20 метров над уровнем неба

Уважения заслуживают те люди, которые независимо от ситуации, времени и места, остаются такими же, какие они есть на самом деле. © М.Ю. Лермонтов

С того момента, как Эмма взлетела в воздух под купол Цирка братьев Ринглинг, она всё ещё находилась в состоянии полёта. Нет, серьёзно, она не понимала, как её жизнь могла перевернуться с ног на голову, а, точнее, как выяснилось позже, с головы на ноги, в один момент. Она просто взлетела; так, как делала это лет с десяти: без страховки, без ограничений её свободы, и осталась там, под куполом, навсегда. Она приземлилась на манеж, но её сердце осталось там, высоко. Оно будто выпорхнуло из её груди и затерялось между балок под сводами купола. Ей аплодировали. Улыбались и поддерживали. Обнимали и кружили в воздухе. И даже Киллиан, который жутко переживал из-за того, что она взлетела без страховки, всё-таки признал, что она отлично отработала свою скромную программу. Приземлившись и собрав овации «золотой» труппы, Эмма с сожалением заметила, что долгожданных карих глаз с поволокой в зале уже не было. В прочем, Свон решила, что Мадам срочно вышла по неотложным делам, и поделиться с нею своей радостью она сможет завтра. А потом случилось невозможное. Мистер Голд подошёл к ней и предложил отработать воздух в зимней программе. Эмма не могла поверить своему счастью, она стояла, боясь вздохнуть, чтобы случайно не спугнуть свою удачу. Директор выражал свои мысли довольно скупо, но Эмма могла поклясться, что видела в глубине его глаз скрытое любопытство и одобрение. Чуть позже к их беседе присоединился Киллиан, и Роберт предложил брюнету взять к себе в пару Свон. Джонс, недолго раздумывая, отказался, приведя весомые аргументы. Эмма, в прочем, с ним согласилась: чтобы взлететь ввысь с партнёром, нужно было гораздо больше подготовки, чем три недели до премьеры зимней программы. Чтобы безбоязненно отдаться в руки «нижнего», нужно долгое время упорных тренировок, полное доверие к партнёру. К тому же, Эмма видела, что Джонс всё ещё побаивался того, что она работала без страховки. Блондинка, в прочем, мысленно махнула на это рукой: если всё сложится удачно, Киллиан вскоре поймёт её, как когда-то поняла Астрид. Эмма не спала полночи. Она в невероятном возбуждении ворочалась в кровати, а, когда поняла, что от пережитых эмоций заснуть ей не удастся, выпросила у соседки из соседнего блока мобильник и позвонила Руби. Сговорчивая Лукас, которая к удивлению Эммы была так рада за фурор подруги на экзамене, что тоже не спала, тут же вызвала к ней такси, и в два часа ночи Свон уже вовсю распивала чай на съёмной квартире Руби. Девушки проболтали почти до самого утра, и на рассвете, когда брюнетка заснула прямо в кресле, Эмме всё же удалось её растолкать и уговорить дать ей мобильник ненадолго. Рубс лишь неразборчиво промычала согласие и засопела ещё громче, кутаясь в плед. Эмма позвонила Кристоферу. Разумеется, сначала он был в шоке, что она разбудила его в такую рань, но, стоило ему только услышать о новостях, он тут же принялся советовать Эмме задумки насчёт соло. Эмма слушала, раскрыв рот, и к концу разговора уже имела в голове чёткую картинку. Поспав от силы пару часов, Свон вместе с ворчащей Руби приехала в цирк. В отличие от недовольной не выспавшейся подруги, настрой у Свон был более, чем боевой. Он быстро переоделась в рабочую одежду и убежала в класс Киллиана, чтобы рассказать о задумке своего номера. Джонс идею одобрил, у него даже глаза загорелись. Он тут же побежал в рубку, а затем потащил Эмму на склад, чтобы достать нужное оборудование. А потом прибежала Руби, сказать, что мистер Голд просил зайти её в свой кабинет. Эмма была уверена, что он лишь отдаст ей письменное разрешение на подготовку её соло, поэтому побежала на ковёр к начальству в приподнятом расположении духа. И в тот самый миг, когда она слушала его менторский голос, сквозивший незаслуженными обвинениями, она поняла, что упала. Упала с двадцати метров купола, прямо на манеж, без страховки. И разбилась. Насмерть. Реджина, склонившись перед зеркалом в своей гримёрке, затянула волосы в удобный хвост на затылке. По пути из кабинета Голда она уже успела столкнуться с Сидни и убедить его, что вчерашний обморок был последствием переутомления. После нескольких минут уговоров Гласс всё же поверил её словам, после чего Мадам, улыбаясь, подписала пару организационных бумаг в бухгалтерии. В горле немного першило, и Реджина отпила горячего чая из кружки, сетуя на себя за вчерашнее сидение на холодном асфальте. Она искренне надеялась, что не успела основательно простыть, заболеть ей ой как не хотелось. В следующее мгновение дверь в её гримёрку распахнулась, громко стукнув ручкой об стену, и Реджина резко обернулась. А затем выронила из рук чашку. Горячий чай вновь разлился по ковру, а фарфор разлетелся в осколки под её ногами. Она каким-то задним числом подумала, что, если так будет продолжаться и дальше, то ей придётся покупать новую кружку на работу каждую неделю — не было ни единого шанса, что посуда выживет под игом Эммы Свон или её представителей. Эмма, её белокурый ангел, была вся зарёванная, словно ребёнок. Из невозможно голубых глаз катились крупные слёзы, щёки покраснели и обветрились. Реджина вздрогнула, чувствуя, как её сердце замедлило свой ритм от боли и душевных переживаний. Она буквально осязала горе блондинки, и была ошарашена, чувствуя весь спектр её эмоций. Эмма с разбегу подлетела к ней, но остановилась, когда между ними остался всего шаг. Реджина даже в какой-то момент подумала, что Свон ударит её; сама Миллс поступила бы именно так, будь она на её месте. Но Эмма не распускала рук. Она вообще к ней не прикасалась. Она просто молча плакала, смотря в её глаза, и Реджина почти сошла с ума, когда не обнаружила на дне голубизны её глаз ни осуждения, ни ярости, ни злости. Её позвоночник рассыпался в крошки, когда она разглядела в глазах Эмму другую эмоцию, гораздо более больную для неё самой, чем обида. Это было разочарование. Так смотрят в глаза человеку, который предал. Другу, который стал врагом. Реджина судорожно вздохнула, не смея вымолвить хоть слово. — Как Вы могли!.. — провыла Эмма, и из её глаз потекли новые слёзы, скатываясь по щекам и подбородку. — Это самое… Самое жестокое, что Вы только могли сделать со мной!.. Неприступная Мадам задрожала всем телом, больше всего на свете мечтая спрятать своё лицо у Свон на груди, лишь бы не видеть этого унизительного разочарования в её глазах. Она уже было протянула руки, чтобы заключить её талию в свои объятия, но Эмма отступила на шаг назад. Она разорвала их взгляд, развернулась и вылетела из гримёрки, как пуля. Убежала, хлопнув дверью. Подтвердила, что хрупкая дружба, взаимопонимание между ними разрушено. Доверия и след простыл. И Реджина обессилено упала на стул, понимая, что любым отношениям конец. Она потеряла её. Точнее, она потеряла её вчера, в тот самый момент, когда Эмма взмыла в воздух на манеже. Проклятый купол цирка. Проклятая лебёдка, которая отняла у неё не только отца, но и Эмму. Свон не чувствовала самой себя. Какая ирония. Она вновь сидела на холодном кафеле в женской уборной, подтянув под себя босые ноги и обнимая собственные коленки. Она вновь ревела, беспросветно, так, что, казалось, ещё чуть-чуть, и её вывернет наизнанку. После разговора с мистером Голдом она была сама не своя, а лишь услышав, с чьей подачки её соло было забраковано, и вовсе не ощущала ни рук, ни ног. Эмма снова плакала из-за жестокости Мадам, странного отношения этой женщины к ней. Блондинка вытерла слёзы, чувствуя, что первичная истерика, длившаяся минимум с час, утихла. Она хмуро подумала о том, что плакать из-за Мадам в общественном туалете цирка входит у неё в привычку. Эмма и вправду удивлялась непостоянству этой загадочной женщины. В один момент она была с ней ласковой, нежной даже; оберегала, поддерживала, и Свон могла поклясться, что видела в краешке её улыбки теплоту заботливой Астрид. Но, стоило Эмме довериться, подлезть под её ладонь, словно котёнок, требующий ласки, её тут же били хлыстом. Тяжёлым бичом даже, которым усмиряют диких лошадей в Канзасе. Добродушная Мадам становилась неуправляемой, расчётливой, холодной, словно лёд. Беспощадной, жестокой, не способной ни на какие эмоции. Эмме было сложно понять эту женщину, тяжело принять, впустить в душу. И всё же она каждый раз за три месяца знакомства с ней принимала её, доверчиво откликалась на её призывы. Видимо, зря. Лимиту терпения пришёл конец. Эмма дрожала, судорожно втягивая в себя воздух. Она больше не желала, чтобы с ней обращались, словно с тряпичной куклой: захотели — взяли поиграться, захотели — поставили на полку пылиться в углу. Здравой частью своего рассудка блондинка вполне обоснованно понимала, что Мадам не была виновата в произошедшем напрямую. Дата рождения Эммы, скорее всего, открылась бы Голду. Рано или поздно её бы поймали. Но Эмма отчего-то была уверена, что, обнаруж директор этот временный изъян самостоятельно, всё вышло бы совсем иначе. Он не был бы так зол, как сейчас, он бы не отчитывал её в своём кабинете также, как в её первый рабочий день. Вчера вечером, после удачной сдачи «экзамена», Роберт был настолько воодушевлён ею, впечатлён даже, что Эмма была уверена: не влезь в это дело Мадам, Голд, обнаружив её несовершеннолетие, замял бы это дело. Возможно, всё обошлось бы выговором, может быть, лишением стипендии, но не тем унижением, что она перенесла на пороге его кабинета сегодня утром. Мадам разозлила Роберта; Эмма не представляла, чем и как. Возможно, мистера Голда взбесило, что о факте её рождения начальник узнал не лично, а именно от Мадам. Возможно, они поссорились из-за чего-то, но Эмма даже не хотела предполагать того, что могла наговорить про неё Мадам… У блондинки в голове вообще складывалось абсолютное ощущение предательства. Она не понимала, за что, почему, каким образом… Единственное, что она ощущала, это неимоверную усталость от игр в дружбу с этой женщиной. Словно они были в песочнице: сегодня я с тобой дружу, а завтра — извини, другие планы. Эмма, наскоро утерев нос ладонью, встала с пола, подходя к зеркалу. Она быстро умылась, заправила выбившиеся пряди волос за уши. Взглянула на себя в зеркало. С той стороны стекла на неё смотрела белокурая девушка. Губы упрямо сжаты; в глазах непередаваемая решимость. На мгновение ей даже показалось, что в призме зеркала её голубые глаза вдруг стали синими, являя кафельному помещению уборной сталь. — Иногда, чтобы донести суть вещей, нужно ударить побольнее, — посиневшими от ледяной воды губами прошептала она своему отражению в зеркале. И вздрогнула, будто от сильного ветра. Она не помнила, откуда в её голове взялись эти слова; она помнила только голос, мягкий, участливый, приглушённый завывающим ветром пустоши Аризоны… Интермедия седьмая, «Мой старший брат»

США, Аризона, 23 км до Пич-Спрингс

Они нашли его на границе Аризоны и Невады, недалеко от Овертона. Катри просто остановилась на полупросёлочной дороге, отказываясь идти дальше. Кристофер спрыгнул с козел, в ночной тиши освещая себе путь старым фонариком. Зима вступала в свои права, к вечеру температура падала ниже нуля. Эмма хорошо помнила, как испугалась, лёжа на старом одеяле в повозке. Мерный стук копыт Катри успокаивал её, и она быстро засыпала, пока вагончик трясло на ухабах, а колёса застревали в развезённой колее. Астрид, которая, очевидно, не спала, придвинулась к ней ближе, ныряя под её одеяло. Тут же нащупала ногами её замёрзшие лодыжки, и, откинув одеяло, начала торопливо растирать её ступни руками, стремясь вернуть тепло. Кристофер, громко чертыхнувшись, обошёл повозку, открывая рассохшуюся деревянную створку. Он одним взглядом позвал Астрид, и она, судорожно запахнув на груди куртку мужа, в которую куталась ночами, вылезла наружу. А через несколько минут дверца вновь отворилась, и Кристофер закинул в повозку что-то тяжёлое и объёмное. Эмма, испугавшись, подорвалась, забилась в самый угол, подтягивая под себя ноги. Она краем уха услышала тихие голоса Реклзов: вероятно, Астрид устроилась на козлах рядом с Кристофером. Повозка тронулась. Несколько минут Эмма молчала. Она судорожно прислушивалась к звукам, доносящимся снаружи, но слышала только мерный цокот копыт Катри. Вскоре кобыла свернула на развилке, и в резное окошко вагончика заглянул краешек месяца, освещая лунным светом нечто, прервавшее сон блондинки. Эмма зажала рот ладошкой, чтобы не испустить крик испуга. Нечто оказалось человеком. Парнем, если быть точной. Он лежал в другом углу повозки, ближе к дверце, там, куда его положил Кристофер. Укутанный в его плащовку, дрожащий от холода. Раскидал длинные ноги на пол повозки, нахмурил брови. Повозку тряхнуло на очередном ухабе. Эмма вздрогнула от неожиданности, не отрывая взгляда от незнакомца. Парень, почувствовав тряску, болезненно скривился, сквозь сжатые зубы испустив мучительный стон. Эмма от неожиданности повторила его. Парень, открыв глаза, ошалело уставился в её сторону: очевидно, до этого момента он думал, что находится в повозке один. Он немного виновато нахмурился, пытаясь разглядеть её, Эмму. Это оказалось проблематично: лунный свет из окошка бил прямо ему в лицо, ослепляя его и предоставляя полный обзор Эмме. Сама же блондинка была скрыта от него тенью угла, в который забилась. — Ты кто? — только и смогла вымолвить Эмма, опасливо прижав свои колени к груди крепче. — Мэтт, — сипло ответили ей, и юноша снова болезненно завыл, когда повозка вновь качнулась. Наутро непредвиденное происшествие приобрело новый окрас, и Эмма извлекла для себя несколько фактов. Во-первых, Мэтт оказался довольно странным парнем. Ему было пятнадцать, и тогда семилетней Эмме он казался невозможно взрослым. Парень был высоким, с длинными ногами, которые еле помещались поперёк повозки, когда он был в сидячем положении. Улечься ему не удавалось и вовсе: вагончик был слишком маленьким, чтобы юноша смог уместиться внутри в полный рост. При свете дня Мэтт оказался худым, даже щуплым. Несмотря на свой высокий рост он выглядел совсем беспомощным и больным даже рядом с хрупкой Астрид. Бледный, худой, со впалыми щеками; грязный ёжик слипшихся волос, цвет которых опознать не представлялось возможным. Костлявые колени и острые плечи; на грузных скулах синие пятна. Он был невероятно бледным, с прозрачными дрожащими веками, и догадаться, что он живой, можно было только по огромным карим глазам, на дне которых искрилось невероятное понимание жизни, какая-то природная мудрость. Во-вторых, Эмма случайно услышала разговор супруг Реклз о ночном происшествии. Оказалось, что посреди небольшого пролеска, который они проезжали ночью, был брод. Водохранилище Мид было не так уж и далеко, вероятно, какое-то время назад посреди старой просёлочной дороги тоже хотели возвести что-то вроде шахты или оттока, но, поняв, что почва сыра и непригодна, бросили это дело. Из-за чрезмерных осадков и близлежащего устья котлован заполнился водой, превращаясь в огромную лужу, которую, в принципе, можно было пройти вброд, если иметь рост Кристофера. Сама Эмма, наверное, ушла бы под воду с головой. Суть незапланированной остановки бродячей повозки заключалась в том, что наскоро сколоченный местными мост рассохся, и Катри остановилась на полпути, боясь идти дальше. Как только Кристофер понял, в чём проблема, то закрыл щель в мосточке досками; именно так он и обратил внимание на то, что находилось внизу. На краю брода, утопая ногами в воде, лежал Мэтт. Он упрямо молчал, когда Кристофер и Астрид пытались узнать причину его положения, но Эмма догадалась, что он бежал. От кого или же от чего, она предпочитала не думать. Ясно было лишь одно: юноша прошёл озерцо вброд, но, очевидно, силы покинули его почти на берегу, и он отключился или же уснул от усталости. За часть суток, пока ночь вступала в свои права, температура упала, и вода покрылась заиндевелой коркой. Когда Мэтт пришёл в себя, его ноги были закованы в лёд чуть выше колен. Так его и нашёл Кристофер, в тот час, когда парень уже и не надеялся на спасение. В-третьих, Эмма поняла, что впервые в жизни видела что-то столь ужасное и непонятное, как странный мальчик по имени Мэтт. Мэтт оказался неходячим. В прямом смысле этого слова. Его ноги были обездвижены, он не мог ходить. Как только повозка остановилась в близлежащем городке, Кристофер попытался устроить Мэтта в больницу, но мальчик упорно сопротивлялся. Он бился в истерике, затем кричал, что лучше бы Реклз оставил его в болоте, чем сдавал властям. Затем, когда поток бранных слов, от которых у Эммы заложило уши, иссяк, Мэтт заплакал, умоляя оставить всё, как есть и взять его с собой. Пару недель они путешествовали как обычно. Мэтт вполне сносно выполнял обязанности сторожевого пса: он послушно охранял повозку, пока Эмма и Реклзы выступали перед публикой. Не сказать, что Кристофер был счастлив, но сдать мальчика в органы он не мог, особенно после того, как Мэтт умолял его не делать этого. Мужчина метался из стороны в сторону, и Эмма впервые видела своего отца таким замученным сложностью выбора. Терпение Кристофера иссякло, когда кто-то из местных жителей в очередном городишке назвал его бродячий цирк «цирком уродов», калеками, увидев почти обездвиженного Мэтта, наблюдающего за представлением из повозки. Они были в Аризоне, на одной из пустошей. Устроили привал прямо на земле, как обычно; климат здесь был чуть мягче, да и с погодой повезло: по ночам всё ещё было холодно, но терпимо. Эмма сидела у костра на одном из брёвен, грызя какую-то засахаренную конфету, подаренную зрителями на вчерашнем представлении. Астрид была неподалёку, стирала в деревянном корыте бельё. Чуть поодаль послушно паслась Катри, тыкаясь мордой в замшелый песок и пачкая ноздри в пыли. Это случилось быстро. Так, как случается выстрел или пощёчина. Эмма вздрогнула одновременно с Астрид, которая оторвалась от своего занятия. Кристофер вывалил Мэтта из повозки, наружу. Он сделал это быстро, легко подхватив щуплого мальчишку подмышки: одним рывком. Швырнул его на песок, а затем носком туфли перевернул его тело на живот. — Ползи, — тихо сказал он, и Мэтт, испуганно взирая на него снизу, задрожал от страха. Эмма увидела, как в его глазах заблестели слёзы. — Я… Я не могу… — проскулил он. — Ползи, — упрямо повторил Кристофер, а затем наступил на его щиколотку своим огромным подбитым сапогом. Мэтт взвыл от боли, сворачиваясь калачиком на песке. Кристофер, сжав зубы, надавил сильнее, и Эмме показалось, что у мальчика хрустнула кость. Мэтт закричал, истошно лупя ладонями по песку, и Кристофер поднял сапог, освобождая его лодыжку. Обливаясь слезами от боли, Мэтт ухватился руками за камни и медленно подтянул своё тело вперёд. Он продвинулся всего на несколько десятков сантиметров, и Кристофер, кивнув самому себе, сделал небольшой шаг следом, догоняя его. Он вновь наступил на его ногу, и Мэтт взвыл ещё отчаяннее, умоляя прекратить мучения. Всё закончилось спустя несколько часов. Мэтт, обессиленный, еле дышащий, был закинут в повозку, а Кристофера ожидал настоящий выговор от жены. Эмма, укутавшись в спальный мешок возле костра, притворялась спящей, слушая её гневные крики и шипение. Затем она услышала звук пощёчины, а затем всё затихло. На следующий день супруги не разговаривали. Астрид кидала на мужа злые взгляды и уходила в чащу густого пролеска, когда ближе к закату Кристофер вываливал Мэтта из повозки. Эмма послушно оставалась сидеть на брёвнах рядом с костром. Она жадно смотрела на то, что происходило вокруг, не смея отвести взгляда своего детского восприятия от разворачивающегося действа. Кристофер был её Богом, ловцом детских душ; она оставалась на его стороне при любом раскладе дела. Мэтт орал, кричал, скулил от боли. Он захлёбывался в слезах, когда Кристофер тяжёлой поступью наступал на его лодыжки. Матерился сквозь сжатые зубы, но полз, пытаясь избежать новой порции боли. Напрасно. Как бы он ни старался, тяжёлые подкованные сапоги Кристофера нагоняли его в мгновение ока. Стоило ему перестать ползти хотя бы на мгновение, чтобы отдышаться, Кристофер наступал на него, а иногда скупо пинал по коленям. Через несколько дней подобных истязаний Реклз придумал новую забаву: вместо того, чтобы причинять Мэтту боль самостоятельно, он предоставил это ему. Он приподнимал его за подмышки, заставляя зацепиться пальцами за край повозки; таким образом, Мэтт был подвешен, испещряя пальцы занозами. Разумеется, он не мог провисеть долго; спустя несколько секунд он тяжёлым кулем падал на землю, плача от боли. Кристофер, сжав зубы, подвешивал его снова. Поздно вечером, когда Мэтт уже спал в повозке, обессилев от боли, Кристофер подсел к Эмме на бревно, устало вытягивая ноги к костру. — Ты осуждаешь меня? — тихо спросил он. Эмма задумалась на мгновение, ошарашенная его вопросом. Кристофер, видимо, и сам понял, что для семилетнего ребёнка этот вопрос явно был слишком сложным, потому лишь едва улыбнулся и отвернулся к огню. — Почему ты заставляешь его? — вдруг спросила Эмма, желая понять. — Ему же больно… Кристофер вновь повернулся к ней, посмотрев ей в глаза как-то слишком пронзительно, будто с тайным смыслом. Он глубоко вздохнул, а потом сказал: — Он должен перестать жалеть себя, тогда он сможет избавиться от того, что мешает ему жить. Эмма нахмурилась, раздумывая над размытой формулировкой достаточно долго. Когда Кристофер уже почти заснул, успокаиваемый треском дров костра, Эмма вдруг сказала: — Но ведь ты мог бы просто объяснить ему. Зачем делать… — ребёнок сглотнул, — …так? — Иногда, чтобы донести суть вещей, нужно ударить побольнее, — грустно усмехнулся Кристофер, мотая головой, чтобы скинуть дремоту. — Не почувствовав боли, он не поймёт ценности моего подарка. И на следующий день Мэтт снова был брошен на стылый песок. Эмма не помнила, сколько это продолжалось. В детстве время вообще текло для неё непонятным потоком. Возможно, месяц, возможно, чуть меньше или больше… Только однажды она вдруг заметила, что что-то изменилось. Она долгое время не могла понять, что, а, разглядев, прикрыла рот ладошкой от удивления. Мэтт, приобретя более живой цвет лица, больше не выглядел больным инвалидом. Он вообще теперь был мало похож на того скулящего мальчишку, которого вытащили из заиндевелого брода. Он больше не плакал и не орал, чувствуя боль от сапог Кристофера. Его лицо искажалось в злобе, неимоверной ненависти; перекашивалось, словно у цепной собаки, но он закусывал губу и полз дальше. Эмма заметила, что Кристоферу теперь приходилось почти бегать, чтобы догнать Мэтта и наступить на его щиколотку. Он превратился в животное. В какое-то нечто из страшных сказок, легенд. Передвигаясь лишь на руках, он волочил за собой обездвиженные ноги, и в закатном свете его силуэт был похож на странного вида нежить. Он больше не скулил, уныло подтягивая своё тело по песку и извиваясь, словно ящерица с отрубленными лапами. Он швырял своё тело вперёд, ловко перебрасывал ноги через ухабы, орудовал тазом, спеша скорее уйти от Кристофера. Их тренировки теперь заканчивались намного быстрее, чем раньше; Реклз задыхался от бега, был весь взмокший и уставший. Вешая Мэтта на край повозки, он обессилено присаживался рядом прямо на песок, ожидая, когда парень упадёт. Мэтт держался исправно. Он сжимал зубы и висел бесчисленные секунды, проглатывал целые минуты… А ещё через месяц он встал. И первое, что он сделал, это сломал Кристоферу нос. Он вмазал ему так сильно, что Эмма истошно закричала, прикрыв голову руками. Из густого пролеска на её крик выбежала Астрид, и, забыв прежние обиды, кинулась к мужу. Она крепко вцепилась в отворот его куртки, взирая на стоящего на двух ногах Мэтта. Эмма наблюдала немую картину троицы со своего места возле костра, на брёвнах. Кристофер одной рукой отстранил от себя жену, уверяя, что всё в порядке. Затем он указал на пошатывающегося с непривычки Мэтта, и Астрид ловко подхватила его за талию, перекидывая руку парня через плечо. Он сделал несколько пробных шагов, и следующие несколько недель им занималась исключительно миссис Реклз. Она, словно мать, заново учила его ходить, прогуливаясь недалеко от повозки по вечерам, учила жонглировать булавами, разучивала роль «нижнего» акробата, показывая, поучая, наставляя… И Эмма взрослела, со временем забывая страшные месяцы её первого знакомства с Мэттом. Она привыкла видеть его широкую улыбку, громогласный смех и шутливые подколы. Он стал ей вроде как старшим братом, он стал Астрид почти сыном… Но очень редко, в минуты тоскливой нежности, когда солнце скрывалось за горизонтом, Эмма иногда ловила взгляд Мэтта. Они с Кристофером и Астрид спали в повозке, и блондинка, лёжа посередине, привычно утыкалась носом в шею сопящего отца. Мэтт, перетаскивая одеяло к костру, останавливался возле вагончика всего на мгновение, не замечая, что Эмма не спит. Кристофер был слишком высоким, его ноги не помещались в повозке, и он укладывал пятки на жёрдочку, так, что его ступни торчали наружу. И Мэтт, проходя мимо, взглядом, полным жаркой ненависти, прожигал тяжёлые каблуки его старых сапог. Эмма вздрогнула, испугавшись собственного взгляда раскалённой стали. Она вновь склонилась над раковиной, торопливо умываясь. Через пару минут, зайдя в класс полётов, она вяло отмахнулась от Киллиана, который собирался высказать ей свои сожаления по поводу её обломавшегося соло в зимней программе. Эмма попросила у брюнета мобильник на пару минут, а затем набрала знакомый номер. — Оливер, — спокойно проговорила в трубку она. Без приветствия, без обычной теплоты в голосе. Зачем, если она уже была закалена до предела, словно булатный клинок?.. Не своим опытом, так чужим. — Мне нужна твоя помощь, — приказным тоном объявила она.