20 метров над уровнем неба

— Ты умрешь за меня? — Я убью за тебя. © Л. Ланч «Дневник хищницы»

Эмма, аккуратно, но настойчиво вырвав ткань леггинсов из пальцев Мадам, неторопливо расправила складки, пытаясь разобраться в морском узле, завязавшемся в её ногах. Она перебирала шелковистую ткань, распутывая, приподнимая, развязывая. А в голове её звучала мелодия. Такая простая и знакомая, словно шумящий ветер в весенней листве. Это была одна из песен Кристофера, которой он успокаивал Лору. Малышка часто просыпалась по ночам от кошмаров, и Кристофер, знающий кучу баллад, связанных с цирком, тихонько напевал их ей на ухо до тех пор, пока девочка не засыпала вновь…

Отгорел фейерверк, Перестала вертеться шутиха, Блеск одежд карнавальных Обернулся унылым тряпьем. Опустел балаган, И на рыночной площади тихой, То, что было театром, Становится нашим жильем.

Эмма в удивлении слегка приподняла бровь, услышав свой тихий голос будто со стороны, когда она уже допела первый куплет. Она и не думала, что эта грустная баллада сорвётся с её губ вслух… Но Мадам, казалось, против не была; она молчала, а поднимать на неё взгляд Эмма боялась. Поэтому она просто смотрела на её изящные коленки и одевала её, тихо продолжая напевать себе под нос.

Мне не быть для тебя Ни волшебной звездой, ни богиней, Я твой друг, Арлекин, Потому и доводится мне Быть гораздо умней, Чем положено быть Коломбине, И гораздо добрей, Чем положено просто жене.

Реджина, судорожно вцепившаяся в свои волосы, когда её руки отстранили от ткани многострадальной одежды, теперь ошарашенно взирала на белокурую макушку, что была расположена на уровне её коленей. Она слушала тихий голос, довольно мелодичный, кстати, и такой умиротворяющий, успокаивающий… Она молчала, ошарашенно глядя на то, как Эмма, распутав леггинсы, завязавшиеся в её ногах, осторожно прикоснулась пальцами к её голени, захватывая в объятие ладони щиколотку. Осторожно, словно одевала маленького ребёнка, вдела её ногу в штанину, слегка расправила ткань… Затем, слегка склонив голову, осторожно приподняла над полом другую ногу, тоже вздевая её в штанину. Потянула ткань вверх, натягивая тесную одежду на её ноги. Невесомо коснулась кончиками пальцев лодыжки, затем коленки… Интермедия шестая, «Давай погуляем»

США, Пенсильвания, Филадельфия, Сентер Сити, Честнат-стрит, 11

Крупный рослый мужчина согнулся в три погибели, стоя на карачках на полу перед диваном в гостиной. Дубовый паркет больно впивался в его колени, но мужчина был привыкшим к любым физическим нагрузкам, поэтому смирно оставался в той же позе. К тому же, он был полон решимости осуществить то невероятно сложное задание, которое ему поручила жена. Мужчина, почесав затылок, пробежался крупной пятернёй по своим густым иссиня-чёрным волосам. Затем всё-таки взял лежащий на диване маленький кусочек нежно-розовой ткани, который на поверку оказался предметом детского гардероба. «Женским предметом», — хмуро отметил он про себя. Мужчина повертел детские колготки длиной в половину его руки так и эдак, а затем недоумённо перевёл взгляд на диван. На диване находилась маленькая девочка лет четырёх. Она, улыбаясь, сидела на самом краешке, раскачиваясь в разные стороны от нетерпения и беззаботно болтая своими маленькими ножками. — Две полосочки сзади, папа, — ехидно уточнила она, и Генри Миллс, посмотрев на дочь, приподнял бровь. «Моей дочери всего четыре, а она уже смеет ехидничать отцу! .. Страшно представить, что будет, когда ей исполнится пятнадцать…» — судорожно пронеслось в его голове, а вслух он сказал: — Будешь папу учить, не получишь мороженого, — сказал он, сохраняя образ строгого отца. В прочем, сделано это было абсолютно зря, потому что его дочь не поверила его суровому тону ни на секунду. Она ехидно изогнула свою маленькую бровку, а затем, увидев, как остолбенел от этого жеста отец, заливисто рассмеялась. Генри, фыркнув, перевернул колготки так, как было велено. Кое-как втиснув маленькие ступни дочери в одежду, он постарался натянуть колготки хотя бы на её пухленькие коленки, но у него ничего не вышло даже с третьей попытки. — Пресвятой купол! .. — сквозь зубы провыл он. — Реджина, почему мы не можем пойти гулять в штанишках?! .. — Потому что девочки должны гулять в юбочках! — горячо заспорил ребёнок. — А юбочки нельзя носить без колготок, потому что на улице холодно, — продекламировала она менторским тоном, и Генри ухмыльнулся, узнав в её голосе хорошую пародию на интонации матери. — Это правило! — провозгласила Реджина, подняв вверх свой маленький указательный пальчик. — Ох, я бы здорово поспорил с человеком, который придумал это глупое правило, — проворчал себе под нос Миллс, но Реджина его услышала. — Ты хочешь поспорить с мамой?! — ахнула девочка, в страхе прикрыв рот обеими ладошками. — С мамой нельзя спорить! Иначе она тебя накажет и поставит в угол! — запротестовала малышка, дёргая ногами, тем самым ещё больше мешая отцу. — Тогда мы точно не успеем погулять в парке! — завелась Миллс-младшая, надуваясь и складывая руки на груди. Генри на это замечание лишь фыркнул, а затем усердно запыхтел, безуспешно пытаясь одеть дочь. — Быстрее, папа! — дёргала ногами Реджина. — Если ты собираешься спорить с мамой, а потом стоять в углу, то нужно быстрее идти в парк, а то я не успею нагуляться! — тараторила она, с недоверием глядя на тщетные попытки отца. Вскоре ей это надоело, и девочка, оттолкнув от себя огромные ладони мужчины, спрыгнула с дивана на пол. Она, подхватив колготки, усердно задвигала бёдрами, натягивая на себя одежду. К огромному удивлению Генри, ей это удалось с первого раза. — Зачем же я одевал тебя, если ты уже сама умеешь, как большая девочка?! — очумело спросил Миллс, складывая руки на груди. — Но ты же сам сказал, — малышка Реджи не повела и бровью, игнорируя упрёк отца. — Ты сказал, чтобы я села на диван, потому что ты будешь меня одевать. А взрослых надо слушаться, — утвердительно сказал ребёнок, а потом кивнул головой, подтверждая свои мысли. Затем девочка, оббежав отца, всё ещё стоявшего перед диваном на карачках, убежала в другую комнату. Через пару мгновений из детской раздался её недовольный голос: — Папа! Я не могу достать юбочку, она высоко! Помоги мне! Генри Миллс, встав с колен, весело ухмыльнулся, спеша на помощь. Да, если он действительно решил поспорить с Корой, то ему следовало скорее отвести дочь в парк, иначе они и вправду не успеют нагуляться… Реджина замерла, когда перед её глазами встал образ, давно потерявшийся на задворках её детской памяти. Высокий мужчина с добрыми карими глазами, молодой и пышущий здоровьем, неудержимой энергией… Всегда готовый поддержать, обнять, утешить… Он находил для неё свободную минутку, даже когда был непреодолимо занят, а на прощанье стандартно просил, чтобы она не забывала позвонить ему, когда закончатся уроки в школе, хотя Реджина прекрасно знала, что, если позвонит, он не возьмёт трубку. В то время, когда у неё заканчиваются занятия, у него тренировка в манеже; он летает под куполом цирка, в короткий миг превращаясь в свободную птицу. И его неземной полёт всегда будет в её сердце, она навсегда запомнит его таким: свободным, любящим, любимым… Она запомнит его таким, да, именно таким. Не тем стариком, умирающим в больничной палате, а статным высоким мужчиной, готовым укрыть своими огромными ладонями её плечи, спасти от любой беды, утешить после любой неудачи… Реджина почувствовала, как по её щекам текут слёзы. Она, судорожно вздохнув, посмотрела на свои ноги: Эмма уже успела натянуть леггинсы на её икры, и теперь её ладони просто лежали чуть выше её колен, успокаивающе поглаживая и согревая замёрзшую кожу. Суровая Мадам, хрипло всхлипнув, неловко сползла со стула, усаживаясь верхом на коленях Эммы. Свон, казалось, никак на это не отреагировала, она просто чуть отклонилась назад, удобнее усаживаясь на полу, и обняла брюнетку обеими руками, позволяя ей уткнуться носом в свою шею. И Реджина утыкалась; она плакала навзрыд, долго, изматывающе, нескончаемо; путалась пальцами в белокурых локонах и вдыхала запах её кондиционера для волос. Она, кажется, заревела ей всю майку, но Эмма продолжала крепко держать её в объятиях, успокаивающе поглаживая по спине. Блондинка не замолкала ни на секунду, и мотив грустной песни, которую она пропела от начала до конца уже несколько десятков раз подряд, казалось, въелся Реджине под кожу. Она запоминала эту балладу вместе с неповторимым запахом её ангела, вместе с ощущением её тёплых рук на своих лопатках, вместе с ощущением её гладкой шеи под своим хлюпающим носом… Она сидела на ней верхом, судорожно обхватив ногами её талию, и рыдала, рыдала, рыдала… Эмма, крепко прижимая Мадам к своей груди, зажмурилась, молясь всем богам, чтобы брюнетке стало легче. Она настолько сильно мечтала забрать всю её боль, любым способом облегчить переживания, что готова была просидеть вот так, на полу, вечно; её совсем не заботило, что ноги давно затекли, а майка вся мокрая от её слёз… Реджина успокоилась примерно через полчаса. Эмма просто услышала, что болезненные рыдания превращаются в хриплые всхлипы, а затем в сиплые вздохи. Она начала тихонько покачивать Мадам в своих объятиях, убаюкивая. Реджина и правда потихоньку стала успокаиваться; она прижималась к её тёплой груди, осознавая, что её отца больше нет в живых, и не понимала, как ей перевести свои мысли в более правильное русло. После пережитой истерики она находилась в абсолютной прострации, но чувствовала стойкое ощущение какой-то лёгкой грусти: вероятно, это настроение навевала колыбельная её маленького ангела, который помог ей, хотя она была этого недостойна. — Жаль, что песня такая короткая, — тихо прошептала Реджина куда-то ей на ухо. Связки в её горле горели, едва извлекая звуки. Она уселась на коленях Эммы чуть удобнее, крепче обхватывая её шею ладонями. Эмма, почувствовав, что Мадам, наконец, успокоилась, прервала своё пение, в последние десять минут больше походящее просто на напевание мотива. — Она не короткая, — едва улыбнулась она, отвечая также, шёпотом, куда-то в иссиня-чёрные локоны, что маячили перед её лицом. — Там ещё один куплет есть, точно есть… Только я слов не помню, — блондинка виновато прикусила губу. — Понятно, — улыбнулась Миллс, фыркнув ей куда-то в шею. От легкого горячего дыхания на коже у Свон пронеслись мурашки по телу. Она едва отпустила руки, ослабляя объятия, и слегка наклонила голову. Миллс, почувствовав, что истинное успокаивающее наслаждение, в котором она купалась всё это время, подходит к концу, расцепила руки, неторопливо отстраняясь. Она выпрямила спину, садясь ровно, и встретилась взглядом с чистейшими голубыми глазами, наполненными сочувствием и даже… нежностью? .. В ту же роковую секунду, когда их взгляды пересеклись, мир вокруг Мадам Миллс перевернулся. В который раз за время их знакомства, кстати. Она с каким-то ошалелым осознанием запоздало поняла, что всё это время сидела на коленях Эммы. Эта поза была близкой, такой нужной ей сейчас… И очень личной, интимной даже; друзья никогда не успокаивают друг друга в подобной позе. Так успокаивают друг друга любовники, те, кто значит что-то друг для друга. Не просто любовники, нечто большее, что заставляет сердце переворачиваться в немыслимом кульбите, заставляет внутренности завязываться узлом… По её телу в одно мгновение прокатилась горячая волна желания, судорожной страсти, переплетающейся с нежностью, лаской. Реджина, совершенно не отдавая себе отчёт в том, что делает, наклонилась, сокращая расстояние между их лицами, губами. Она склонилась к Эмме настолько близко, что чувствовала её ровное горячее дыхание на своих губах, почти соприкасалась с ней лбами. И не было в этот момент ничего более желанного для неё, чем ощутить на своих губах мягкость её губ, медленно провести кончиком языка по её языку, отдаться в тёплые нежные объятия, обещающие безмолвную поддержку… В сумке зазвонил телефон. Реджина вздрогнула всем телом, будто очнувшись от вечного сна. Она, не отодвигаясь от лица блондинки, перевела взгляд с розовых губ на её глаза. Чистейшая голубизна, льющаяся на неё потоком, всё ещё хранила в глубине нежность и спокойствие. Реджина почти взвыла от отчаяния, вдруг вспоминая, что именно такой взгляд ей привиделся во сне ещё тогда, сразу после «уличной», когда она поймала блестящую булаву, едва не угодившую ей в лоб… И это было даже лучше, чем в её мечтах, воспоминаниях. Это было лучше в стократ, потому что её сердце забилось в тяжёлом ухающем ритме, переваривая близость душ, тел… Телефон надрывался в сумочке, и Реджина, нехотя разорвав объятия, встала, подошла к трюмо. Порылась в сумке, извлекая мобильник. Не глядя ответила на звонок. — Реджина! — завопил на том конце провода знакомый мужской голос. Миллс вдруг задрожала, почувствовав влагу у себя между ног. Разумеется, причиной этому был совсем не голос её мужа в трубке, а то, что она так долго находилась в провокационной позе на коленях Эммы Свон, её персонального ангела. Мадам Миллс тут же обернулась, встречаясь взглядом с Эммой. Она всё ещё сидела на полу, в той же позе, не сводя своего терпеливого проникновенного взгляда с Реджины. Так и не надетые до конца леггинсы теперь валялись возле её колен; Реджина задним числом вспомнила, что стянула их с себя обратно во время своей истерики. Понимая, что теперь оказалась перед взором Эммы с оголёнными ногами, брюнетка судорожно вздохнула, и по её бедрам побежали мурашки. Тугой узел внизу живота всё никак не хотел отпускать её, и ей становилось тяжело дышать с каждой пройденной секундой. — …и Кора сама позвонила! Почему ты не сообщила мне, Реджина?! Как ты?! Боже, я так переживаю! — надрывался в трубку Робин, и Реджина слышала его тоскливые интонации вперемешку с волнением. — Как ты себя чувствуешь?! Ты в порядке?! Где ты?! — Я в цирке, — отрешённо ответила Миллс, не смея разорвать контакт с голубыми глазами Эммы. Ей казалось, что стоит отвести взгляд, и это наваждение исчезнет, будто его и не бывало. — Что?! .. Что ты там делаешь?! .. Я сейчас приеду! Я приеду и заберу тебя, слышишь?! .. — Да, — выдохнула брюнетка, — забери меня, — отстранённо сказала она и сбросила вызов, хотя было очевидно, что её муж всё ещё верещал что-то о том, чтобы она не переживала, была стойкой, не плакала, потому что такое случается, и что всё в конечном итоге будет хорошо… Она не глядя бросила телефон на столик трюмо, цепляясь пальцами за край мебели, будто боялась, что её колени подогнуться от усталости и пережитых эмоций. Они с Эммой всё ещё сверлили друг друга взглядами, будто играли в своеобразные «гляделки», и ни одна из них упрямо не желала сдаваться первой. «Интересно, она чувствует что-нибудь? ..» — потерянно пронеслось в мыслях Миллс. «Она понимает, что только что произошло? .. Она хотя бы догадывается, что я хотела сделать? .. Чёрт, я действительно готова была сделать это… Я почти её поцеловала…» Эмма, также не отрывая взгляда от карих с поволокой глаз, в которых плескалось смятение, наощупь нашла леггинсы, лежащие неподалёку. Она расправила штанины, слегка сборив их в руках, а затем протянула перед собой. Реджина запнулась на мгновение, а потом, вдруг поняв, что ей предлагают сделать, подошла ближе. Она аккуратно подняла ногу, и Эмма надела на её ступню штанину. В этот момент её макушка опустилась в низ, и Миллс едва не взвыла от того, что этот долгий взгляд, длящийся несколько минут, всё-таки оборвался. Затем Эмма просунула другую её ногу в одежду, а затем аккуратно встала с колен, натягивая ткань. Реджина вновь задрожала, почувствовав, как её тонкие тёплые пальцы невесомо касаются сначала икр, потом коленей, бёдер… Встав в полный рост в опасной близости от брюнетки, Эмма завела руки за её спину, натягивая леггинсы на её ягодицы. Реджина сипло вздохнула, почти всхлипнула, чувствуя желанные прикосновения невесомых рук. Затем Эмма аккуратно поправила резинку трико на её талии, выправила просторную футболку наружу. Затем подняла руки выше, аккуратно расправляя на груди своей Мадам складки, полученные от их объятий. Затем подняла глаза, несмело заглядывая в глубину её взгляда цвета молочного шоколада… И время вокруг неё остановило свой бег. Она аккуратно вздохнула, будто боясь, что в воздухе полно неизвестной ей радиации, и, стоит ей проникнуть в лёгкие, она немедленно умрёт в муках. Она стояла рядом, словно вкопанная; чувствовала, как грудная клетка брюнетки поднимается в такт дыханию, почти соприкасаясь с её грудью… Реджина, всё ещё вне себя от шока подобного единения, снова разглядела в голубых глазах безмолвную поддержку. Она была удивлена, снова увидев этот взгляд, а потом вдруг осознала, что, видимо, теперь будет видеть в глубине прозрачных глаз блондинки именно это. Возможно, Эмма всегда смотрела на неё именно так, просто Реджина раньше совсем не замечала этого, не хотела замечать. Теперь же, зная, сколько доброты и самопожертвования творится там, внутри её огромного сердца, она отчего-то знала, что Эмма смотрела на неё так всегда. — Ты придёшь на похороны? .. — вдруг сипло выдохнула Реджина, не смея разорвать их переглядки. — Да, — кивнула Эмма, даже не думая делать шаг назад, хотя их тела всё ещё находились в неприличной близости друг от друга. — Если Вы этого хотите… — Хочу, — уверенно ответила Миллс, слегка дёрнув плечом по привычке. — Ты нужна мне там. Эмма едва улыбнулась уголками губ, хотя внутри неё всё клокотало. Она честно силилась не расплакаться, хотя всем сердцем ощущала раннюю весну в их отношениях. Суровая Мадам, наконец, сменила гнев на милость; она сделала гораздо больше: позволила Эмме утешить её, позволила находиться рядом… И Эмма не знала счастья больше, чем-то, что испытывала сейчас. Ей приходилось дышать осторожно, совсем невесомо, чтобы вдруг не разразиться громким криком радости от полученного наслаждения. Почти две недели её игнорировали, будто они никогда не были знакомы, будто Мадам никогда не помогала ей советом, делом… Теперь же, когда свирепая Мадам превратилась в добрую и ласковую крёстную фею вновь, у Эммы будто упал с души невидимый груз, тащивший её ко дну всё это время. Она ярко улыбнулась, не в силах сдержать своих эмоций, и тихо ответила: — Я буду там.