20 метров над уровнем неба

Человек никогда не забывает того места, где зарыл когда-то кусочек души. Он часто возвращается, кружит около, пробует, как зверь лапой, поскрести немножко сверху. © Н. Тэффи «224 избранные страницы»

Реджина старалась не думать о том, что происходило вокруг. Она просто старалась не думать об этом. Если быть совершенно откровенной, она судорожно мечтала просто отключиться, упасть в обморок, а очнуться уже дома… Она помнила лишь омерзительный запах сырой земли, в которую закапывали гроб. Белые лилии, запах которых дразнил ноздри и вызывал приступ не то тошноты, не то паники. Реджина просто тихо сидела и молчала. А потом стояла и молчала. Она позволила взять бразды правления над помпезными похоронами отца своей матери; хоть как-то участвовать во всём этом было выше её сил. Поэтому она лишь тихо сидела в церкви в первом ряду между матерью и мужем. Просторное помещение с высокими каменными сводами было наполнено людьми. У Генри Миллса было много друзей, много поклонников… Но, разумеется, по приглашениям, разосланным Корой, явились лишь самые близкие, но и этого количества людей хватило, чтобы свободных стульев не осталось. Многих из присутствующих Реджина не знала, поэтому была благодарна, что её мысли озвучил Робин. Кора с головой окунулась в воспоминания, то и дело показывая на некоторых мужчин и женщин, поясняя: одноклассник, приятель, бывший сослуживец… Когда до начала церемонии оставалась пара минут, в здание церкви вошла «золотая» труппа во главе с Голдом. Реджина, на мгновение вынырнув из состояния инертности и безразличия к происходящему, замотала головой, выискивая золотую гриву своего ангела. Вот Бель, непривычно тихая и даже грустная, одной рукой вцепилась в руку Роберта, другую в защитном жесте опустила на округлившийся живот, который теперь уже не могло скрыть ни одно платье; вот супруги Бланшар, тоже держатся за руки; вот Сидни и Грэм, оба в чёрных костюмах, галстуках… Эммы нет. Её нет. Реджина судорожно вздохнула, и Робин, сидящий слева от неё, попытался ободряюще взять её за руку, но она вырвалась, отвернувшись. Роберт, усадив Бель и остальных из труппы на свободные места в последних рядах, в сопровождении Сидни и Грэма двинулся к близким родственникам усопшего, сидящих в первом ряду. Он совершенно по-родственному обнял Кору, свою старую подругу, ласково потрепав её по плечу. Реджина тоже встала, по очереди обнявшись с Сидни, а затем и с Грэмом. Хантер оставил у неё на лбу мягкий поцелуй, и Реджина с отрешённой благодарностью слегка сжала его ладонь. Наконец, все уселись на свои места в ожидании святого отца. Реджина ломала пальцы, нервничая. Её подташнивало, и она всё время судорожно оглядывалась на коллег, не зная, чего ищет или ожидает. Робин пустился в пространственный диалог с Корой, так что она отсела от них на пару стульев, желая немного побыть в одиночестве, которого ей совершенно не хватало ни вчера, ни сегодня утром. Муж прилепился к ней, словно банный лист; Реджина не винила его, знала, что Робин сопереживал её утрате и старался быть полезным, старался помочь. Жаль, он не понимал той простой истины, что ей нужно лишь немного личного пространства. Эмма бы поняла… Будто сжалившись над дерганой брюнеткой, в проходе появилась молодая пара. Мельком оценив трагические чёрные пятна их одежды, от которых у неё ещё сутра рябило в глазах, Реджина уже было вновь опустила взгляд на свои ладони, как заметила белокурый локон, лежащий на плече незнакомки… Эмма, поддерживаемая под локоть Киллианом, неспешно двигалась по проходу. Она ступала осторожно, с пятки на носок, и Реджина слегка сморщилась, не понимая, почему Эмма обута в кеды. «А ты что, хотела, чтобы она пошла на кладбище босиком? ..» — судорожно одёрнула она себя в мыслях. «То, что ты привыкла видеть её без обуви на работе, совсем не значит, что она ходит так постоянно…» Эмма была в чёрных джинсах, чёрном пиджаке. Миллс без труда догадалась, что одежду ей, вероятно, одолжила Крошка Лукас: пиджак был слегка великоват в плечах. Белокурые локоны туго стянуты в высокий хвост на затылке, голубые глаза едва блестят в дневном освещении церкви… Эмма подошла к возвышению, на котором стоял гроб. Не возвышение даже, пьедестал, как думала Миллс. Последняя отправная точка её отца; всё, к чему человеческая жизнь стремиться с самого рождения… Брюнетка помотала головой, отгоняя свои тёмные мысли. Киллиан, оставшись стоять в проходе, опустил руку на плечо Миллс. Она вздернула подбородок, и Джонс приободряюще слегка улыбнулся ей кончиками губ, сжимая плечо. Реджина, едва кивнув, устремила свой взгляд вперёд, на спину своего ангела, закованного в непривычное чёрное. Эмма, подойдя к возвышению, не решилась подняться на ступени. Она слегка поводила плечами, нервничая, а затем склонилась вниз, к каменному полу, в книксене. Она помнила, как Мадам рассказывала ей, что её отец был воздушным гимнастом. И хоть Эмма даже не имела понятия, как выглядело его лицо, она глубоко уважала этого человека не только за его профессию, но и за его дочь. Это, безусловно, заслуживало книксена по всем правилам. Она, наконец, разогнулась, а затем положила на краешек возвышения белоснежную розу, которую до этого аккуратно несла в руках. Бутон был нераскрытым, совсем ещё невинным и чистым, и Свон надёжно прятала его от ноябрьского мороза в полах своей куртки, пока они с труппой ехали к церкви. Блондинка развернулась, встречаясь взглядом с карими глазами с поволокой. Реджина смотрела на неё. На то, как она кладёт белую розу в ноги её отцу, на то, как эта роза стала для неё лучом света в отвратительно пахнущих кучах лилий её матери. Она в восхищении проводила Эмму взглядом, когда та вернулась к Киллиану. Эмма лишь слегка кивнула ей, видимо, не решившись подойти ближе, но Реджине было всё равно. Ей было достаточно и того, что она просто пришла поддержать её. — Кто это? — недоумённо спросила Кора шёпотом у Робина. — Понятия не имею, — отозвался мужчина, проводив взглядом странного вида блондинку, которой от силы едва было двадцать. — Она с Киллианом. Вероятно, тоже из труппы. — Странно, — отозвалась Миллс-старшая. — Не слышала о том, что Роберт берёт на работу настолько молодых девочек… Наконец, в холл вошёл святой отец, и все присутствующие встали. Когда церемония подошла к концу, Реджина, ведомая под локоть Корой, встала слева от гроба, не поднимаясь на возвышение. Она просто не могла себе позволить стоять там, не могла себе позволить хотя бы взглянуть на мёртвое лицо самого дорогого человека в её жизни… Её колотило, будто в лихорадке. Попеременно бросало то в жар, то в холод. Тошнило, переворачивало все эмоции, бурлящие в ней. И она понимала, что плотина из каменных сводов, сдерживающих её сердце, прочна, словно каменная кладка церкви. И никогда ещё в своей жизни ей не хотелось быть слабой, нуждающейся… Никогда, кроме как в этот самый час, день… Она судорожно хватала губами воздух, ожидая, когда нагнетающее чувство ужаса прорвётся слезами, криком, истерикой, хоть чем-нибудь. Но этого не происходило. И Реджина гнила; гнила заживо от этого ужасающего чувства. В проходе церкви выстроилась длинная процессия, берущая своё начало возле них: Реджины, Коры и стоящего чуть поодаль Робина. Люди неспешно подходили, желая лично выразить свои соболезнования. Реджине было тошно. Невыносимо тошно от того, что она не знала и трети людей, которые подходили к ней. Кора тепло обнималась с каждым из них: было очевидно, что она была хорошо знакома с друзьями её отца. Младшая Миллс просто терпела лёгкие поглаживания по плечу, сопереживающие улыбки и крепкие рукопожатия. Она едва привстала на цыпочки, хотя в сапогах на высокой шпильке это было довольно проблематично. Цирковые, те, кого она действительно знала, пристроились в самом хвосте очереди, и Реджина в нетерпении покусывала губу, ожидая, когда поток незнакомых людей закончится. Наконец, это произошло. Первым, разумеется, подошёл Голд с Бель; Роберт ободряюще обнял Реджину, и она на мгновение по привычке уткнулась в лацкан его пиджака. Затем Голд отошёл к Коре, надолго оставшись возле неё — он не мог, просто не имел права бросить свою верную подругу в такой час. Реджина скупо обняла Бель, едва похлопав её по плечу. Следующими подошли Гласс и Хантер. Грэм тут же сгрёб её в охапку, успокоительно шепча что-то ей на ухо, пока Сидни крепко стискивал её ладонь, молча выискивая признаки жизни на её бледном лице. Реджина с достоинством выдержала пытку в лице долгой тирады Грэма, которую она считала неуместной, и обменялась долгими взглядами с Глассом: Сидни лишь слегка покачал из стороны в сторону, и Миллс поняла, что он хотел сказать. Мулат, безусловно, чувствовал её внутренне состояние, и покачивание его головы было просьбой расслабиться и отпустить себя. Реджина сдержанно кивнула, и Гласс без слов понял её ответ: она не может. Она не может обрушить стены отчуждения вокруг себя и хотя бы заплакать. Она прекрасно знает, что, в конечном итоге, это убьёт её, но по-другому она не может. Она просто не знает, как сделать это. Следующими подошли неразлучные блондинки Тина с Кэтрин и Крошка Лукас, держащаяся чуть поодаль. Блондинки на мгновение крепко сжали её с двух сторон, а Руби, не находившаяся с Мадам в особо близких отношениях, просто крепко сжала её плечо. В полную прострацию её вогнали супруги Бланшар. Как только Тина, Кэт и Рубс отошли, Дэвид буквально подскочил к ней, заключая в крепкие, даже какие-то родственные объятия. Реджина оторопело смотрела на него, когда он слегка отстранился, удерживая её за плечи. Он лишь скорбно кивнул, и Реджина через его плечо увидела Мери-Маргарет, прижимавшую одну руку к груди, а другой вытирая уголки глаз салфеткой. Брюнетка вдруг вспомнила, что буквально пару лет назад Дэвид похоронил своих родителей; они оба погибли в автокатастрофе в пригороде Лаймы. Она тут же признательно сжала локоть мужчины, безмолвно благодаря за поддержку. Наконец, её обнял Киллиан, и Реджина через его плечо разглядела кончик белокурого хвостика. Ну, конечно, Эмма была слишком скромной, поэтому встала в самом конце очереди, будто специально доводя этим Реджину до исступления. Когда Джонс отошёл от неё, чтобы выразить свои соболезнования Коре, Эмма сделала шаг вперёд, подходя ближе. — Мадам, — прошептала она, привычно склоняясь в книксене. Затем она подошла ещё ближе с явным намерением обнять брюнетку, но на полпути остановила саму себя, покраснев от смущения. Она подняла голову, сталкиваясь с ней взглядом. Реджина, едва дыша, осторожно заглянула в голубые глаза и не заметила, как окунулась в них с головой, захлёбываясь, задыхаясь, утопая. Она просто видела на дне её потрясающих глаз цвета летнего неба цунами; невероятную по своей мощи волну горечи, соболезнования, сопереживания, грусти… За пару мгновений она увидела в этих глазах столько, что ей стало дурно, а затем так легко, как никогда. Реджина подалась вперёд, к ней навстречу, сокращая расстояние. Она вдруг забыла, что её муж и мать стоят всего в нескольких шагах чуть поодаль, она забыла, что все цирковые стояли там, смотрели на них… Она забыла обо всём, чувствуя, как долгожданное облегчение, которого она так жаждала уже несколько суток, вдруг накатило на неё с головой. Реджина, положив ладони на щёки Эммы, притянула её ближе, сокращая расстояние между их лицами. Она просто упёрлась лбом в её лоб, дрожа всем телом, словно через неё пропустили электрический разряд. По её щеке скатилась слеза. И плотину, наконец, прорвало. Эмма, ощущая тепло тела Мадам, почувствовала, как женщина дрожит, захлебываясь в душивших её рыданиях. Она мягко положила свои ладошки на её руки, лежащие на её щеках, и едва уловимо прошептала: — Я рядом. И это было всё, что так было нужно Реджине. Она разразилась приступом истерики, рыданиями, режущими уши, отражающимися в эхе сводов церкви. Она не помнила, как Эмма осторожно высвободилась из её своеобразных объятий и передала в руки тут же подскочившего Робина. Она не помнила, как Эмма вышла вместе со всеми, оставляя её в помещении наедине с мужем. Она не помнила, как он, усадив её на скамейку, судорожно обнимал её за плечи, вжимая в свою грудь. Она просто плакала, вздрагивая, захлёбываясь в своём безутешном горе. Она просто умирала на его руках, мечтая, чтобы на его месте оказался её ангел. Реджина, крепко сжимая кулаки, стояла возле огромной ямы, в которую полчаса назад закопали её отца. Её колотило, и она с ужасом вспоминала, как стояла между матерью и мужем, пока нанятые люди опускали гроб в землю. Она совсем не помнила, как ослабевшими пальцами бросила горсть земли первой; совсем не помнила, как ошарашенно отпрыгнула от Робина, который пытался её обнять… Она просто стояла и невидящим взором смотрела на то, как её отец, в прямом смысле этого слова, уходит в небытие. Его тело истлеет в земле; через несколько лет останутся только кости, а сверху его грудь будет придавливать тяжёлая мраморная плита с его именем, выгравированным в изголовье. Там будет написано что-то о том, что он был потрясающим человеком, верным другом, талантливым артистом… Но Реджина, будто заглядывая в завесу будущего, знала, что никогда не прочтёт этих слов. Она просто не будет видеть их, потому что, когда придёт на могилу своего отца десять лет спустя, увидит лишь безжалостные цифры — годы его жизни. — Кто эта девушка? Реджина даже не повернула головы, держа в руках стакан с водой. Она сидела в доме родителей, в квартире, в которой когда-то выросла. Она сидела на том самом диване, на котором её отец часто устраивался рядом, чтобы они могли обсудить какие-то волнующие их обоих вещи… Громовой голос матери был ожидаем; Реджина даже не надеялась, что у Коры хватит чувства такта, чтобы оставить её наедине с собой после того, как они приехали с кладбища. — Какая девушка? — нейтрально переспросила брюнетка, хотя сердце в её груди на секунду остановилось: она знала, безусловно знала, о ком говорит её мать. Их отношения с Эммой было сложно игнорировать, особенно после того, что случилось в церкви. Особенно учитывая, какой прозорливой была её мать. — Ты поняла, о ком я говорю, — утвердительно кивнула себе Кора, обходя диван и возвышаясь над ней. — Молоденькая блондинка рядом с Джонсом, — всё же уточнила она, сверля взглядом дочь. Реджина, подняв взгляд на мать, вздрогнула, вдруг вспомнив один из подобных разговоров. Какая ирония. Она снова сидит на том же самом диване, в руках стакан воды. Её мать возвышается над ней, и Реджина буквально кожей чувствует её негодование и гнев. И говорят они опять об одном и том же; о девушке, на которую так некстати пал взгляд Реджины. Всё начинается заново, будто и не было этих десяти лет… Реджина слегка помотала головой, зажмурившись. Она не будет об этом думать. Она уже не та девчонка, что была раньше. Она уже не та наивная дурочка, которая будет беспрекословно выполнять то, что велит ей её мать. Она взрослая женщина; она лучшая артистка Цирка братьев Ринглинг, женщина с афиши, в конце концов. Она не позволит своей матери вновь загубить её судьбу, хотя задним числом Реджина, конечно, понимала, что губить, в сущности, уже нечего. Её жизнь и так была загублена на корню. Целых десять лет назад, тогда, в этой же квартире, на этом же диване… — Это Эмма, — твёрдо ответила она, вновь встречаясь взглядом с матерью. Она вывернула себя наизнанку, поддала жару, в один короткий миг превращаясь в истинную Королеву, несравненную Мадам, коей она была только в вольере с тиграми. Что ж, она будет надеяться, что этого будет достаточно. — Эмма Свон. Студентка Оливера, работает с нами этот сезон. — Это я уже знаю от Роберта, — отмахнулась Кора, свирепо глядя на дочь сверху вниз. Её, очевидно, совсем не испугало то, что она увидела в глазах Реджины. И зря. Самое глупое в любом противоборстве — это недооценивать своего соперника. — Я спросила, кто эта девушка для тебя! Реджина, не сдержавшись, фыркнула. Её вдруг опалила холодная ярость, идущая в противовес ледяному расчёту Коры. Она едва повела плечами, выпрямляя спину. — Это не твоё дело, — спокойно отозвалась она. — Не моё?! — взвилась Кора. — Я видела, как ты смотрела на неё! Ты… Ты что, с ней спишь?! — на лице её матери отразилось выражение невероятного отвращения. — Даже если так, — твёрдо ответила Реджина. — Это всё равно не твоё дело. — Что-о-о?! — взревела старшая Миллс, багровея на глазах. — Ты с ума сошла?! Ты хоть иногда головой своей думаешь?! Ты замужем, слышишь?! Что ты творишь?! Ты хочешь, чтобы все узнали о твоих похождениях?! А о Робине ты подумала?! А об отце… — Кора, оборвав свои гневные крики на полуслове, оторопело замолчала, когда поняла, какое слово только что слетело с её губ. — Отец мёртв, — жёстко сказала Реджина, даже не вздрогнув. — Как жаль, что ты больше не можешь шантажировать меня этим, правда? — изогнула бровь она. — Боюсь представить, что ты сейчас чувствуешь. Это, наверное, гадкое ощущение: знать, что ты больше не можешь дёргать меня за поводок, чтобы я шла возле твоей ноги вечно… — Да как ты смеешь?! — взвилась Кора, размахивая руками. — Ты думаешь, что имеешь право хамить мне?! Ты изменяешь своему мужу, словно грязная, мерзкая подстилка! .. Ты гнилая, Боже, ты гнилая! .. Ты живёшь в нереальном мире, построенном на своих иллюзиях, ты не видишь ничего вокруг себя! Ты готова лечь под любую оборванку, студентку, мать её! — Что ж, — тихо ответила Миллс, когда Кора замолчала, свирепо выдыхая дым из ноздрей. – Ты, вероятно, можешь гордиться собой. Это ты меня такой сделала. — Как ты смеешь говорить мне всё это?! — в ужасе заорала Кора. — Я твоя мать! — Ах, брось, — скривилась Редж, — я уж и не вспомню, когда последний раз называла тебя матерью. — Боже, — потерянно выдохнула Кора. — Я воспитала чудовище… Ты не имеешь никакого понятия ни о такте, ни о морали, ни о воспитании… Ты хамишь мне, издеваешься надо мной, своей матерью… В такой день, в день похорон твоего отца… — Это даже символично, не находишь? — спокойно осведомилась брюнетка. — Его больше нет. Это значит, что меня больше ничего не удерживает терпеть твоё общество. Реджина элегантно встала с дивана, поправив узкую юбку своего чёрного платья — она так и не успела переодеться после церемонии. Брюнетка поставила стакан с водой на столик, показывая тем самым, что уходит; ей было больше нечего делать в этом доме. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Кора, видимо, понимая, что она проиграла, возможно, самую главную битву в своей жизни, и теперь её личный подопытный зверь сбегает от хозяйки, вдруг почувствовав свободу, подскочила ближе, хватая Реджину за запястье: — Я никому не позволю узнать, что я моя дочь грязная потаскуха. Если ты немедленно не прекратишь это, я превращу твою жизнь в ад, — злобно прошипела она, и Реджина могла видеть, как на дне её глаз полыхает ярость. Её мать не шутила; она была не тем человеком, который запросто бросается подобными высказываниями. — Ты и так это сделала, — тихо ответила она. — Десять лет назад, помнишь? .. — О, да, — саркастично отозвалась её мать. — А ещё я помню, что сломала жизнь твоей прошлой подстилке. Как там её звали? .. Уж и не вспомнить теперь. Так как ты думаешь: меня удержит хоть что-нибудь, чтобы загубить карьеру твоей новой шалаве? Реджина, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего, почувствовала, как кровь в её жилах вскипела. Она никому не позволит так отзываться о своей девочке. Эмма — невинное, чистое существо; никто не имеет права говорить о ней так. — Удачи, — сквозь зубы прошипела Миллс. Ей и вправду было интересно, как её мать посмеет подступиться к Эмме, когда блондинка была под опекой Оливера. — Ты думаешь, я не посмею? — выплюнула Кора. — Неужели Робин настолько плох в постели, что ты стала искать секса на стороне? .. — Робин, — фыркнула Реджина. — Хорошо, что мы подошли к этой теме. Хочу тебе сказать, что мой муж — одна из самых гадких вещей, которые ты подсунула в мою жизнь. — Ты ненавидишь меня? — саркастично выгнула бровь Кора, даже не реагируя на шпильку. — Я ненавижу себя, — поправила Реджина. Она хотела быть честной. Хотя бы сейчас, когда вся её жизнь на протяжении вот уже десяти лет была полна лжи. — Я ненавижу себя за то, что когда-то позволила тебе разрушить свою жизнь. И, будь уверена: я повзрослела достаточно для того, чтобы не позволить тебе сделать это снова, — яростно высказалась она, вырывая своё запястье из захвата матери. Она процокала каблуками к выходу, на ходу подхватывая меховое манто. Она уходила и отчего дома с высоко поднятой головой. Она уходила из клетки с тигром лицом вперёд. И не боялась, что хищник набросится на неё со спины. Она вдруг поняла, что её мать никогда не была бенгальским тигром, которым она привыкла её считать. Она не была животным, которого стоит бояться. Она была укротительницей, дрессировщицей. Она воспитывала её, свою дочь, словно тигра в клетке, заставляла прыгать сквозь горящие обручи, бросала в углы вольера сырое мясо. И теперь, когда Реджина, её личный провальный эксперимент, ушла, она осталась без работы. Она осталась одна.