20 метров над уровнем неба

— Так кто же ты? — Не половинка и не целое. Так… Фрагмент… — А это самое лучшее. Возбуждает фантазию. Таких женщин любят вечно. Законченные женщины быстро надоедают. Совершенные тоже, а «фрагменты» — никогда. © Эрих Мария Ремарк «Три товарища»

Кажется, это было похоже на плохой подростковый фильм ужасов. Ну, или на сказку без начала и конца. В таких сказках злодеев обычно наказывают в конце, когда герои побеждают, и добро торжествует. Но Реджина не понимала, за что её наказывали сейчас, а то, что она была злодейкой, было неоспоримо. В прочем, это было даже глупо с её стороны: полагать, что она избежит суровой кары. Она слишком часто грешила в последние лет десять — нет ничего удивительного в том, что расплата подкралась незаметно и одним махом. Две недели до декабрьской премьеры тянулись, словно целый год. И Реджина не могла спокойно дышать. Её желудок завязался узлом, когда она увидела, как Киллиан закрепляет полотна под куполом цирка для Эммы; тянущее чувство не отпускало её почти пятнадцать дней. Пятнадцать. Грёбаных. Дней. Это было невыносимо. Немыслимо. Невыносимо и немыслимо одновременно. Сначала в одной последовательности, потом в другой. Суровая Мадам не находила себе места, всё чаще игнорируя приёмы пищи и сон. А какой в этом смысл?.. В буфете цирка её не ждала Эмма, чтобы перекусить вместе, а под покровом ночи, лёжа в кровати, она не находила покоя, молча снося то удовлетворение физических потребностей Робина, то беспокойные сны. Муж, словно со стороны глядя на метания Реджины, стал более восприимчив: он всё чаще спрашивал, что происходит, а, не получив ответа, загорался, словно спичка, срываясь на крик. Реджине всё чаще приходили в голову мысли, почему её мать, Кора (она привыкала теперь называть её по имени), сразу нашла общий язык с Локсли. Они оба были чересчур эмоциональны; срывались в истерики, требуя невозможного. Они оба были слишком требовательны к другим, забывая о том, чтобы замечать собственные ошибки. Реджина содрогалась, находя черты Коры в муже: казалось, что с каждым днём он становился всё более похожим на неё, и Редж удивлялась, что не замечала этого раньше целых десять лет. Открытие прошлого Эммы, так некстати сразившее её наповал в кабинете Роберта пятнадцать дней назад, не выходило у неё из головы почти неделю. Будучи повышенно восприимчивой к теме детей за невозможностью иметь собственных, она изнывала от судорожной нежности, нескончаемого потока сострадания, всё чаще видя во сне одинокую маленькую девочку с белокурыми волосами. Она была совсем ребёнком; лет десять, не больше. Босая, стояла на горячем песке просёлочной дороги, стирая ноги в кровь. У неё были огромные голубые глаза, и Реджина во сне откуда-то знала, что она была одна, совсем одна в глухой техасской пустоши: у ребёнка не было родителей. Глаза девочки, отливая голубизной океанского дна, как ни странно, не были полны грусти или печали. Они смотрели на Реджину понимающе, так, как будто ребёнок хотел сказать что-то нужное, что-то, что успокоило бы их обеих… Она просыпалась в холодном поту, судорожно комкая мокрую простыню в руках. Дрожала от холода всё чаще и всё сильнее, намеренно причиняя себе неудобство тем, что не застёгивала полы своего мехового манто, выходя на улицу. Крупные хлопья снега уже давно припорошили сады, парки и улицы; окна домов потихоньку начинали мигать по вечерам цветными огоньками — жители Филадельфии рано начинали готовиться к Рождеству. Она совсем не видела Эмму: с каким-то мстительным удовольствием истязала своё тело больше, чем было нужно. Работала до седьмого пота в вольере, громко стуча железной палкой по полу и гоняя полосатый квартет. Выходила из гримёрки через несколько часов после окончания рабочего дня, и, проходя по пустому тёмному коридору, на секунду замирала перед шторой кулис манежа. Оттуда доносились звуки какой-то музыки и попеременные мужские и женские крики. Реджина знала: на арене Эмма готовила свой номер под чутким руководством Киллиана, который присутствовал в роли страховки. Миллс, судорожно сжимая кулаки, не позволяла себе подойти ближе, чтобы взглянуть на объект своей нежной привязанности: она боялась повторно хлопнуться в обморок, едва увидев Эмму под куполом цирка. Она умирала. Медленно, но верно. С каждым прожитым днём, минутой, секундой… Она мучительно выпивала саму себя до дна, иссушала своё тело, мысли, душу. Её не спасало ничто. И никто не мог ей помочь. В день премьеры Реджина была сама не своя. С самого утра на иголках, проворочалась всю ночь, не сомкнув и глаза. Реджина не имела ни малейшего понятия, чем закончится сегодняшний день. Да она и не хотела этого знать. Сидя в своей гримёрке за полчаса до начала представления, она хмуро замазывала огромные синяки под глазами толстым слоем грима. Меланхолично вылила на свои волосы полфлакончика лака, закалывая пряди на затылке. Надёжно закрепила невидимками чёрную шляпку на боку, натягивая на одну бровь короткую чёрную вуаль. Затем встала, без единой эмоции расправив на бёдрах воланы драпового сюртука с остроконечными плечами. Она не знала, чем закончится сегодняшний день и что он принесёт ей в конечном итоге. Она знала лишь одно: ей будет больно, нестерпимо больно в любом случае. И она заранее готовила саму себя к принятию этой боли. В прочем, она знала ещё кое-что; об этом она позаботилась заранее. Она уже знала, что ни за что не пропустит выступление Эммы, просто не имеет права. Также она знала, что будет окончательно разбита после её номера, поэтому попросила Роберта поставить тигров в середину, последним номером перед антрактом, изменив негласную традицию ставить Королеву Арены в конце представления. Роберт, в прочем, был удивлён, но, увидев её глаза, спорить не стал. Брюнетка не имела ни малейшего понятия, чем она смогла убедить его, но предпочитала не думать об этом. Какой-то частью себя она понимала, что, скорее всего, Роб уступил лишь по одной причине: она выглядела настолько жалко, когда просила его об этом, что он просто не смог отказать слабой женщине. Стоя за кулисами, она нервно оглядывалась по сторонам, безуспешно разыскивая взглядом Эмму. Через пару минут, поймав саму себя за этим занятием, она прикусила губу, устремив взгляд себе под ноги. Она не имела права сейчас смотреть на неё. Не тогда, когда до её выступления осталась всего пара минут. Она просто не имеет права дать себе слабину и рассыпаться на части на арене, где от её собранности зависит её жизнь. Тигры — вольные кошки; они не потерпят невнимания. Чуть позже он стояла в кабинете Голда, нервно срывая с макушки маленькую шляпку с вуалью. Вытаскивала из волос шпильки и невидимки, аккуратно складывала содержимое своей сценической причёски на край стола. Когда тяжесть стянутых локонов перестала терзать затылок, она зарылась пальцами в волосы, окончательно руша причёску и взбивая смоляные пряди волос. Стянула с плеч тугой сюртук, небрежно кинув его на спинку стула. В кабинете Роберта было окно. В правой стене было небольшое застеклённое отверстие, надёжно скрытое толстым слоем жалюзи почти всё время. Если приоткрыть шторы, можно было увидеть арену, как на ладони — ещё одна привилегия директора. Роберт, в прочем, редко пользовался этим преимуществом. Во-первых, окошко находилось под самым потолком зрительного зала, поэтому можно было без усилия разглядеть макушки зрителей, сидящих на последних рядах. К тому же, если включить свет, то кабинет начальника цирка, если смотреть с манежа, вообще превращался в сигнальный маяк — это могло помешать дрессировщикам, работающим с животными. Во-вторых, Роберт считал «золотую» труппу своим детищем, что, в прочем, так и было; во время представлений он, вопреки тому, что был на несколько ступеней выше артистов, предпочитал находиться за кулисами, поддерживая, наставляя, а иногда и ругая своих «деток». Реджина, подойдя к двери, заперлась изнутри на собственный ключ, выданный Робертом несколько лет назад, когда они частенько пили здесь чай по вечерам, а затем выключила свет. В кромешной темноте подойдя к окну, отодвинула жалюзи, открывая себе обзор на манеж. Нил, заливаясь соловьём, объявил выход Эммы. Он, кажется, назвал её молодой студенткой и сказал кучу комплиментов, не забыв при этом упомянуть какие-то конкурсы средней руки, в которых она участвовала. В прочем, он также не забыл упомянуть, что в состав «золотых» она не входила, а была приглашённой артисткой. Реджину не волновало ни слово из его речи. Её волновала лишь Эмма. Свет в зале погас. А затем световая пушка осветила её хрупкую фигурку под самым куполом цирка. В гулком эхе сводов цилиндрообразного зала разлились первые звуки музыки. Две недели постоянного бега, тренировок до изнеможения — и вот она, Эмма Свон, прямо под куполом знаменитого Цирка братьев Ринглинг. Эмма, радуясь каждой удаче словно ребёнок, была юна и восторженна, собирая вокруг себя то Киллиана, то Руби, то даже самого мистера Голда. После того, как она взяла выходной две недели назад и выпила почти три литра чая в кабинете Оливера в колледже, она, обливаясь слезами, до последнего не верила, что затея сработает. Спенсер, в прочем, предложил ей тот вариант, что лежал на поверхности: он был влиятельным человеком в городе, если не сказать, в штате. С выражением крайнего беспокойства выслушав рассказ Свон до конца и изведя на неё львиную долю бумажных салфеток, он просто молча вышел из кабинета, по пути набирая чей-то номер. А через час Оливер передал трубку Эмме, и Свон в ужасе слушала отборный мат Кристофера на том конце провода добрых минут пять. Миссис Мёрдок, местный шериф городка Техаса, где устроились Реклзы, всегда была крайне добра, а тут явилась в вагончик Джека в сопровождении нотариуса и ещё кого-то, громогласно потребовав Кристофера подписать бумагу об отказе опеки над Эммой. Свон, едва сумев перебить бушующего на том конце провода Кристофера, сумбурно объяснила суть проблемы, после чего ещё десять минут слушала словесный «нагоняй» от отца. В службе опеки не возникло никаких проблем, когда Эмма явилась туда под вечер вместе с Оливером. Едва получив заветную бумажку, от которой в данный момент почти зависела её жизнь, Эмма рванула в цирк. Какая ирония. Судьбу её карьеры, её жизни, решила жалкая бумажка с печатью и подписью Оливера. Для Эммы, простой девчонки, жившей пятнадцать лет своей жизни без паспорта и страховки, это было дикостью, такой же, как, например, если бы в Филадельфии на ужин ели конину. Дальнейшие две недели пролетели для Эммы, как пара минут. Кристофер, к сожалению, не смог приехать на её первое выступление под куполом — у него на подходе были свои премьеры, но Эмма почти не расстроилась, зная, что отец ещё посмотрит на неё. Компенсируя невозможность увидеть отца, она каждый день буквально «висела» на телефоне с Кристофером, жутко смущаясь, когда просила мобильник то у Лукас, то у Мери-Маргарет, то пару раз даже у Киллиана. Реклз, захлёбываясь от восторга, выстраивал её номер, обговаривая с блондинкой каждый элемент. Прижимая телефонную трубку плечом, Эмма строчила на клочках бумаги неровные цепочки выходов, перестраивала их в голове, вертела так и эдак, добиваясь идеальности. Косыми линиями рисовала женскую фигуру в уголке обрывков бумаги, продумывая переходы от одного элемента к другому. И крепко спала, жмурясь от удовольствия и видя во сне себя под куполом цирка… Киллиан лишь удивлённо фыркал на каждую её просьбу; смотрел на неё, как на умалишённую, но беспрекословно подчинялся. Эмма распознавала в его косых улыбках удивление и дикое любопытство: Киллиан был уверен, что с тем номером, который придумала Эмма, Голд не пропустит её дальше показа номеров. Это было неудивительно: цирковой воздух Эммы противоречил всем правилам, всем традициям номеров Цирка братьев Ринглинг. А Голд слишком долго работал над стилем «золотых», чтобы позволить какой-то там девчонке испоганить его почти двадцатилетний труд. Свон же, будто нарочно, плевала на все предостережения Киллиана с высокой секвойи. Она безапелляционно заявила, что будет выступать на полотнах: за время директорства Роберта этого не делал ещё никто. Воздушные предпочитали лебёдки, иногда ремни или бинты; в крайнем случае — кольца. На полотнах не работал никто: неблагодарное это дело. Усилий втрое больше, а зарплата та же. Джонс, в прочем, потратил не меньше часа, разыскивая полотна в кладовке реквизита, желая угодить Свон. Эмма лишь махнула рукой на живой оркестр, музыка которого сопровождала каждый номер «золотых». Лишь краем уха узнав о том, что они не поют, а только играют, она тут же пошла в рубку к Дэну, чтобы отнести на флешке музыку, под которую собиралась выступать. Джонс, в прочем, услышав слова песни, подумал о том, что это было достаточно самонадеянно, но, лишь открыв рот, увидел предостерегающий взгляд Свон, и понял, что по выбору музыкального сопровождения не стоило говорить ничего. Вероятно, это шло откуда-то из детства, из самых потаённых глубин — у каждого в мире человека есть такая песня, которую несешь в себе до последнего вздоха. А ещё Эмма выступала без страховки. И она не была профессионалом, чтобы делать это легко и непринуждённо. Но она делала. Она летала, и у голубоглазого брюнета не было ни единого слова, когда он наблюдал за этим полётом снизу. Киллиан был уверен, что Эмма провалится на показе. Он был уверен, что Голд не позволит, будет шипеть с пеной у рта или же, наоборот, холодно отчеканит, что она уволена, и цирк больше не нуждается в её услугах. Но Джонс просчитался. Потому что Голд не сделал ничего из выше перечисленного. Он, просмотрев номер Свон до конца, просто встал с кресла и вышел через запасной выход в сторону курилки. А Эмма, освободившись от плена полотна, босиком осталась стоять на манеже, непонимающе глядя на Джонса. Голд вернулся через полчаса. Он сел на своё место и долго тёр кончиками пальцев подбородок, сверля Эмму взглядом. Блондинка съёживалась, попеременно поджимала под себя ноги, но уйти не смела. А потом Роберт сказал только одну фразу, в которой выразил много, очень много всего, того, что Эмма поймёт только через несколько лет, когда увидит своё лицо на афише цирка Филадельфии… Он сказал: — А давай попробуем, — и Эмма затрепетала, услышав, что мистер Голд впервые назвал её на «ты», избавляясь от противного «мисс Свон». Это было чем-то вроде негласного перехода, чем-то, что происходило с каждым артистом, когда он превращался из приглашённого актёра в актёра «золотой» труппы. Реджина затаила дыхание, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. То ли от ужаса, то ли от фантастической красоты, которую она видела сейчас перед собой. Эмма одной рукой держалась за основание полотна, привязанного к прозрачной нити лебёдки прямо под куполом цирка, на уровне глаз Реджины. Её тело было в горизонтальном положении, и Реджина не имела ни малейшего понятия, как она может так свободно двигаться, зная, что от пола её отделяет ни много ни мало, двадцать пять метров пропасти. Она была в прозрачном облегающем трико, усеянном блестящими пайетками, словно звёздами. Реджина могла разглядеть светлый цвет нетронутой солнечным загаром кожи, мягкую линию девичьих бёдер и небольшую грудь… И белокурые локоны, которые она привыкла видеть в высоком хвостике, шикарным каскадом падали ей на плечи, завиваясь на концах и отливая серебром в холодном, каком-то лунном свете пушки. И ей казалось, что она видела голубой блеск её глаз, босые ступни, мелькавшие в воздухе, и длинное белоснежное полотно, которое спускалось вниз, почти до самого манежа, пурпурным шлейфом или же хвостом этой диковинной принцессы-лебедя. А потом она узнала музыку, под которую выступала Эмма, и в горле застрял неприятный ком: слова, что звучали из динамика, пронзили её насквозь, удивляя тем, как по-новому заиграло эхо сводов цирка без оркестра, с искусственной музыкой. И Эмма была без страховки, а Реджина прикусывала тыльную сторону ладони всякий раз, когда она опускалась на шпагат или подтягивала под себя шлейф полотна, чтобы закрепить его для выполнения очередного трюка. И брюнетка чувствовала, что достигает точки кипения своей жизни; точки кипения самой себя. Она абсолютно не понимала ничего, что происходило, перед глазами была белоснежная пелена, укутывающая её запахом любви и смерти, переплетаясь в замысловатый узор с тонким ароматом её кожи, который она всё ещё хранила в своей памяти с того самого дня, когда сидела на её коленях в своей гримёрке… И Реджина не понимала, как может переживать из-за того, что какая-то девчонка показывает воздух, но она переживала. Переживала так, что её тошнило, почти рвало от ужаса, что Эмма сорвётся, окропляя прозрачное трико багровой кровью… И она сделала это. Она, подтягиваясь с самого низу, буквально наматывала саму себя на полотно, а затем, когда мелодия подошла к своему печальному финалу, отпустила руки. Добровольно отпустила!.. И Реджина громко вскрикнула в тишине кабинета Голда, тут же закрыв свой рот обеими руками, будто кто-то мог её услышать. Она закрыла рот, но глаза её оставались широко раскрытыми: то ли от ужаса, то ли просто от того, что она не успела среагировать… И Эмма исполнила, вероятно, свой коронный трюк: полотно разматывалось, с невероятной скоростью выбрасывая её тело вниз с высоты почти четырёхэтажного здания, и Миллс начала жалобно поскуливать, хотя на деле думала, что не издаёт ни звука. А затем, когда до земли осталась буквально пара метров, тело её хрупкого ангела разломалось пополам, спружинив в гробовой тишине зала под затихающие звуки музыкальной композиции. Эмма, вероятно, успела завязать конец полотна на своей талии, и теперь, лёжа на тканевой поддержке животом вверх, производила впечатление сломанной куклы, едва касаясь кончиками босых ног о покрытие манежа. Реджина не помнила, как изрыгнула из себя душившие громкие рыдания. Она не помнила, как взревел зал, когда музыка закончилась, и как публика отчаянно повскакивала со своих мест, попеременно крича «браво» и «бис». Она не помнила, как Эмма, ловко освободившись от полотна, вышла на середину манежа, низко кланяясь в своём привычном книксене жаждущей публике, благодаря их за внимание. Не помнила, что ей подарили цветы: огромный букет белоснежных роз откуда-то с первых рядов… Она помнила лишь как бежала по узкому коридору административной части здания, вперёд, к будке. Запереться в своей гримёрке и рыдать, пока у неё не останется никаких сил. Ей было всё равно, что теперь Роб поймёт, что она была в его кабинете: она оставила там сюртук и шляпку. Ей было всё равно, что волосы на её голове растрепались, превращаясь в беспорядок, слёзы, стекающие по лицу, размазывали по скулам чёрную тушь. Она врезалась в кого-то, со всего маху, с разбегу, вынырнув из-за поворота. И громко охнула, когда её спасли от падения, ухватив за талию. Она лишь чувствовала родной запах и слышала сердцебиение человека, которого в данный момент времени обожала всем сердцем и ненавидела до смерти. И она услышала, как с тихим шелестом на пол упал букет белоснежных роз, когда его хозяйка выпустила его из рук, чтобы осторожно подхватить тело Мадам. — Я ненавижу тебя!.. — прошипела она куда ей в шею, едва не застонав, когда почувствовала желанные прикосновения на своей талии. Руки, в прочем, тут же исчезли, когда их обладательница поняла, что Мадам вполне прямо стоит на своих ногах. — Я ненавижу тебя всем сердцем!.. — выла Миллс, захлёбываясь в слезах. — Я думала, что ты падаешь, я была уверена, что ты упала, упала!.. И её губы соединились с мягкими сухими губами, с которых срывалось неровное дыхание. Может быть, потому что Эмма только что вошла за кулисы и не успела отдышаться от номера; может быть, потому что поцелуй был слишком неожиданным для неё… А Реджина, забывая себя, её, всё на свете, с остервенением целовала её губы, запутываясь пальцами в крупных белокурых локонах на её затылке. По-хозяйски властно раздвинула языком её губы, чувствуя, что её поцелую не сопротивляются. Нежно прикусила нижнюю губу, зализала укус, а затем углубила поцелуй, страстно вжимаясь грудью в её тело. И рычаще застонала, ощутив на языке её дыхание, её неповторимый вкус, который мечтала попробовать всё это время… А затем она отстранилась. И вдруг наткнулась на потерянный взгляд голубых глаз, которые в полнейшем шоке смотрели на неё. Эмма, вздёрнув брови то ли от шока, то ли от ужаса, тяжёло дышала, глядя ей в глаза. А затем, неверяще помотав головой, сделала шаг назад. Реджина, зажмурившись, попыталась успокоить своё бешенное сердцебиение, а затем вдруг осознала, что только что сделала. Её прошибло ледяной волной страха, ужаса, но чистейшее удовольствие, полученное от долгожданного поцелуя, всё ещё бурлило в животе, завязываясь тугим узлом дикого возбуждения. — Боже, прости… — просипела она, накрывая свои губы пальцами, будто не доверяя собственному телу. Ей было страшно, очень страшно, и не ей одной, как она поняла по мимолётному взгляду своего ангела. — Прости, прости меня… — тихо шептала она, отступая дальше, назад. А затем, вдруг осознав, что почти скрылась за поворотом, полетела по коридору, убегая от того, что было так нужно ей сейчас, так притягательно и маняще. «Что я наделала?.. Боже, что я наделала?!.. Девочка моя любимая, прости, я не хотела…» А потом, заперевшись в гримёрке, она била себя по щекам, беззвучно плача и наказывая саму себя за проявленную слабость.