20 метров над уровнем неба

Если ты считаешь, что любовь выражается только нежностью моего взгляда, поглаживаниями твоей похоти, жаром нашей страсти, то ты ошибаешься, любовь — это еще и царапающая ревность, и ледяное молчание, и стеклянные истерики. © Р. Валиуллин «Кулинарная книга»

— Где ты была?! — Задержалась после представления, — пожала плечами Реджина, устало опускаясь на стул в прихожей. С тихим вздохом наклонилась, снимая сапоги на внушительной шпильке. Стянула манто, вешая меховую накидку на крючок. — Задержалась после представления?! Ты с ума сошла?! — негодовал Робин, стоя посреди прихожей в одних пижамных штанах. Его оголённая грудная клетка гулко бродила под мускулами груди, он еле сдерживался от гнева, почти срываясь на крик. — Два часа ночи, Реджина! Ты заявилась домой в два часа ночи! Где ты шарахалась?! — Сначала в цирке, потом гуляла, — тихо ответила Миллс, меланхолично пожав плечами. Она сейчас находилась в той степени душевного состояния, когда хочется просто лечь на пол и умереть от усталости и переизбытка чувств. Брюнетка, на ходу расстегивая шёлковую блузку, направилась в ванную. Робин, пыхтя от ярости, направился следом. — Гуляла?! Реджина, ты гуляла?!.. Миллс, у которой не хватило сил на то, чтобы хотя бы фыркнуть, зашла в ванную, захлопывая дверь прямо перед носом мужа. Заперлась изнутри на задвижку, включила воду, устало присела на борт джакузи… — …почему ты не брала трубку?! — орал Робин с той стороны двери, пытаясь перекричать шум воды. — Могла хотя бы позвонить и предупредить! Я волновался, между прочим, тебе на это плевать, да?! Реджина! Реджина, чёрт возьми!.. Миллс, устало закрыв глаза руками, встала с бортика, мечтая лишь об одном: чтобы Локсли, наконец, заткнулся, подарив ей спокойствие. Она перешагнула бортик ванной, забираясь в ванную прямо так, как была: в юбке, блузке и чулках. Легла на дно, почти полностью погружаясь в спасительную воду. Как только её тело было почти полностью охвачено тёплой водой, она облегчённо выдохнула. Одежда, намокнув в мгновение ока, неприятно липла к телу, но сейчас это её мало волновало. Она просто ушла под воду, задерживая дыхание и зажмуриваясь, когда её лицо погрузилось в спасительную теплоту полностью. Уши тут же наполнились плотной влагой, крики Робина с той стороны двери превратились в неразборчивый гул. Через пару секунд она вынырнула, но не полностью, оставляя своему телу шанс лишь на дыхание и ни на что больше. Слёз не осталось. Сил не было. Она даже не могла проанализировать ситуацию, в которую попала, словно в удачно расставленный капкан. Она помнила лишь, как плакала навзрыд в своей гримёрке, била себя по щекам, а затем, свернувшись калачиком на небольшом диване в углу, долго обнимала руками свои колени, прижимая их к груди. Затем, когда истерика миновала, переоделась, вышла из пустого цирка почти ночью. И долго гуляла по улицам никогда не спящей Филадельфии, забыв застегнуть полы мехового манто и замерзая от холода и льда в душе. Что она наделала?.. Зачем она сделала это?.. Зачем она поцеловала Эмму, зачем позволила этому случиться?.. Она хотела этого, она жаждала этого, она мечтала об этом. Её мягкие губы обожгли её тело, но она и подумать не могла, что будет чувствовать себя настолько разбитой и потерянной. Падать ниже было уже просто некуда. Что будет теперь? Реджина сделала только хуже, усугубила ситуацию между ними в сотню раз. Как ей теперь ходить на работу и смотреть в глаза своему белокурому ангелу? Что она теперь подумает о ней?.. Реджине было всё равно. Она вдруг вспомнила, что последний раз ощущала нечто подобное лет одиннадцать назад, в доме родителей. Она стояла тогда перед трюмо в своей комнате, меланхолично следя за тем, как её чёрные пряди волос падают на пол, оставляя от шикарной иссиня-чёрной гривы короткое каре. И были ножницы в её руках, и были тихие вздохи, и было так же тяжело и муторно на душе, и было также всё равно… И не хотелось жить, и не хотелось ничего на свете. Но тогда она была ребёнком, подростком почти. Ей было едва ли двадцать четыре, она ещё ничего не понимала в этой жизни, была неопытной девчонкой, хотя уже работала в лучшем цирке Филадельфии. Но сейчас ведь всё было по-другому. Она уже давно была женщиной во всех аспектах смысла этого слова. Она была взрослой, рассудительной, педантичной; продумывала любые ходы, тысячу раз выпутывалась из сложных жизненных ситуаций, вопреки пинкам судьбы выживая каждый божий день. Так почему ей было настолько плохо? Почему Эмма пробуждала в ней все эти чувства, почему как будто нарочно выбивала из неё нелицеприятные поступки, заставляла быть мнительной и пробуждала волнение, подростковое влечение, как будто ей было семнадцать?.. — Что с тобой творится, Редж? — устало спросил Робин час спустя, когда она вышла из ванной в короткой ночнушке. Он всё ещё дожидался её у двери ванной, за час успев истратить весь свой запал на крики в пустом коридоре. Реджина лишь печально подумала о том, что ей стоило чаще запираться в ванной во время их семейных скандалов — пользы от этого будет явно больше. — Всё в порядке, — тихо ответила она, а затем, вдруг поддавшись порыву, подошла к нему ближе, привстав на цыпочки. Поцеловала его в небритую колючую щёку, легко погладив мужа по плечу. — Идём спать. Эмма, вдруг подорвавшись, вскочила с кровати. В темноте комнаты босиком прошлёпала по холодному полу, открыла дверь, выходя в полутёмный коридор общежития. В блоке было пусто и достаточно темно — ничего удивительного, если на часах было почти три часа ночи. Неторопливо пройдя стройный ряд комнат, Свон дошла до уборной, нервно подтянув на бёдрах пижамные штаны. Зашла в предбанник женского туалета, включила свет. Тут же сощурилась от пожелтевшего кафеля, отражённый свет от которого бил в глаза. Подошла к раковине, несмело заглядывая в зеркало. Из отражения на неё смотрела Эмма Свон. Всё такая же, как и вчера утром, но блондинка, не поверив, положила руки на свои щёки, судорожно разглядывая своё отражение. Ей казалось, что что-то в ней неуловимо изменилось, что-то заставило её измениться… Она поцеловала её. И это было дико, дико до такой степени, что Эмма содрогалась всем телом, вспоминая её поцелуй. Горячие губы, её мягкий гладкий язык, властно заставивший её подчиниться и открыть доступ к её собственному языку. Горячая волна не то дрожи, не то страха, прогромыхавшая по гортани и остановившаяся в пищеводе. Как будто она залпом выпила медицинского спирту или ещё чего-нибудь до такой же степени опаляющего, словно кипяток. Едва вспомнив о мягких губах и её запахе, у Свон задрожали коленки. Она судорожно умыла лицо студёной водой из-под крана, понимая, что этой ночью ей не уснуть. Но это же, мать вашу, ошизеть можно, что происходит в её серой жизни! Мало того, что сегодня у неё была премьера, причём блистательная премьера, если верить Голду, которого она слушала в пол-уха, когда она жал ей руку после представления; так ещё и поцелуй!.. О, этот поцелуй и о, эта Мадам!.. Эмма уже и не помнила, в который раз Несравненная Королева заставляла её думать о ней в подобном ключе. Зачем она поцеловала её?.. Она хотела этого?.. Свон поперхнулась воздухом, когда поняла, что Мадам, очевидно, очень сильно хотела этого, если вспомнить исступленный жар её тела. Но, чёрт подери, она была женщиной!.. И это пугало, если не сказать, приводило в ужас. Эмма вдруг вспомнила её карий взгляд с поволокой в те счастливые моменты, когда они были почти подругами. Мадам могла спокойно взять её за руку, иногда коснуться пальцами её подбородка или даже провести ладонью по щеке. И Эмма не чувствовала, совсем не понимала всех этих жестов, даже не придавала им значения. Но что, если всё это было не просто так?.. Что, если Мадам испытывала к ней… Чувства?.. О, нет!.. Этого просто не может быть!.. Такая женщина, как Мадам, просто априори не могла обратить своё внимание на кого-то вроде Эммы. Она была красивой, властной, статной, умной, богатой, знаменитой… Такие женщины не смотрят в сторону простых посредственностей вроде босой девчонки из рассохшегося вагончика Кристофера. Но что, если она всё же посмотрела в её сторону?.. Что, если все звёзды мира вдруг сошлись в одной точке, и эта великолепная женщина обратила на неё своё внимание?.. Эмма резко выдохнула, понимая, что должна выяснить всё до конца. Она должна быть смелой, решительной, если хотела добиться ответов на свои вопросы… — Привет, — весело поздоровались с ней откуда-то справа, и Эмма обернулась, увидев, как в уборную блока зашла девчонка из соседней комнаты, с направления актёрского мастерства. — Привет, Кармен, — тихо поздоровалась она, уступая длинноволосой брюнетке место у зеркала. Кармен, подмигнув, поставила на раковину внушительных размеров косметичку и, выудив изнутри чёрный карандаш, принялась сосредоточенно подводить глаза. — Ты чего не спишь так поздно? — спросила девушка, и Эмма слегка пожала плечами. — Не спится, — просто ответила она. — А, понимаю, — улыбнулась брюнетка. — Слышала, у тебя сегодня была премьера? Поздравляю, — улыбнулась Кармен. — Спасибо. Следующие пару минут прошли в гробовом молчании. Кармен наводила марафет, рисуя на висках стрелки и подкручивая щипцами длинные ресницы; Эмма стояла чуть поодаль, неловко переступая с ноги на ногу. Она терпеливо ждала, когда зеркало освободиться, чтобы снова взглянуть на своё отражение. — Ты сегодня какая-то особенно печальная, — вдруг сказала брюнетка, и Эмма подняла на неё взгляд. — Премьера прошла не так хорошо, как ты того хотела? — Да нет, всё было замечательно, — ответила Свон. Они помолчали ещё немного. — Знаешь что, — брюнетка вдруг обернулась, запихивая губную помаду в косметичку, — я сейчас еду в клуб с парнями. Не хочешь присоединиться? — Увы, у меня выступление завтра вечером, буду готовиться с утра, — легко пожала плечами Эмма, ничуть не пожалев о том, что отказывалась от заманчивой перспективы провести весёлую ночку. — Понятно, — не удивившись, ответила Кармен. Она вообще привыкла не удивляться Свон: эта девушка была настоящей тихоней в их блоке, никогда не посещая любого рода вечеринки. Брюнетка уже было направилась к двери, как вдруг остановилась у самого выхода. — И всё равно ты какая-то особенно печальная сегодня, — мягко сказала она. — Знаешь, меня… — Эмма замялась на мгновение, не зная, как выразить мысль, — …меня поцеловали сегодня. Кармен, едва изогнув бровь, склонила голову к плечу, обдумывая услышанное. — И… Тебе не понравилось? — тихо спросила она. — Пока сама не поняла, — ошарашенно произнесла Эмма. — Просто, ну, знаешь… Меня поцеловали, ну… Женщина, понимаешь? — почти прошептала она. Кармен, на мгновение взметнув брови вверх, лишь тихонько фыркнула. — Бывает, — улыбнулась она. — Когда я встречалась с Бетти на первом курсе, она меня здорово доставала тем, что набрасывалась на меня в самых неподходящих местах. — С Бетти?! — воскликнула Свон, тут же скривившись от своего почти крика. — Но ведь ты всегда встречалась с Чаком с моего потока!.. — Я старше тебя на год, — засмеялась Кармен, едва прикрыв рот рукой. — Когда я была на первом курсе, здесь ещё не было ни тебя, ни Чака. Тогда я встречалась с Бетти, — Кармен, наблюдая за тем, как голубые глаза Эммы всё ещё были размером с блюдца, вдруг засмеялась ещё громче, сквозь смех едва выдавив: — Да, я бисексуальна, Свон. Не делай, пожалуйста, такие глаза, в этом нет ничего зазорного. Эмма лишь оторопело глотала ртом воздух, шлёпая губами, как рыбка. — Я не знала… — едва слышно прошептала она. — А ты почаще заглядывай на местные посиделки, — подмигнула брюнетка. Уже открыв дверь уборной и собираясь закончить ночную беседу с самой тихой девушкой блока, она вдруг снова обернулась: — Так тебе нравится та девушка, что тебя поцеловала? — Она не может не нравиться, — выпалила Свон прежде, чем успела подумать над тем, что собиралась сказать. — Тогда, я думаю, тебе не стоит так переживать из-за этого в три часа ночи, — фыркнула Кармен, скрываясь в коридоре. Эмма, вновь подойдя к зеркалу, оперлась ладонями в белый фаянс раковины, снова вглядываясь в своё отражение. Реджина, устало проведя ладонью по лицу, затянула волосы в низкий хвост на затылке. Вчера, заснув в ту же секунду, как её голова коснулась подушки, она не видела никаких снов вплоть до звонка будильника. Сказывались физическая усталость и эмоциональное потрясение, вероятно. Теперь же, стоя в своей гримёрке с утра пораньше, она хмуро оглядела синяки под глазами: пяти часов на сон после двух недель переживаний было явно недостаточно. В прочем, если быть честной с собой, после произошедшего ей вряд ли хватило бы даже недели на сон. В кружке на краю трюмо дымился паром горячий чай, неспеша остывая в прохладном помещении гримёрки. Реджина, привычно обхватив чашку обеими ладонями, отпила обжигающей жидкости, согреваясь на несколько секунд. Поставила посуду на трюмо, опасливо отодвинув подальше от края: это была уже третья кружка за месяц, четвёртой она не вынесет. В дверь тактично постучались. Реджина, обернувшись, изогнула бровь, а затем метнула взгляд в зеркало. Она уже успела переодеться в рабочую одежду, так что выглядела довольно презентабельно, если не учитывать, что синяки под глазами выдавали её с головой. — Войдите, — спокойно кинула она, отчаянно надеясь, что это не та, о ком она подумала… В прочем, удивляться не приходилось. За последние несколько месяцев Реджина Миллс уже вполне привыкла, что небо не слышит её просьб. На пороге стояла Эмма. Она ещё не успела переодеться в рабочую одежду, поэтому на её бёдрах болтались потёртые джинсы, а плечи обхватывала растянутая фланелевая рубашка в отвратительную клетку, которых у Свон было в изобилии. Реджина, не сумев даже скривиться от испуга и удивления, приоткрыла рот, явно собираясь что-то сказать, но на деле не смогла выдавить из себя ни звука. Ей было неудобно и неловко; она не имела ни малейшего понятия, что сейчас произойдёт и чем это закончится. Она просто мечтала, чтобы это, чем бы оно ни было, закончилось поскорее. — Мадам, — вдруг сказала Эмма, присев в привычном книксене. Она вошла внутрь, аккуратно прикрыв за собой дверь. Вновь обернулась, смотря точно в карие глаза с поволокой. Реджина, будто очнувшись ото сна, вздрогнула всем телом, ощутив смывающую её тело волну неловкости. Эмма поздоровалась с ней также, как и всегда; так, как будто между ними не произошло ничего из того, что было на самом деле. Так, как будто они весь этот проклятый месяц не избегали друг друга, как будто Реджина не пыталась всеми правдами и неправдами обрубить ей крылья, не позволяя взлететь над манежем… И её глаза; голубые глаза летнего неба смотрели на Миллс всё также понимающе, проникновенно. Наивно и доверчиво, будто принимая всё, что угодно. Реджина метнула взгляд на край столика трюмо. Чашка с горячим кипятком всё ещё стояла на поверхности, вопреки негласной традиции от появления Свон не разбившись. — Я хотела бы поговорить, если Вы позволите, — вдруг тихо сказала Эмма, когда молчание между ними затянулось. Блондинка немного нервно и застенчиво улыбнулась уголками губ. — Не думаю, что в этом есть необходимость, — прочистив горло, хрипло ответила Миллс, мысленно заставляя себя отвернуться и разорвать их долгий взгляд, который длился уже пару минут. Но подумать и сделать, конечно, разные вещи. — Я уже принесла тебе извинения за свой вчерашний поступок. Если ты забыла, я могу повторить ещё раз: прости меня, — размеренно говорила брюнетка, снова чувствуя, как её тело отказывается ей подчиняться. Колени подгибались от слабости, как будто Эмма через взгляд вытягивала из неё все соки. Миллс, чтобы не упасть, вцепилась пальцами в край столика трюмо. — Я не должна была делать этого, я понимаю. Я рассчитываю, что мы обе забудем об этом. Я бы хотела, чтобы этого никогда не случалось, и… Мне очень жаль. Прости. Реджина говорила медленно, с трудом подбирая слова; боясь обидеть ещё сильнее, боясь наказать не только себя, но и Эмму, волнуясь, что сделает ей больнее, чем уже сделала. Она старалась вложить в свой голос всю нежность, что бурлила в ней, проникновенность, озабоченность судьбой Свон. И она удивлённо ахнула, когда вновь посмотрела в глаза блондинки, когда закончила говорить. Голубые глаза, будто насмехаясь, вмиг превратились в холодный лёд. Губы сжаты в тонкую полоску, ресницы дрожат то ли от шока, то ли от удивления, то ли от облегчения… Реджина не смогла разглядеть. Она не поняла, чем снова задела Эмму, но то, что она сделала ещё хуже, чем было, стало неоспоримым фактом. Реджина сделала шаг вперёд, уже было протягивая руку, чтобы мягко провести ладонью по щеке своей девочки, как Эмма прервала её: — Ну, знаете, это уже слишком! — выдохнула она, и Миллс удивлённо распознала в её голосе эмоцию, которую не смогла узнать сначала. Всё оказалось до смешного просто: это был гнев. Обычный такой гнев, ярость даже. И брюнетка задохнулась, не понимая, как смогла упустить ситуацию из-под контроля. — Вы ненормальная, вы вообще в курсе?! — воскликнула блондинка, впервые позволяя себе общаться с Мадам в подобном тоне и такими словами. — Я требую, чтобы Вы немедленно объяснились, потому что это, чёрт возьми, просто немыслимо! — Объяснились?.. — оторопело переспросила Реджина, в ступоре наблюдая за тем, как её маленький белокурый ангел в гневе размахивает руками и повышает на неё голос. — Да! — выпалила Эмма, делая шаг вперёд. Реджина, увидев, что Свон пошла в атаку, отступила, делая шаг назад, к трюмо. — Вы должны объясниться! Потому что Вы не имеете права так поступать со мной или с кем бы то ни было ещё! — Эмма наступала, прижимая Миллс не только к стенке, но и к границе её душевного равновесия. Реджина, покорившись судьбе, ошарашенно смотрела в голубые глаза, которые метали молнии, и отступала. — Вы не можете целовать людей, а потом говорить им, чтобы они забыли об этом! Потому что так нечестно! Вы должны немедленно объяснить мне, что это было вчера и не только вчера, Вы должны сказать мне!.. Реджина, вдруг сипло выдохнув, совсем забыла о том, где они обе сейчас находятся. Голубые глаза Эммы были почти бешеными, злыми, настойчивыми, и Миллс боялась оступиться, боялась сделать ещё хуже, чем было, хотя, казалось, хуже было некуда. Брюнетка дёрнула рукой, безотчётно мечтая обхватить своими ладонями лицо Свон. Прижаться к её губам ещё раз, прежде чем она объяснит всё, что творится у неё на душе, прежде чем Эмма оставит её, едва появившись в её жизни. С того самого памятного дня, когда Миллс увидела её молящие глаза на площади Парка Велкам, она думала о том, что этот белокурый ангел был предназначен ей судьбой. Эмма появилась в её жизни, словно маленький лучик света. Она действительно проливала свой солнечный свет на её жизнь, и Реджина с её подачи видела своё окружение в другом цвете, распознавая истинное положение вещей. Миллс действительно всё это время думала, что Эмма станет её спасительным кругом; станет человеком, который поможет разобраться в туго стянутом узле проблем её жизни… И лишь сейчас, глядя в искрящиеся голубые глаза, она поняла, что Эмма станет её камнем на шее, утянув за собой на дно. Потому что сил сопротивляться её чарам у Мадам не было. Реджина дёрнулась вперёд, уже чувствуя, как её губы прикоснуться к горячим губам Эммы. Она задрожала, чувствуя её запах, понимая, что Свон подошла слишком близко, а за спиной Реджины была стена, и деваться с тонущего корабля ей было некуда. — Девочка моя… — едва слышно прошептала она, почти соприкоснувшись с блондинкой губами и поднимая руки вверх, чтобы зарыться пальцами в шелковистые локоны у неё на затылке. А затем ахнула, мгновение спустя громко вскрикнув от пронзившей её боли. Эмма, не имея ни малейшего понятия о том, что происходило вокруг неё, вдруг дёрнулась, не понимая, почему Мадам дрожит, крепко зажмурившись. Свон опустила взгляд вниз. Там, под кроссовками Мадам и её старыми кедами, была разбита аккуратная чашка из хрупкого фарфора. На ворсистом ковре была лужица от разлившегося чая, и Эмма, судорожно выдохнув, подняла взгляд чуть выше, останавливаясь на коленях Мадам, закованных в чёрные лосины. Вероятно, когда женщина неловко дёрнула рукой, она задела чашку с горячим чаем, и теперь кипяток был на её бёдрах и коленях. Реджина, не помня себя от пронзающей боли, заскулила.