20 метров над уровнем неба

Я вдруг поняла, что люди должны иметь огромное мужество, чтобы, помня, какие мы короткоживущие, просто ежедневно уходить из дома — отпускать руки тех, кого любят, и уходить на работу. Если каждая минута взвешена и оценена, как они могут, например, спать с кем-то другим, просто для развлечения, при этом прекрасно зная, что быть с любимыми осталось всего ничего? Только огромное мужество или огромная глупость делают свободными от чувства быстротечности жизни. © М. Кетро «Горький шоколад»

Реджина крепко зажмурилась, когда в нескольких метрах над её головой пролетел кончик белокурого локона. Женщина вся задрожала, будто в лихорадке; к горлу подступил ком. Живот скрутило узлом, и, если бы Реджина не была убеждена в том, что бесплодна, она могла бы с уверенностью сказать, что прямо сейчас у неё случился выкидыш. С какой-то изощрённой точки зрения это действительно было так: суровая Мадам привязалась к маленькой девочке, воздушному белокурому ангелу. Она, будто не замечая, опекала её, словно маленького котёнка с подбитой лапкой, найденного на улице. И сейчас, когда Свон оказалась в абсолютной невесомости, беззащитная, словно дитя, брюнетка поняла, что потеряла её. Это произошло мучительно медленно, будто время специально издевалось над Миллс, мстило ей за что-то плохое. Никакого короткого мига, никакой вспышки; она ощущала чувство потери каждой порой, каждой клеточкой тела. Она чувствовала, как будто Эмму с кожей отрывают от неё, как будто насильно вырезают лезвием ножа каждый нерв, которыми были сплетены их тела. Сквозь гул в ушах Реджина смогла распознать то, что происходит вокруг. Она всё ещё сидела с закрытыми глазами, не смея их открыть. А зря. По-видимому, посмотреть было на что, потому что скромная публика, состоящая из «золотой» труппы, вдруг неспешно зааплодировала. В первых рядах послышались шёпотки, с левой стороны, где сидели блондинки Тина и Кэтрин, раздался негромкий одобрительный гул. Аплодисменты стали более громкими, выражая поддержку молодой воздушной гимнастке. Реджина, обеими руками вцепившись в подлокотники кресла, чуть наклонилась вперёд. Она глубоко задышала, чувствуя, что её сейчас вырвет от ужаса и сковывающего страха. Внутренние часы тикали. Снова очень медленно, как тягучая патока. Она считала про себя, в обратном направлении. Цирковой воздух обычно длится не более трёх-пяти минут, а, так как Эмма была на экзамене, скорее всего, и того меньше. Значит, ей недолго осталось… Когда до злополучного нуля в её голове осталось примерно с десяток секунд, она услышала взрыв аплодисментов. Вероятно, номер подошёл к концу, и, судя по громкости оваций, всё прошло успешно. Реджина медленно открыла глаза и тут же чертыхнулась про себя. А потом замерла, буквально чувствуя, как её щёки бледнеют. Сердце ухнуло куда-то в пятки, кровь похолодела. Эмма всё ещё была в воздухе. Она уже успела разделить лебёдку на два ремня, и теперь исполняла, по-видимому, один из своих коронных трюков, которые обычно оставляют на финал. Её босые ступни были вздеты в оба ремня, в то время как блондинка сидела на идеальном шпагате. Точнее, она не сидела даже, а висела; её тело было перевёрнуто вниз головой, а руки в свободном полёте свисали на уровне метров пятнадцати от покрытия арены. Реджину замутило. Перед глазами зарябило, чёрные точки, словно мухи, плотно облепили её сетчатку. Собрав в кучу остаток сил, она отвела взгляд от хрупкой фигурки над своей головой и вперилась в красное сукно манежа. Она не смогла сдержать шумного вздоха, когда там, буквально в нескольких метрах, увидела фигуру в белоснежном трико. У кромки арены, недалеко от бортика, лежал её отец. Его белое трико, в мгновение ока покрывшееся бурыми пятнами крови, слилось по цвету с красным сукном арены. Он лежал звездой, неестественно выгнув правую ногу… А затем короткие иссиня-чёрные волосы такого же цвета, как и у неё самой, вдруг на глазах удлинились, превращаясь в копну непослушных белокурых локонов. Белое трико заменилось простыми лосинами и чёрной майкой, вместо сценических балеток босые ступни… Реджина не видела глаз очередной жертвы беспощадного манежа — девушка лежала к ней затылком. Но она могла поклясться, что только что глаза невероятного голубого оттенка потеряли свой живой блеск. В то же мгновение её сознание померкло. Эмма не могла поверить, что всё это происходит с ней. Здесь, почти под самым куполом цирка, даже дышалось по-другому. Морским бризом, океанской пеной; неповторимой свежестью, но вместе с тем пылью со старых дорог. Здесь пахло старой кожаной курткой Кристофера и шоколадом, вечно рассованным по карманам малышки Лоры. Здесь пахло шершавым боком Катри с белыми подпалинами, благородной сединой немого Джека. Здесь пахло травами Астрид и улыбкой Мэтта. Здесь пахло свободой. И это было лучшее, что когда-либо ощущала Эмма, она точно знала это. Блондинка легко подтянулась на одной руке, перекинула тело сверху. Свернулась морской ракушкой, представила себя на глубине океана. А затем резко развернулась на повороте, слегка ослабляя захват руки в петле ремня. Всё, как учил Кристофер: так возникнет ощущение полёта. Выполнила пару пробных трюков на одной руке, затем разделила лебёдку на два ремня. Шпагат, свечка, переворот. Стойка на руках, круг, повисла на одном колене. Эмма ловко перебирала ремень в руках, чувствуя свои горячие ладони. Она не думала о том, что делала, она жила. И здесь, под куполом Цирка братьев Ринглинг, в огромной Филадельфии, она, наконец, почувствовала себя счастливой. Она почувствовала себя своей, родной. Она вновь ощутила шумное дыхание Кристофера над своим ухом, его ласковые руки, помогающие, направляющие её в нужное русло. Она жила, и она была свободна. Наконец-то. Наконец-то… — Реджи! Редж! — над её ухом раздался громкий голос, потонувший в оглушительных аплодисментах. — Реджина! — в то же мгновение её щёку обожгло ударом. Крепким, мужским, даже злым каким-то… Суровая Мадам распахнула глаза, узрев в нескольких сантиметрах над своим лицом обеспокоенные глаза Сидни. Она лежала на подлокотнике кресла, мулат склонялся над ней, и их почти не было видно за спинками кресел на третьем ряду. Гласс уже было замахнулся для нового удара по её щеке, но, увидев, что Миллс открыла глаза, остановился. — Что… — брюнетка закашлялась, и иллюзионист с готовностью помог ей подняться в сидячее положение. — Что произошло?.. — Ты упала в обморок, — обеспокоенно заверещал Сидни, и Реджина вытаращила глаза от ужаса. — Кто-нибудь видел? — тут же спросила она к ещё большему удивлению мулата. — Вряд ли, — осторожно ответил он. — Ты была в отключке меньше минуты, я вовремя тебя поймал. Что с тобой происходит, Редж? — Всё в порядке, — тут же отозвалась Миллс, и перед её глазами вновь завертелась канитель манежа, окровавленного тела, неестественно выгнутой ноги… Брюнетка резко перевела взгляд на арену. Там, купаясь в похвальных овациях «золотой» труппы, стояла Эмма. Она уже отпустила лебёдку, и теперь низко кланялась довольной публике. Она лучисто улыбалась, и Миллс краем глаза заметила, как Голд одобрительно закивал Киллиану, поймав его взгляд. — Мне нужно выйти, — прошептала Реджина обеспокоенному другу. — Погоди, — мулат схватил её за запястье, удерживая в кресле, и Реджина едва не зарычала от отчаяния. Она мечтала поскорее уйти, выйти на свежий воздух. Избавиться от своей навязчивой идеи смерти людей, которые были ей дороги, избавиться от ужаса, своего ночного кошмара… — Ты точно в порядке? — Да, просто забыла поесть, — отмахнулась Редж, и, дождавшись, когда Сидни с недоверием выпустил её руку, вскочила с кресла, скрываясь за дверью запасного выхода. Реджина стояла у окна гостиной, в немом удивлении вглядываясь в темень ночного неба. За окном стояла непроглядная ночь, время давно перевалило за полночь. Робин давно пришёл с работы, и Реджина даже успела молча выслушать очередной выговор от своего супруга. Теперь же муж давно спал в спальне, а она всё не могла заснуть. Она стояла у окна, крепко обхватив свои плечи руками, чтобы согреться. Она не понимала, как могла позволить себе всё это. Она не понимала собственной глупости, не понимала собственного тела, чувств, эмоций… После того, как она выбежала на маленькую площадку внутреннего дворика, она уселась на грязный бордюр прямо так, как была, в новой юбке. Чуть позже её вырвало, и Реджина не понимала, как вообще очутилась во всём этом, откровенно говоря, дерьме. Она всё ещё сидела на холодном асфальте, поджимая под себя колени, судорожно царапала ослабевшими пальцами по бетону, в кровь сдирая ногти и подушечки пальцев. Она опомнилась, только когда над её головой сгустились сумерки. Забрав из своей гримёрки сумку и манто, она вышла к машине, недоумевая, как умудрилась просидеть под почти декабрьским небом несколько часов в шёлковой блузке и при этом даже не почувствовать холода. На стоянке одиноко стоял её белый лексус — цирковые уже давно разъехались по домам после трудового дня. Она залезла внутрь, включила печку на полную, согреваясь. И каким-то чудом сумела доехать домой без происшествий. Теперь же, спустя несколько часов после незапланированной «прогулки» под зимним ветром, её знобило, лихорадило. Она уже выпила все возможные таблетки от простуды, даже молоко с мёдом — заболеть сейчас, в разгар сезона, было бы несусветной глупостью. Реджина подхватила с дивана тёплый плед и, укутавшись в него, снова встала в прежнюю позу перед окном гостиной. Перед глазами, будто в замедленно съёмке, происходили недавние события, видения, если быть точной. Она всё никак не могла заставить себя не думать, не вспоминать хрупкой фигурки белокурого ангела, распластавшейся по манежу. Она видела, она действительно видела кровь на её животе, и кажется, ещё немного на шее… Какой-то здравой частью своего мозга, разумной стороной души она понимала, что всё произошедшее лишь игра подсознания, бред сивой кобылы. Эмма приземлилась живая и невредимая, она была цела и в безопасности. Голд был хорошим директором цирка: он всегда исправно проводил технику безопасности и подобный инструктаж, наученный горьким опытом. Своим личным и мужа своей близкой подруги. Реджина глубоко вздохнула, поёжившись. Эмма не её отец. С ней никогда не случится ничего подобного, никогда. Она будет в безопасности, она уже взрослый самостоятельный человек, ей не нужна опека Мадам. Реджина смогла заснуть лишь под утро, и то совсем ненадолго. На душе было тревожно, перед глазами всё ещё стоял её ночной кошмар, и Миллс буквально чувствовала: теперь он будет преследовать её вечно. К рассвету её животный страх за сохранность блондинки немного притупился, наконец, позволяя Королеве разумно оценить ситуацию. Реджина абсолютно чётко осознавала, что Эмма не может работать воздух. Если её девочка сунет свою руку в лебёдку ещё хотя бы один раз, Реджина Миллс просто скончается на месте от разрыва сердца. Проводив Робина на работу, Реджина пила обжигающий чай, вновь безуспешно пытаясь согреться. Она всё ещё думала, перебирала в голове варианты. Это было смешно и нелепо: она будто надеялась на чудо, на какое-то всевышнее чудо, благодаря которому Эмма сама откажется от воздушной программы. Действительно, глупость. Свон откажется сама только в одном случае: если на Цирк братьев Ринглинг упадёт метеорит. И, всё же, брюнетка решила не полагаться на внешние силы. Это было глупо, к тому же, она Великая и Ужасная Королева, Великолепная Мадам. Она не будет бояться опасности — она устранит её. Она сделает всё сама, в одиночку. Ей не привыкать. С утра в цирке как обычно кипела работа. Реджина даже не заскочила в гримёрку, чтобы переодеться; она уверенно впечатывала свои сапоги на высокой шпильке в потёртый паркет коридора административного корпуса. Куталась в шикарное меховое манто, прикусывала свою нижнюю губу с идеально очерченным бордовым оскалом. — Можно? — негромко спросила она, приоткрыв дверь без стука. Роберт, перебирающий бумаги на своём столе, уже был при полном параде, хотя рабочий день начался всего пару минут назад. Миллс лишь усмехнулась: они с Голдом оба были помешаны на своей работе; именно поэтому их рабочий день начинался на пятнадцать минут раньше, чем у всех остальных. — Реджина? — мужчина слегка удивлённо изогнул бровь, а затем вновь склонился над документами. — Проходи. Миллс, прикрыв за собой дверь, вошла внутрь, подходя к столу начальника. Грациозно опустилась в кресло для посетителей, закинула ногу на ногу. Плотнее запахнула на груди полы манто: в кабинете Роба было прохладно. — Как ты себя чувствуешь? — незаинтересованно спросил Роберт, не отрываясь от просмотра бумаг, и Реджина едва не завыла от отчаяния. Ну, конечно, надо быть абсолютной дурой, чтобы надеяться на то, что Сидни не сказал о её обмороке Роберту!.. Миллс заскрежетала зубами, она не желала, чтобы Роберт считал её недостаточно профессиональной, чтобы выдержать просмотр обычного воздуха. Разумеется, Голд был её другом, соратником, почти родственником даже; однако, Реджина никогда не забывала, что в первую очередь он был её учителем. — Что ты имеешь ввиду? — осторожно поинтересовалась она. «Убью Гласса», — тут же пообещала она себе мысленно. — Я имею ввиду, что я вчера общался с Корой, — всё также незаинтересованно вещал Голд, перебирая документы, но брюнетка прекрасно знала, что он улавливал малейшие вибрации её тела. Она лишь хмыкнула на данное заявление и мысленно поаплодировала Глассу, который, очевидно, никому не проболтался. — Ну, конечно, — язвительно протянула она. — Роб, если ты хочешь мне что-то сказать, то не стоит тянуть кота за неизбежное. Мужчина едва заметно ухмыльнулся, а затем поднял на неё взгляд, замерев. Его глаза были серьёзными, глубокими, и Редж напряглась, не ожидая подобного напора. — Кора сказала, что вы не разговариваете после похорон, — спокойно проговорил Голд, и Реджина могла поклясться, что услышала в его голосе хорошо скрытый укор. — Не разговариваем, — спокойно подтвердила она. Роберт, тут же превратившись из сурового начальника в уставшего от жизни человека, закрыл ладонями лицо. Реджина терпеливо дала ему время собраться с мыслями. Когда Роб был готов вновь продолжить разговор, он лишь глухо проговорил: — Послушай, я знаю, что у вас двоих всегда были непростые отношения, — мужчина пронзительно смотрел в глаза своей ученице, но Редж и не думала прерывать зрительный контакт. — Но твой отец умер, Реджина. Я надеялся, общее горе сплотит вас. — Нас сплотил отец, — спокойно пояснила брюнетка. — Когда его не стало, сплачивать стало некого. Роберт замолчал на мгновение, а затем лишь кивнул самому себе. Он явно не собирался вникать в отношения женщин семьи Миллс — хватило и того, что он и так уже достаточно залез в душу Реджины, хотя обычно он не позволял себе подобных вольностей. По крайней мере, в открытую. — Итак, — Роберт сложил руки в замок, откидываясь в кресле. — Зачем ты пришла? Какие-то проблемы с подопечными? Или тебя не устроили цифры в зимнем контракте? — О, нет, — едва усмехнулась брюнетка, повторяя позу Роба и также откидываясь в кресле. Она постаралась, чтобы её голос звучал непринуждённо, так, как он звучал, если бы она была крайне любопытной особой, что по природе за ней не водилось. — Я пришла спросить тебя о вчерашнем экзамене. — Свон? — искренне удивился Голд. Его брови взметнулись вверх, он явно не ожидал, что Мадам придёт в его кабинет, чтобы поговорить о какой-то молоденькой артистке. — А что с ней не так? — С ней всё в порядке, я думаю, — утвердительно кивнула Редж. «А вот со мной, увы, проблемы, дорогой Роб», — пронеслось у неё в голове, но вслух она сказала совершенно другое: — Я пришла узнать, что ты обо всём этом думаешь. — Ну… Хм… — мужчина склонил голову набок. — Здесь не о чем думать, по-моему. Вчера она держалась превосходно, в отличие от первого раза. К тому же, я поговорил с Киллианом, он одобрил её выступление. Я, признаться, даже был немного шокирован. Видимо, Оливер действительно прав: девочка крайне талантлива, — выложил Голд. — И? — надавила Реджина, чувствуя, как предательски сильно забилось сердце в её груди. — Я планирую дать ей воздух в зимней программе, — пожал плечами Роб. — Я вчера разговаривал с ней, она настояла на том, что желает работать без страховки. Киллиан, правда, отказался от парного номера, но я остался доволен её выступлением. Я думаю дать ей шанс проявить себя; нет ничего плохого в том, что в новой программе будет два обособленных номера воздушных гимнастов. — Потрясающе, — протянула Реджина, и её пальцы, спрятанные в складках манто, задрожали от ужаса. По жилам потекло раскалённое железо, а в следующее мгновение она удивилась, потому что не ожидала, что спросит у Роберта именно это: — Ты уже подписал разрешение? — Нет, но я сказал ей вчера то же самое, что только что сказал тебе, — хмыкнул Голд. — Так что, думаю, она уже продумывает своё соло, или, скорее всего, уже его репетирует. — Я могу просмотреть её бумаги? — выпалила Миллс, и Голд вновь изогнул бровь в удивлении. — Откуда такой неподдельный интерес? — фыркнул он. — Забочусь о репутации труппы, — холодно ответила Реджина, заранее зная, что, что бы она не сказала, директор не поверит ни единому её слову. — Не хотелось бы, чтобы одна маленькая девочка испортила программу, упав с пятнадцатиметровой высоты в разгар представления, — Миллс даже вздрогнула от того, насколько саркастично прозвучали её слова. Голд раскатисто засмеялся, оценив чёрный юмор, присущий только Реджине. Он, всё ещё сотрясаясь от смеха, молча протянул ей бумаги, которые нашёл в одной из папок на краю стола. Реджина тут же открыла папку, упираясь взглядом в маленькую фотографию справа. Эмма смотрела на неё с нечёткого фото совсем беззащитно, едва улыбаясь уголками губ. Глаза Мадам Миллс забегали по строчкам, жадно впитывая информацию. Досье было скупым, очевидно, его передали из администрации колледжа академии. Здесь был табель Эммы с идеальной успеваемостью, информация о сданных сессиях на «отлично»… Сводки о её участиях в каких-то конкурсах средней руки, место жительства… О, да. Реджина впилась взглядом в ровную строчку в углу листа под фотографией. Её губы растянулись в победной улыбке, усмешке даже. Всё оказалось именно так, как она предполагала. Даже легче, чем она думала. — Увидела что-то занимательное? — с любопытством поинтересовался Роберт, который всё это время не сводил с Реджины пристального взгляда. — Ага, — весело отозвалась Миллс, передавая бумаги Голду в руки. — У неё день рождения в июле. — И что? — усмехнулся Роберт, абсолютно автоматически улыбаясь счастливой Реджине. — Ничего, — Миллс по привычке дёрнула плечиком, вставая с кресла. Она, едва покачивая бёдрами, словно бабочка упорхнула к двери, но, взявшись за ручку, остановилась, оборачиваясь. — Просто у неё день рождения в июле и это значит, что ей исполнится двадцать один только через, — Реджина закусила губу, задумавшись на мгновение, — семь месяцев. — Реджина весело фыркнула, наблюдая за тем, как лицо её начальника медленно становится невероятно серьёзным и даже злым: вероятно, предусмотрительный Голд в кои-то веки не учёл всех мелочей. — Она не может выступать без страховки, Роберт, потому что она несовершеннолетняя, — Реджина цокнула языком, выходя из кабинета начальства. — Какая жалость.