вязаного шарфа, не совпадающего по цвету с шапкой. Она знала: стоит ей лишь взглянуть в эти огромные, по-детски чистые и невинные глаза, она уже не сможет от неё отказаться. Мадам, едва кивнув головой, вошла в здание. Эмма, ошарашенная подобным поворотом событий, осталась стоять на улице, очумело глядя ей вслед. Эмма не понимала, что происходит. Она судорожно копалась в своей голове, выясняя, где могла так накосячить, что впала в немилость. К сожалению, или же, наоборот, к счастью, Свон не находила в своих поступках относительно Мадам ни одного промаха. За следующую неделю они не сказали друг другу и слова. Точнее, почти ни слова. Эмма, встречая её в коридорах кулис, буфете, или же как тогда, возле входа, стандартно приседала в книксене, произнося своё «Мадам» в тишину. И ей действительно казалось, что она лишь сотрясает воздух. Потому что реакции не было никакой. Точнее, суровая Мадам, казалось, зависла в одной из своих форм: она как будто постоянно находилась в манеже с тиграми. Эмма больше не видела карих глаз с поволокой, на дне которых искрились смешинки — Мадам на неё не смотрела. Она просто вежливо слегка кивала головой, не разговаривая, не глядя, не приближаясь. Это, к огромному удивлению Эммы, подкосило её. Она была совершенно не готова к тому, что, стоит ей остаться без поддержки Мадам, её неуверенность в себе вернётся в троекратном размере. Она чувствовала себя так, будто пришла в Цирк братьев Ринглинг впервые. Она ощущала это каждое утро, заходя в класс Сидни. Гласс шипел сквозь зубы: он не понимал, что происходит. Его способная ученица в мгновение ока превратилась в мямлящую амёбу, едва не провалившую показательные перед Голдом. Ноябрьская сходка поражала своим размахом. Билеты улетали, словно горячие пирожки; места на первые четыре концерта были выкуплены полностью за две недели до начала. Реджина была в своей гримёрке, с твёрдым намерением уговаривая себя не выходить из неё раньше, чем за десять минут до её номера. Она дрожала; обхватывала себя руками, потому что ей было холодно, хотя она уже дважды проверила, закрыты ли окна, и включила обогреватель в углу. Дверь в её гримёрку распахнулась настежь, громко ударив по стене ручкой. Миллс вздрогнула всем телом, выронив чашку из рук на пол; горячий чай, почти кипяток, разлился по ковру. Тёмная лужица и мелкие осколки стекла: всё, что осталось от чашки, которую ей подарил муж не так давно. Мадам Миллс, суровая укротительница тигров, вздёрнула подбородок, собираясь медленно и мучительно убивать того, кто посмел нарушить её уединение. В её груди яростно клокотал гнев, из ноздрей разве что не валил пар. Всё чувства, все эмоции, которые она держала под неусыпным контролем круглосуточно всю последнюю неделю, вырвались наружу, взрываясь ярким фейерверком. Шанса на убийство ей не предоставили; человек, стоящий на пороге её гримёрки, в данный момент сам был похож на жерло клокочущего вулкана. — Реджина, умоляю, сделай что-нибудь! — гаркнул Сидни с такой громкостью, что Миллс повторно вздрогнула: она никогда не видела своего друга в подобном состоянии. — Я просто, мать вашу, не могу понять, что происходит! Чертовщина какая-то! Если ты сейчас же не разберёшься с этим, я умру, клянусь тебе, умру! .. — орал Гласс, нарезая круги по её гримёрке. Реджина, в одно мгновение потеряв весь свой запал от неожиданности, судорожно разглядывала лицо старого товарища: он был румяный, взмокший, словно взмыленный конь, глаза горят, на лбу испарина… Размахивает руками, словно чокнутый, впечатывает сценические тапочки в ковёр, словно бьёт копытом. — Господи Иисусе, Сидни, что случилось?! .. — подорвалась Миллс, тут же подскакивая к другу. — Я просто, блин, не понимаю, как ты могла мне так подгадить! — заорал Гласс, и Реджина в страхе сделала шаг назад, наливая в стакан воды из графина. — Ты подсунула мне её, подсуропила, прямо-таки силой всучила! И я был доволен, да, я был доволен! Но я, мать твою, ни хрена не понимаю! — Гласс снял с головы сценический головной убор и швырнул его на пол, разве что не начав топтать его ногами от ярости. Реджина в изумлении приподняла бровь, только сейчас обратив внимание на то, что это была чалма. — Ты изменил стиль номера? .. — удивлённо спросила она, с интересом оглядывая его цветастый бархатный балахон. Гласс и вправду был похож на молодого старика Хоттабыча или же на умудрённого жизнью арабского шейха: цвет кожи добавлял схожести, а на его висках были выведены чёрные стрелки, из-за которых его глаза казались раскосыми. — Да! — рявкнул Сидни, выхватывая из пальцев Реджины бокал с водой и осушая его в пару крупных глотков. — Я изменил стиль, потому что мы усложнили программу! А эта девчонка, которую ты мне подсунула! .. У неё просто руки не оттуда растут! .. Я не выйду с ней на манеж, она просто заколет меня заживо в кубе! .. Сидни, подойдя к её трюмо, обессиленной рухнул на стул, положив на край столика руки и уронив сверху голову. Реджина замерла на полуслове. Он говорил о ней; вне всяких сомнений, он говорил об Эмме. — Погоди, я ничего не понимаю, — осторожно начала она, судорожно надеясь, что, может быть, всё обойдётся, и ей всё же не придётся вмешиваться во всё это по новой. Она просто не могла вот так взять и выкинуть на смарку всё, чего добивалась целую неделю! .. Она извела саму себя, не позволяя себе даже вскользь упоминать эту девочку в мыслях. И что теперь? .. — Всё же хорошо было. Она справлялась. Я была там, Сидни, я видела, как она справлялась… — Да, знаю, — устало отмахнулся Гласс. Видимо, он, выпустив пар, впал в стадию отчаяния. — Сам видел, что всё было хорошо. Я не знаю, что там у неё произошло, Реджина, не знаю! .. Она не говорит мне, я уже и так пытался, и эдак, а она просто молчит, и у неё буквально шпаги из рук валятся! .. Реджина, на секунду представив перед глазами белокурые локоны, резко выдохнула. У неё что-то случилось. У её маленькой девочки что-то случилось! .. Она должна бежать, найти её, помочь разобраться, поддержать… Стоп. Она ничего никому не должна. — Что ты хочешь от меня? — напряжённо спросила она. — Вы же общаетесь с ней, Редж, и, я думаю, ты должна поговорить с ней. Ну, объясни ей, в конце концов, что нельзя участвовать в цирковых номерах, когда в голове такая каша! .. Это может быть опасно для жизни, не мне рассказывать тебе об этом! — Сидни умоляюще смотрел на неё, словно утопающий, у которого не было ни единого шанса на спасение. Реджина горько усмехнулась: что ж, не один Сидни идёт ко дну. Реджина, яростно впечатывая свои сценические сапоги в паркет, буквально летела на всех парах. Она искала эту наглую, заносчивую девчонку, чтобы высказать ей, что, мать вашу, нельзя доводить иллюзиониста до нервного срыва, нельзя так наплевательски относиться к своей работе, тем более, к такой опасной и важной работе, как цирковой артист… Реджина замерла на полном ходу, запнувшись на ровном месте. В следующее же мгновение она чертыхнулась, ругая себя, на чём белый свет стоит. Как она могла, ну, как она могла согласиться поговорить с ней?! .. Это же просто грёбаное надувательство! .. Издёвка и маразм в чистом виде! .. Эмма Свон, её маленький белокурый ангел, стояла возле кулис, хмуро взирая прямо перед собой. Она стояла к Реджине спиной, едва повернув голову: Миллс видела её подбородок. И выглядела она… Реджина не могла придумать пытку сладостнее и мучительнее, чем-то, что сейчас видела. Она в мгновение ока окрасилась в пунцовый цвет, задерживая дыхание. По телу семимильными шагами пронеслась дрожь, низ живота свело тугим спазмом. Даже не глядя на себя в зеркало, она могла с уверенностью сказать, что в её глазах бушевало пламя, кипящая лава, обжигающая нервные окончания. Она хотела её. Она её страстно желала. И она ничего не могла с собой поделать. Гласс неспроста был одет в костюм арабского шейха. Видимо, они с Эммой изменили стилизацию номера, добавили что-то новое, изменив его до неузнаваемости. Эмма была едва одета. Не в прямом смысле, конечно, но почти все части её подтянутого тела были видны, как на ладони. Она была восточной красавицей. Огненно-красные шаровары алели на её ногах, пестрели, выжигая в карих глазах Мадам сетчатку. Узкие красные шортики, едва прикрывающие задницу; остальная часть одежды была покрыта тонкой прозрачной тканью, сквозь которую были видны длинные стройные ноги. Оголённая талия, беззащитный мягкий животик, выставленный напоказ. Что-то странное и сумбурное на груди, вроде вуали, слегка прикрывающей плечи… И волосы; её буйные белокурые локоны были заплетены в витиеватую косу, а локоны забраны наверх, открывая взору лебединую тонкую шею. Когда она слегка поворачивалась, красные камушки многочисленных шпилек горели на белом шёлке её волос, словно бриллианты. Эмма дрожала. И корила себя. Ей было плохо, неудобно, неловко. Она подвела его. Подвела Сидни, подвела Кристофера, Оливера, их всех… Она не могла ровно держать в руках шпагу. У неё буквально дрожало каждая часть тела, пальцы не слушались, ноги заплетались друг за друга при ходьбе. И она не знала, как с этим бороться. — Скажи мне, ты совсем потеряла страх? — раздался ледяной голос за её спиной, и Эмма, вздрогнув от неожиданности, обернулась. – Или, может быть, ты научилась наглости? Перед ней стояла Мадам во всём своём великолепии. И Эмма задрожала всем телом, потому что это были первые слова, которые были произнесены за целую неделю этим хрипловатым голосом. Блондинка тут же, словно по негласной команде, едва присела в книксене. А потом посмотрела в карие с поволокой глаза. Эмма никогда не забудет тот момент, когда она посмотрела на неё. И она будет долго думать, как же, всё-таки, такое возможно, но это будет потом, а сейчас… В карих глазах плескался гнев. Он буквально бурлил в них, перемешиваясь в смертельный, убийственный коктейль с яростью, безжалостностью, жаждой крови, мести, смерти. При этом лицо Мадам было искажено в презрительной усмешке, ухмылке даже: Эмме стало так больно, как будто её насквозь пронзили раскалённым железом. Холодный голос, в котором не было ни намёка на теплоту, заботу; Свон вдруг вспомнила, что Мадам разговаривала так только тогда, в клетке с тиграми, когда они были там… Она положила все силы, которые у неё были, на то, чтобы не разреветься прямо здесь, перед ней. Она должна была, просто обязана была держать лицо, даже если разгневала свою Мадам до подобной степени. Она не могла разреветься, словно маленькая девчонка, потому что боялась оскорбить этим Мадам. — Мне плевать, что у тебя произошло в жизни, — ледяным тоном сказала брюнетка. — Ты просто не имеешь права выходить в манеж. Ты не имеешь права думать о личном, когда выходишь на арену. Ты должна отключить чувства, эмоции; ты должна работать, работать так, чтобы публика была довольна. И Эмма молчала, просто смотрела на неё, хотя чувствовала, что каждое резкое слово вколачивает её в землю по колени, по пояс, по плечи… Она была погребена под обязательствами к концу её фразы. И она не имела ни моральных сил, ни желания ослушаться. Мадам развернулась, уходя в направлении своей гримёрки. Эмма проводила её взглядом. И она вдруг почувствовала себя свободной. Свободной ровно настолько, что в её голове звучал лишь голос с хрипотцой, отдающий приказы непререкаемым тоном. И Эмма не могла ослушаться, тело подчинялось разуму, а разум — воле Мадам. Она была готова. Она была готова выйти на манеж. Верный рыцарь готов был исполнить любую волю своей Королевы. — Она готова, — с порога оповестила Реджина Гласса, входя в свою гримёрку. Сидни, до этого в беспокойстве нарезающий круги по комнате, остановился, недоверчиво взглянув на подругу: — Так быстро? Ты уверена? Реджина не задумалась ни на секунду, ответив то, что она уже видела в будущем: — Я уверена в том, что она выступит блестяще. И я советую и тебе не сомневаться в этом. Сидни, кивнув, вышел; они выступали через пять минут. Реджина на негнущихся ногах подошла к трюмо, обессилено оседая на стул. Она почувствовала, что по её щекам текут слёзы, только когда одна из них защекотала кожу, скатившись на подбородок. Брюнетка, вытащив из сумки пачку салфеток, начала судорожно вытирать лицо, поправлять грим. Слёзы высохли, но её сердце всё ещё обливалось солёной влагой, принося боль. И она задохнулась от ужаса, когда поняла, что буквально десять минут назад была настолько сильно похожа на свою мать, что между ними не нашлось ни одного отличия.