20 метров над уровнем неба

Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна. © Иосиф Бродский «От окраины к центру»

На следующий день Реджина узнала, что Эмма выступила блестяще. Руби и Мери-Маргарет обсуждали это достаточно громко, сидя в буфете, чтобы Миллс, сидящая за соседним столиком, могла без зазрения совести услышать обо всём, что пропустила. Вчера, сидя в своей гримёрке, ей еле-еле удалось привести себя в чувство: проклятые слёзы всё не отступали, являя тусклому свету гримёрки её боль, обиду, страх, сомнение… Реджина Миллс, звезда Цирка братьев Ринглинг, сидела в своей гримёрке и ревела, словно рёва-корова, потому что ничего не могла поделать ни с собой, ни со своими эмоциями, ни со своими чувствами… Она хотела, судорожно хотела тогда броситься обратно за кулисы, чтобы найти своего персонального ангела. Она хотела обнять её, крепко-крепко, попросить прощения, сказать, какая она была дура, что она не должна была разговаривать с ней так… Но брюнетка ломала пальцы и заставляла себя не покидать гримёрку, пока не останется пять минут до её выхода. Позже, через полчаса, она буквально впивалась ослабевшими пальцами в столик трюмо, упрямо заставляя себя сидеть на месте. Слава Богу, что её профессионализм был отточен до мастерства, и Реджина вышла в манеж с тиграми в своём обычном боевом настроении Великой Укротительницы, отложив реальные чувства на потом. А ведь подумать страшно, что она могла забыться лишь на мгновение, там, на манеже… Что произошло бы с ней тогда? .. А если бы её подопечный накинулся бы на неё, как в своё время накинулись на Голда? .. А если бы она дала слабину только из-за того, что чувствовала себя самым паршивым человеком на свете? .. Неприступная Мадам резко помотала головой, отгоняя от себя видения призраков вчерашней паники. Она не будет об этом думать. Ни сейчас, ни потом. Эмма Свон — пройденный этап; она просто сделает вид, что они никогда не были знакомы. Следующим вечером, когда вечернее представление подходило к середине, Реджина всё же не смогла сдержать себя от соблазна посмотреть на номер Сидни. Она осторожно подошла к кулисам, пристраиваясь за Тиной и Кэтрин, которые наблюдали за происходящим. — Она отлично двигается, — поделилась Нолан, не заметив, что Реджина встала чуть поодаль возле приоткрытой шторы. — Согласна, очень профессионально, — кивнула Браун, и Миллс в немом изумлении вздёрнула бровь. Тина была бессменной ассистенткой Сидни на протяжении последних пяти лет; похвала из её уст — отличный старт для новичка. Плеча Реджины вдруг коснулась чья-то ладонь, и Миллс обернулась. Широкая мужская спина, закрывающая ей обзор на арену, оказалась спиной Бланшара. Дэвид, отойдя в сторону, молча пропустил её вперёд. Реджина слегка удивлённо хмыкнула, но вслух ничего не сказала. Подошла ближе, тесня Кэт и Тину, почувствовала, как Дэвид за её спиной тоже шагнул, желая досмотреть номер… И там было, на что смотреть. Определённо было. Реджина почувствовала, как по её коленям пробежала дрожь. Эмма, облачённая всё в тот же красный восточный костюм, что был на ней вчера, «разогревала» публику перед появлением Гласса. Она была одна на манеже, красная, горящая, словно факел. И она действительно горела. В её руках были огненные веера. Вокруг её хрупкой фигурки вился дым от зажжённых спиц, и, Реджина готова была поспорить, она чувствовала её стойкое спокойствие и опасность: стоит ей отвлечься лишь на секунду, и огонь, пылающий в её руках, подпалит костюм или, что ещё хуже, оставит ожог на оголённой талии… Мадам Миллс зажмурилась, дрожа всем телом. «Давай, моя маленькая… У тебя получится…» И у неё получилось. У неё действительно получилось: она ловко перебирала руками, подхватывая горящие веера. Она вся была во власти огня; пылала, словно спичка, алела бёдрами, обтянутыми в красный шёлк, и арена горела вместе с ней. Вместе с ней горели приворожённые зрители, в немом восхищении следящие за каждым её движением; горела Реджина, умирая в своей боязни за её жизнь, за её эмоции, за её ощущения… Наконец, веера потухли, и Эмма склонилась в поклоне, собирая аплодисменты. На арене появился Сидни, начиная уже знакомую Реджине программу: подготовку к фокусу с кубом. Мадам, не в силах сдерживать свои чувства, отошла назад, теряя Свон из виду. А спустя три дня её сердце колотилось, словно бешеное. Ей позвонили на мобильник, прямо сутра. Она как раз пила чай на кухне, как всегда обжигающий язык и помогающий согреться от вечного льда в её груди. Она без задней мысли взяла трубку, даже не обратив внимания на то, что номер не определился. И её сердце замерло на несколько томительных секунд, а затем упало в пятки, разбиваясь на кучи осколков под её ногами. Её отец, последний месяц державшийся лишь на таблетках, шёл на поправку. Доктора были довольны: Генри был упрямым пациентом. Его организм боролся с истощением, вопреки прогнозам врачей переживая одну операцию за другой. Инсульт. Именно таким был сухой комментарий врача, когда она, еле дыша, ворвалась в окружную больницу. Его сердце просто не выдержало нагрузки антибиотиков, таких нужных для периода восстановления. Он умер во сне, не мучился. Просто заснул со слабой улыбкой на губах, вспоминая то, как он летал под куполом цирка, наверное. А в семь часов утра приборы, к которым он был подсоединён, оглушили пустоту больничного коридора равномерным звуком. Писком, звенящим в её ушах… — …и нам нужны цветы. Белые, — её приказной голос звенел в ушах, набатом вибрируя в перепонках. – Нет, орхидеи не подойдут. Лилии. Да, он очень любил лилии… Реджина, сидя на стуле в приёмном покое, устало смотрела на свою мать. Кора приехала позже, чем она, но, видимо, новость о том, что она стала вдовой, ей, вопреки человечности, сказали по телефону. Реджина не знала, было это хорошо или плохо; возможно, её мать уже успела прорыдаться где-нибудь в машине по дороге, или, возможно, она вообще не плакала… — …Вы вообще слышите, что я говорю?! — повысила голос Кора. — Мне нужны чёртовы лилии, мать вашу! Брюнетка отвела взгляд. Она положила ладони на колени, а затем задрала голову вверх, чувствуя, как волосы рассыпались по её меховому манто. Какая ирония. Её отец умер, а она просто сидит возле его палаты. Будто ждёт, что всё это глупая шутка, что вот сейчас, буквально через минуту, он встанет с постели и ласково скажет: «Привет, милая…» Этого не произойдёт. Ни через минуту, ни через две, ни через полчаса. За это время гробового молчания со стороны Редж, Кора успеет обзвонить полдюжины агентств ритуальных услуг и почти полностью организовать похороны. Она сама подпишет бумаги на стойке регистрации, оповещая о том, что лично заберёт тело. Она сама сядет рядом с ней, сумбурно выдыхая от всей этой канители. Как будто она устраивала чей-то праздник, а не похороны собственного мужа. — Как тебе это удаётся? .. — хрипло спросила Реджина после долгого молчания. — Что удаётся, дорогая? — отстранённо спросит её мать, строча напоминания в телефоне. — Твой муж умер, — устало ответила Реджина. — Твой муж, мой отец… Он умер только что. — Я в курсе, — нейтрально сказала Кора. Затем она развернулась корпусом к ней, слегка склонив голову. — Послушай, я была готова к этому. — Как к этому вообще можно быть готовой? .. — ошарашенно переспросила Миллс-младшая. — Тебе всего лишь тридцать пять, — фыркнула Кора. — Ты не понимаешь, и не поймёшь этого, пока не войдёшь в интервал «женщины за пятьдесят». Твой отец сильно болел, Реджина, — вздохнула она. — Он болел долго, мучительно. И я ожидала, что рано или поздно произойдёт то, что произошло. Я готовила себя к этому последние несколько лет. У тебя такой возможности не было. Реджина резко мотнула подбородком, отворачиваясь. Ей было омерзительно спокойствие матери. Она не понимала, как можно так реагировать на произошедшее. — Меня интересует другой вопрос, — прикусила губу её мать. — Почему ты реагируешь так же? — вдова Миллс положила ладонь на плечо дочери, успокаивающе сжимая его. Реджина, вскочив со стула, дёрнулась, отстраняясь. Она поспешно подхватила перчатки и сумку, звонко цокая каблуками по коридору в сторону выхода. Она не знала, почему приехала именно сюда. Хотя, если быть откровенной, это не было удивительным. Она всегда приходила сюда: и в моменты бурлящей радости, и в такие моменты, как сейчас. В моменты унылой скорби. В предбаннике кулис, где была обустроена импровизированная курилка, стояли трое мужчин. Они все вздрогнули, будто по команде, узрев в дверях Реджину. Грэм, обогнув курящих Сидни и Голда, бросился навстречу. Он крепко сжал её в объятиях, и Реджина даже сквозь слой меха на своей шубе почувствовала, как сильно колотится его сердце. — Мне так жаль, — тихо прошептал Хантер ей на ухо. — Мне так жаль, Реджина… Миллс, сумев лишь сдавленно кивнуть, похлопала его по руке, и мужчина выпустил её из объятий. Брюнетка тут же метнула осуждающий взгляд на Голда, вздёрнув бровь. — Я не говорил, — Роберт, зажав в зубах сигарету, поднял руки в защитном жесте. — Твой отец достаточно знаменитая фигура Филадельфии, чтобы о его кончине сообщили в новостях. Реджина, сглотнув, лишь сдавленно кивнула, подходя ближе к мужчинам. Роб, одной рукой опираясь на трость, притянул её к себе, устраивая свободную руку на её плечах. Брюнетка, вздохнув, уткнулась носом в лацкан его пиджака. У Роберта вдруг защемило сердце; Реджина очень редко так делала, лишь тогда, в своей далёкой юности, когда была совсем молоденькой девушкой… Сидни, не зная, как её утешить, просто крепко сжал её ладонь, пристально посмотрев в глаза. И Реджина в который раз убедилась, что Гласс — настоящий эмпат. Её личный эмпат, если быть точной. Он всегда знал, когда следует держать рот на замке, в отличие от Грэма. Ей дали сигарету. Сделав пару затяжек, она закашлялась, привыкая к давно забытому ощущению: последний раз она курила ещё в колледже. Сидни и Роберт, те, кто всегда действительно понимали её, завели разговор на отвлечённую тему — январская программа, до которой осталось всего полтора месяца. Цирк братьев Ринглинг должен быть на высоте, поэтому их всех ждёт очень много работы. Грэм стоял рядом с Сидни, прямо напротив Реджины, которая всё ещё находилась в крепком объятии Голда. Брюнетка буквально порами чувствовала взгляд Хантера, полный сожаления и поддержки, но в данный конкретный момент её это только раздражало. Сидни и Голд, напротив, вели себя так, как будто ничего не произошло, и это её успокаивало. Так она могла забыться; забыть о том, что её отца больше нет в живых. Забыть лишь на пару минут, пока сигарета в её пальцах не превратилась в вяло дымящийся бычок… Реджина, сидя в своей гримёрке, водила указательным пальцем по коленке. Она не имела ни малейшего понятия, сколько времени уже сидит вот так; в полнейшем шоке… Она действительно не понимала себя. Не понимала ничего, что происходило вокруг. И это было странно, потому что Реджина Миллс, великолепная Мадам, обычно была готова к любому повороту событий, к любым непредвиденным обстоятельствам… Но это было правдой. То, что происходило вокруг неё. Это действительно было правдой. И она не знала, как вообще возможно это принять, осознать. С самого утра, стоило ей вспомнить о смерти своего отца, перед глазами вставал образ седого старика, лежащего в больничной палате. От него пахло медикаментами, а его грудь была облачена в широкую больничную сорочку на завязках. Он был худым, почти синим от бледности, с тонкими морщинистыми губами. Он улыбался иногда, но в глубине его карих с поволокой глаз витала грусть. Он казался слабым, невероятно слабым. Ссохшимся стариком, не имеющим возможности самостоятельно дойти до уборной. Он крепился, конечно; во время визитов Реджины он неизменно улыбался и казался действительно бодрым. Он как будто молодел на несколько лет, когда его дочь заглядывала в палату. Он заставлял себя жить; он заставлял себя казаться живым. Но, как говорила одна мудрая писательница, казаться не значит быть. Он и не был. Он играл в свою игру, словно актёр на подмостках. И Реджина была его верным слушателем и зрителем; она негласно поддерживала его, верила его актёрскому мастерству. И вместо аплодисментов были мягкие улыбки; и вместо криков «браво» были ласковые поцелуи в щёку, после которых брюнетка всегда стирала большим пальцем следы своей красной помады на его лице… И всё же он был стариком. Словно погибающее дерево, которое не спасают ни удобрения, ни солнце, ни дожди. Любовь дочери, несомненно, подпитывала его на некоторое время, но позже он безжизненно опускался на подушки, и Реджина сквозь запертую дверь палаты слышала его тяжёлый вздох… Она слышала его и сейчас. Он, словно шумящий ветер, витал в её голове. Он переплетался в замысловатый узор с механизмом медицинских приборов, издающих равномерный пищащий звук. Звук смерти. Звук неизбежного. Реджина судорожно вздохнула, сжимая пальцы в замок. Что с ней происходит? .. Почему она не может ничего сделать с собой? .. Брюнетке стало до невозможности противно, когда она осознала, что ведёт себя омерзительно. Омерзительно по отношению к памяти о своём отце, омерзительно по отношению к нему, омерзительно по отношению к себе… Она так вела себя, что можно было спокойно подумать, будто это не её отца собирались хоронить послезавтра. Она вела себя так, будто бы умер её сосед, с которым она встречалась на лестничной клетке пару раз в неделю совершенно случайно… И это было ненормальным. Это было ненормальным до такой степени, что она почувствовала то же самое ощущение, что и на открытии ноябрьского блока, когда отчитывала Эмму. Она снова была невыносимо сильно похожа на свою мать. Реджина, вздрогнув, оборвала свои мысли. Она не будет об этом думать. Ни за что не будет. Даже если она и вправду становится «Корой Миллс номер два», это не имеет ни малейшего значения. Она просто сейчас встанет и пойдёт в клетку, своё привычное место обитания. Возможно, это отвлечёт её хотя бы ненадолго… Реджина встала, второпях скидывая своё дорогое манто прямо на пол. Она, цепляясь ногтями за ворот своего свитера, начала судорожно стаскивать с себя одежду, чтобы скорее переодеться в рабочую форму. Непослушные пальцы путались, замёрзшие в непрогретой пустой гримёрке, и она едва не выдернула с корнем ширинку на джинсах, когда судорожно стаскивала их с себя. Ей казалось, что чем быстрее она окажется в вольере, тем скорее отступит это давящее состояние инертности. Она сможет забыться, скорее, скорее… В гримёрку деликатно постучались. Не постучались — поскреблись даже, и Реджина вопросительно вздёрнула бровь, обернувшись на дверь. Она судорожно посмотрела на себя: просторная футболка, едва прикрывающая её бёдра, позволяла разглядеть цвет её нижнего белья. Леггинсы, которые она так и не успела натянуть, судорожно были сжаты в ладони. Фыркнув, Мадам едва уловимо скривилась: она не собиралась открывать дверь. Кто бы там ни был, хоть сам дьявол, пришедший забрать её жизнь… Дверь отворилась сама с тихим скрипом мгновение спустя. Реджина обернулась, так и не успев надеть леггинсы. И замерла, в шоке приоткрыв рот: на пороге действительно стоял её личный дьявол. Правда, всего пару недель назад это был её личный ангел, но сути это не меняло… — Мадам, — Эмма Свон, на секунду задержав взгляд на стройных оголённых ногах, присела в книксене, склонив голову вниз, чтобы спрятать покрасневшие от смущения щёки. Ей было дико неудобно, что она вошла без разрешения, тем более что застукала женщину за переодеванием. Реджина, в недоумении застыв на несколько секунд, вдруг вспомнила о том, что дала себе твёрдое обещание никогда в своей жизни больше не заговаривать с этой девушкой. Она, сжав леггинсы в кулаке, даже забыла о том, что собиралась их надеть всего минуту назад. Едва подбородок Эммы поднялся, чтобы встретиться с ней взглядом, Миллс опустила голову, судорожно думая, что ей делать теперь. В итоге она присела возле трюмо, пряча оголённые бёдра за спинкой стула. Она склонила голову вниз, пытаясь засунуть в тесные леггинсы ногу, но потерпела неудачу. На блондинку, всё ещё стоявшую в дверях её гримёрки, она старалась не обращать внимания; возможно, если она поймёт, что её игнорируют, она уйдёт. Эмма, помявшись на входе пару секунд, вдруг зашла внутрь. Плотно прикрыла за собой дверь, делая пару робких шагов в сторону сидящей Мадам. — Я… — начала она, сглотнув. — Я услышала случайно от Сидни… О Вашем несчастье… — прошептала она, ломая пальцы и не сводя своего взгляда с опущенного вниз профиля Мадам. — Я лишь… Мадам… Я лишь хотела сказать Вам, что глубоко соболезную Вашей утрате… — Пошла вон, — резко кинула Реджина, не сдержавшись. Проклятые леггинсы, в которых запутались её ступни, отчаянно не желали натягиваться на колени, и её это дико злило. Её злило то, что сегодня буквально всё было против неё. И неожиданный уход из жизни отца, и жалостливый взгляд Грэма в курилке, и соболезнования Эммы… И даже то, что она посмела явиться в её гримёрку без разрешения! .. Но больше всего; больше всего её бесила дрожь в груди. Она тяжело дышала, чувствуя едва уловимый запах, исходивший от волос блондинки. Она слышала, как она дышит, ощущала на своём затылке её взгляд… Её бесило, что она не может справиться с собой и со своими эмоциями; её бесило это до такой степени, что она готова была закопать Свон заживо. — Но… — опешила Эмма, совсем не понимая, почему Мадам разговаривает с ней в таком тоне. Она задрожала всем телом, словно осиновый лист, коленки неприятно задребезжали. — Я понимаю, что Вам тяжело и что Вы, наверное, никого не хотите видеть сейчас, но я лишь хотела сказать, что Вы… — Пошла вон, я сказала! — сорвалась на крик Реджина, отчаянно дёргая леггинсы вверх. Противная гладкая ткань не подчинялась. — Я не желаю тебя видеть, мать твою! Исчезни! Что непонятного?! — буквально завизжала она, к концу фразы переходя на рык. Эмма, вздрогнув, вдруг почувствовала, как по её жилам течёт раскалённое железо. Из глаз уже готовы были политься слёзы; за что она так с ней? .. Что она сделала такого, что Мадам настолько противно её общество?! .. Ведь Эмма лишь хотела выразить ей свою поддержку, показать, насколько Мадам важна для неё! .. Она хотела лишь помочь, выслушать, если понадобится, поделиться всем, что у неё было, лишь бы хоть как-то уменьшить боль её утраты! .. Свон, наконец, разглядев, чем заняты руки женщины, нахмурилась. Мадам вся дрожала, её колотило, словно в припадке; она дёргала леггинсы, пытаясь натянуть их на ноги, с такой силой, что ткань буквально трещала под её пальцами. Неизвестно, откуда в Свон взялась смелость и, грубо говоря, наглость. Возможно, она была слишком обижена на такое незаслуженное отношение Мадам к её персоне; возможно, доброта и уважение к этой сильной женщине в стократ превышали эту самую обиду на неё и даже злобу… Эмма, сощурившись, уверенно прошагала вглубь гримёрки, к трюмо. Обошла стул, на котором сидела Мадам, а затем буквально упала перед ней на колени, подогнув под себя вечно босые ноги. Из её глаз почти капали слёзы обиды, но она не могла себе позволить уйти просто так, не оказав хотя бы мизерную поддержку. Она старалась не поднимать голову, чтобы ни дай Бог, снова не встретиться с её глазами, будто бы Мадам и вправду могла убить её взглядом. Вместо этого Эмма лицезрела в нескольких сантиметрах от своего лица стройные икры, затем изящные щиколотки и ступни, которые, она готова была поспорить, были шелковистыми на ощупь.