20 метров над уровнем неба

— Вам понравилось? — Понравилось? Нет, не понравилось. Это не то слово. Понравиться может мороженое. Я стала счастливой. © О. Хаксли «Шутовской хоровод»

— Вы сошли с ума! — воскликнула Эмма, ошарашенно глотая губами воздух. Нет, она, конечно, какой-то частью догадывалась, что Мадам сегодня явно была не в себе: женщина выглядела довольно странно на протяжении их недолгого разговора. Но чтобы до такой степени!.. — Разве можно быть такой неловкой?! Это же опасно!.. — возмущалась себе под нос блондинка, уже кинувшись к своей Мадам, словно её верный и бессменный рыцарь. Ловко пододвинув ногой стул ближе к трюмо, Эмма схватила дрожащую брюнетку за предплечья, усаживая её. Сама тут же плюхнулась на ковёр следом, у её ног. Судорожно глотая губами воздух, начала обдувать её колени, стремясь принести хоть какое-то облегчение пострадавшей. Реджина, крепко зажмурившись, казалось, превратилась в безвольную куклу. Эмоции зашкаливали всего пару минут назад, а потом, словно случилось короткое замыкание, покинули тело Миллс вместе с силами. Теперь она просто сидела на стуле, безвольно опустив руки по швам, и терпеливо ждала, молясь, чтобы кожу на бёдрах перестало ломить. Эмма, видя, что брюнетка не предпринимает никаких действий по спасению собственной шкуры, взяла ситуацию в свои руки. Привстала, наклоняясь, чтобы обнять женщину за талию. Слегка выдохнув от приподнятого одной рукой веса, другой рукой подлезла под безвольное тело, снимая узкие лосины. Когда одежда была едва спущена с крутых бёдер Мадам, Свон посадила ту обратно, вновь плюхаясь на колени, чтобы осмотреть ожоги. Мадам, почти потерявшая сознание от желаемого контакта, когда почувствовала, что её прижали к тёплой груди, вдруг завозилась. Она распахнула глаза, в каком-то бешеном, исступленном страхе взирая на Эмму, и попыталась оттолкнуть её руки от своих коленей. — Да прекратите же дёргаться, наконец! — после нескольких секунд странного вида борьбы рук шикнула Свон. Реджина, будто по команде, тут же спрятала руки за спину и удивилась сама себе: ей никогда раньше не приходило в голову, что требовательный голос Эммы может творить с ней такое. Свон, едва различимо хмыкнув, стянула лосины почти на щиколотки, и Реджина сжала ноги сильнее, отчаянно покраснев: сидеть прямо перед лицом Эммы в одном белье было явно не лучшей идеей. Особенно учитывая, что, если она раздвинет ноги, до рот блондинки окажется прямо между её ног… В животе сладко заныло, и Реджина, неудачно зажав пострадавший участок кожи, болезненно скривилась. — Вашу мать… — почти прошептала Свон, увидев ярко-красного оттенка кожу, что теперь красовалась на узких аристократических коленках этой невероятно красивой женщины. — Не надо мою мать, — вдруг вскинулась Миллс, обращая свой взгляд на лицо Эммы. Судорожно рассматривая его, сохраняя в своей памяти, словно самое ценное, что у неё было, она не замечала ничего вокруг. Эмма же, даже не обратив на неё внимания, подорвалась с пола, начиная в хаотичном порядке перебирать флакончики и тюбики на трюмо. Отодвинула банку с гримом, рванула на себя узкий ящичек, из которого ей в руки посыпались щёточки туши и карандаши для глаз… Наконец, найдя то, что искала, блондинка вновь подлетела к Мадам, опускаясь рядом с её коленями. Открыла крышку какого-то крема для кожи, аккуратно выдавила вязкую субстанцию себе в ладонь. Одновременно дуя на ожоги и кончиками пальцев втирая крем, она вдруг услышала судорожный вздох облегчения сверху. Реджина, почувствовав лёгкие прикосновения, которые приятно холодили кожу вкупе с тёплым дыханием, наконец, расслабилась. Она опустила взгляд вниз, внимательно следя за перемещениями рук своего персонального ангела, который вновь спасал её от всех невзгод. Когда нежные пальцы, принеся чистейшее удовольствие коже на бёдрах, перешли на колени, Реджина задрожала, больше всего на свете жалея сейчас, что была связана тысячью обязательств. Несмотря на это, она послушно слегка раздвинула коленки, допуская ладони Эммы продолжать свою работу. — Зачем Вы опрокинули чашку? — вдруг спросила Свон, всё ещё водя кончиками пальцев по коленям Мадам. Реджина, слегка вздрогнув, вдруг поняла, что голубые глаза внимательно и неотрывно смотрели прямо на неё, ожидая ответа. — Это вышло случайно, — виновато слегка сморщила нос Миллс. — Ты прижала меня к столу, я забыла, что там стоит чай… — Я не прижимала Вас, — нахмурилась Эмма, вдруг убрав свои спасительные порно-руки от коленей брюнетки. Свон начала сосредоточенно закручивать тюбик с кремом, иногда поглядывая вверх, на восседающую на своём троне Мадам. — Я просто разошлась немного, но отступать Вы начали сами. — Пусть так, — сразу согласилась брюнетка. — Мне очень жаль, что я не предвидела этого. Довольно странно, если учесть, что по твоей вине я разбиваю уже третью чашку за месяц, — фыркнула Реджина. Эмма, не понимая ни слова, озадаченно уставилась в карие глаза с поволокой. Мадам, вдруг фыркнув ещё раз, тихонько засмеялась. Она и сама не знала, что смешного было в этой ситуации. Она не знала, но смеялась; отчаянно, набирая громкость, как будто увидела что-то до боли смешное. До боли — вот она, ключевая фраза. Ей было больно, нестерпимо больно, что глупая чашка горячего чая так некстати разбилась в возможно самый важный момент её жизни. Кто знает, быть может, если бы не эта проклятая чашка, она бы сейчас целовала тонкую шею своего ангела, расстёгивала пуговицы её широкой фланелевой рубашки… Эмма, озадаченно хмурясь, наблюдала за женщиной, которая, она теперь точно была в этом уверена, была бесповоротно сумасшедшей. Великолепная Мадам сидела перед ней на стуле, громко смеясь непонятно чему. Её глаза были безумными, щёки раскраснелись по какой-то неведомой Эмме причине, плечи дрожали, а на коленях вырисовывались красные пятна недавнего ожога. «У неё истерика», — обречённо подумала Свон, вдруг вмиг подобравшись. Мадам, будто читая её мысли, не заставила себя долго ждать. Казалось, прошло не больше минуты, как из глаз брюнетки начали катиться крупные слёзы отчаяния и неприкрытой боли. Она, безжизненно и как-то моляще глядя в глаза Эммы, вдруг зарыдала, смеясь сквозь слёзы и безуспешно пытаясь вытереть солёные капли руками. Эмма, ошарашенно наблюдая эту картину, не придумала ничего лучше, чем схватить Мадам за оголённые колени. Рванула тёплое тело на себя, Мадам сползла на стуле. Свон, надёжно заковав в ладонях её икры, потянула чуть нежнее, стягивая женщину вниз, а затем бережно подхватила за талию, устраивая верхом на своих коленях. Настойчиво прижала к своей груди, позволяя ей уткнуться мокрым носом в свою шею. Реджина, будто вернувшись в тот беспощадный день смерти её отца, обхватила ладонями шею Эммы, запутываясь кончиками пальцев в белокурых локонах на затылке. Зарыдала отчаяннее, стремясь прижать ещё ближе, хотя теснее, казалось, было просто некуда. Через некоторое время, когда Миллс, всё ещё тяжело дыша, почувствовала, что горячие слёзы на её щеках медленно высыхают, слегка отодвинулась, но не позволила голубым глазам Эммы убить её взглядом. Она просто заставила голову блондинки наклониться, соприкасаясь с ней лбами, и крепко зажмурилась. Потом придвинулась чуть ближе, всё-таки соприкасаясь с ней губами. Этот поцелуй был другим, в отличие от вчерашнего. Эмма замерла, не в силах отстраниться от шока: она не ожидала, что Мадам поцелует её снова. И Свон задрожала, едва различимо чувствуя невероятную нежность, с которой пухлые губы едва касались её губ. Это была благодарность — она поняла это, едва язык Мадам мягко раздвинул её губы, будто спрашивая разрешения. Затем, через долю секунды получив его, осторожно погладил её собственный язык, а затем отстранился, отрываясь от её рта вместе с губами. — Господи… — прошептала Реджина, едва шевеля губами. Их лица всё ещё были в запредельной близости друг от друга; они соприкасались лбами, телами, ногами. — Я понимаю, что не имею на это права… Я замужем, ты знаешь это; да и у тебя, я уверена, куча поклонников… Но я просто не могу… Не могу, понимаешь?.. — Миллс, решившись, открыла глаза, встречаясь взглядом со Свон. — Я не могу отказаться от тебя, не попробовав, не ощутив… Я не могу просто взять и выкинуть себя, я не могу оторваться от тебя… Будто в подтверждение своих слов, она вновь придвинулась, слегка поёрзав на коленях Эммы, и вновь поцеловала её губы. С тихим стоном мягкими поцелуями перешла на скулы, подбородок, шею. Зацеловала нежную кожу почти до исступления, нежно царапая ногтями затылок. И Эмма, вдруг растаяв, а затем мелко задрожав в кольце её рук, вдруг отчего-то почувствовала, что всё остальное было неважно. Ей почему-то стала не важна её карьера, её роль во всём этом, её жизнь… Нет, ну, с жизнью, возможно, она перегнула, но отчего-то, чувствуя на своём языке гладкость языка Мадам, она взлетала под купол цирка. Она кружилась, вытворяла немыслимые пируэты; при этом её физическая оболочка сидела на ворсистом ковре в гримёрке Мадам. И это было удивительно, настолько ошеломляюще, что Свон забывала себя, стремясь заполучить как можно больше поцелуев, внезапной нежности, ласки. Она вдруг поняла, что весь этот треклятый месяц судорожно скучала по Мадам: по их разговорам, по её присутствию в жизни блондинки. Она, конечно, не представляла, что ей делать сейчас, в конкретной сложившейся ситуации, но она знала одно: теперь она была зависима. — Вы снова это сделали… — ошарашенно прошептала Эмма, жмурясь от удовольствия и ощущая неторопливые поцелуи на своей шее и острые ногти на затылке. — Вы снова меня поцеловали… — Тебе неприятно? — вскинулась Миллс, тут же прекращая всяческие действия и садясь на коленях Эммы прямо, чтобы испуганно взглянуть в её глаза. — Очень приятно, — вдруг кивнула Свон, недовольная тем, что поцелуи прекратились. Она притянула Мадам обратно к себе, подставляя шею, и брюнетка, едва слышно заурчав, тут же вернулась к прерванному занятию, вновь покрывая бархатную кожу нежными поцелуями. Эмма, вздрагивая, прикрыла глаза, отказываясь понимать то, что с ней происходит. Возможно, срабатывал механизм замещения: она просто выкидывала из головы то, что было ей не нужно. Возможно, она просто и сама не подозревала, что руки и губы Мадам окажутся настолько тёплыми, мягкими, приятными на ощупь и на вкус. Реджина, теряя остатки самоконтроля, брала то, что изначально не принадлежало ей, не могло принадлежать. Она целовала хрупкую девушку, которая была похожа на ангела, и эта девушка не сопротивлялась. В животе порхали бабочки, грудную клетку сдавливало тесное чувство трепета и невообразимой нежности, какого-то чувственного сострадания. Миллс не имела ни малейшего понятия, что будет завтра, через месяц, через год… Она знала лишь то, что было сейчас, в этой комнате. А в этой комнате она сидела на коленях Эммы и упивалась запахом её тела, вкусом её губ. И именно сейчас, в этот самый миг, она чувствовала себя счастливой. По-настоящему, без дураков. Это глубокое чувство наполняло её до краёв, бурлящими пузырями поднималось из желудка и щекотало горло. Оно текло по венам, прорезаясь сквозь кожу на лопатках прозрачными, невидимыми крыльями, которые невозможно было заметить постороннему взгляду. Но это было и не нужно, ведь Реджина знала, что они есть. Ей не нужно было смотреть на себя в зеркало, чтобы чувствовать, что она, наконец, парит. — Мне надо на тренировку… — вдруг провыла Свон минут через пятнадцать, когда все участки открытой кожи были зацелованы ищущими губами почти до неприличия. Губы блондинки болели от беспощадных терзающих губ Мадам, на щеках алел румянец, в глазах лихорадочный блеск, а грудная клетка гулко бродит под рубашкой от сбившегося дыхания. — Ещё минутку… — попросила Реджина, положив ладони на её щёки и ласково целуя линию подбородка. — Нет, всё, хватит… — умоляюще протянула Эмма, пытаясь вырваться. — Ещё разочек только… — заскулила Миллс, вовлекая блондинку с неспешный поцелуй. И снова только губы и руки, тихие вздохи и дрожащее дыхание, непослушные белокурые волосы в пальцах одной и узкая талия в руках другой. — Отпустите меня, — обречённо попросила Эмма, задыхаясь от нехватки воздуха. — Я хочу уйти, сейчас же отпустите… — Тебе не кажется, что это глупо: говорить мне «Вы» после всего, что произошло?.. — сглатывая, спросила брюнетка, нехотя вставая с коленей Свон и чуть покачиваясь, уже привыкнув сидеть на её тёплых бёдрах. — Нет, не кажется, — помотала головой Эмма, вставая следом и озабоченно трогая свои щёки, проверяя их на предмет раскалённого железа. — Я ничего не знаю о Ваших мыслях, так что «Вы» — вполне хорошая форма общения. — Я думаю, тебе бы понравилась немного другая форма общения, — горячо протянула Миллс, вновь делая шаг в направлении Эммы. — Нет! — Свон, шарахнувшись в сторону так, что едва не упала, выставила руки перед собой, преграждая брюнетке доступ к телу. — Стоп! Хватит! Я ухожу прямо сейчас, а Вы стоите на месте и не смеете приближаться ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки! Реджина, узрев выражение полной паники на раскрасневшемся лице своей девочки, вдруг бархатно рассмеялась, слегка запрокинув голову. Она уже поняла по интонации Эммы, что блондинка была совсем не прочь их совместных поцелуев, но сейчас, буквально через силу заставляя себя уйти работать, выглядела до прекрасного наивно и до безумия очаровательно. — Уверена? — соблазнительно прошептала Миллс, чарующе улыбнувшись и выгнув бровь. — Отойдите к трюмо! — почти завизжала Свон, указывая пальцем в противоположный угол комнаты. — И стойте там, пока я не уйду! — Как тебе будет угодно, ангел мой, — с широкой улыбкой отозвалась брюнетка, спиной отходя туда, куда было велено. Эмма, немного расслабившись, сердито одёрнула задравшуюся рубашку, и, развернувшись на пятках, прошествовала к двери с высоко поднятой головой. Мадам проводила её глубоким гортанным смехом, из-за которого на выходе у Свон задрожали коленки, и что-то тяжёлое, ухающее, тянущей болью отозвалось пониже пупка. Как только дверь гримёрки захлопнулась, Реджина, всё ещё стоя у трюмо, счастливо плюхнулась на стул. Затем, запрокинув голову, засмеялась: громко, разрывающее, так, как никогда в жизни. Она была счастлива; абсолютно и запредельно. Она хотела обнять руками целый мир, потому что Эмма не сопротивлялась. Эмма вообще не делала ничего, кроме того, что позволяла ей, Реджине, сидеть на её коленях. А ещё она смешно жмурилась и мягко улыбалась, когда губы брюнетки касались её шеи, и сжимала её талию в своих ладонях, будто боясь поднять руки чуть выше или ниже. И это было прекрасно, потому что это было именно то, о чём Реджина мечтала последние несколько месяцев. Хотя, кто знает: возможно, она мечтала об этом последние несколько лет, а, возможно, и всю жизнь. Эмма, прикусив губу, коснулась ладонью ручки двери. Затем, в нерешительности отдёрнув руку, будто металл был раскалён до предела, отошла на пару шагов вглубь коридора. «Это глупо. Перестань уже бояться и открой эту чёртову дверь», — со злостью подумала она, отдавая своему безвольному телу приказ. После того, как она этим утром выскочила из гримёрки Мадам, Свон провела почти час в женской уборной. Она долго ходила из стороны в сторону по просторному предбаннику, разувшись. Босые ступни приятно холодил кафель, сердце замирало в груди, и Эмма пыталась привести себя в чувство единственным доступным ей способом: умывалась ледяной водой из-под крана, пока руки не свело от холода. Вечернее представление прошло на «ура». Эмма, случайно отметив, что Мадам теперь выступала не в конце, а прямо перед антрактом, забилась в самый дальний угол гримёрки супруг Бланшар, поджав под себя колени. Она раскачивалась из стороны в сторону, боясь, что, если увидит её, то уже не сможет держать себя в руках. Чувство наполненности, какой-то животной страсти, похоти даже накатывало на неё в мгновение ока, стоило ей вспомнить, как точёная фигура Мадам восседала у неё на коленях этим утром… Эмма начинала раскачиваться заново, обрывая свои мысли. Гудела какой-то одной ей известный мотив, напоминая самой себе неразумную из психушки. Именно в таком состоянии её и нашёл Киллиан. Насмешливо изогнул бровь, уведомляя о том, что через пару минут её выход. Эмма, глотнув спасительного морозного воздуха из форточки, вышла из гримёрки. Позже, трудясь до седьмого пота в классе Джонса после представления, терпеливо дожидалась, когда цирк опустеет, и по домам разойдутся даже самые скрупулезные любители своей профессии. Специально растягивала время, игнорируя то, что на улице давно сгустились сумерки, и автобусы давно не ходят. Это значило, что ей придётся дойти до подземки метро пешком: три остановки под промозглым зимним ветром. В прочем, перспектива подобного времяпровождения пугала её намного меньше, чем встреча с Мадам. Теперь же Эмма стояла рядом с огромной дверью входа в Цирк братьев Ринглинг. Она мысленно убеждала себя, что за дверью её не ждёт ничего плохого, кроме зимней стужи: в самом деле, она даже не встретилась с Мадам возле её гримёрки, хотя, пять минут назад проходя мимо, прокралась почти на цыпочках, коря себя за неизвестно откуда появившуюся трусость. Эмма, решительно натянув вязаную шапку на уши плотнее, распахнула дверь, выходя на улицу. И, оглядев стоянку перед площадью, болезненно скривилась. Стоянка была пуста. Абсолютно. За исключением, разве что, шикарного белого лексуса. Рядом с ним, опираясь на лакированный белоснежный бок, стояла утончённая женская фигура, кутаясь в дорогое манто и пряча замёрзший нос в меховом воротнике. Эмма, выпустив воздух сквозь плотно сжатые зубы, зашагала прямо через площадь, собираясь всеми правдами и неправдами игнорировать женщину, которая, очевидно, дожидалась именно её. Реджина, заметив, что Эмма, наконец, вышла из цирка, широко улыбнулась, выныривая из воротника своего манто. В прочем, она всё так же осталась стоять возле бока своей машины. Немудрено: ноги и руки давно онемели от холода. Эмма, уверенно впечатывая в расчищенный снег потёртые кеды, прошествовала мимо, даже не взглянув на неё. Реджина подавилась воздухом от подобной наглости. — Эй, я тут, вообще-то, замёрзла, — обидчиво протянула она вслед Свон, которая, пройдя мимо, уже удалялась в сторону автобусной остановки. Блондинка не отреагировала. Реджина, вдруг испугавшись до чёртиков, рванула следом, хватая девушку за вязаную варежку и дёргая на себя. Эмма, ведомая внешней силой, развернулась на полном ходу, оказавшись к ней лицом. Реджина, с мягкой улыбкой глядя в голубые глаза, которые при свете фонаря отливали аквамариновым морским дном, крепче сжала кожаной перчаткой вязаную варежку. Эмма смотрела на неё прямо, скептически, не виляя и не пытаясь сбежать. Это порадовало Миллс: хотя бы одна из них ведёт себя по-взрослому. Тому, что этой «кто-то» была не она, она не расстроилась. — Я ждала тебя, — Миллс по привычке чуть дёрнула плечиком, волнуясь. Она вообще теперь, видимо, будет волноваться каждый раз, когда останется с Эммой один на один. — Не понимаю, зачем это Вам, — среагировала Свон абсолютно ровным голосом. Казалось, тому, что холодный ветер с мелкими снежинками бил им в лицо, она не придавала никакого значения. — Я хотела тебя подвезти, — объяснила Реджина. — Уже поздно, а на улице холодно… — У меня тёплая куртка, — перебила Эмма, и Миллс недоверчиво посмотрела на то, что Свон считала «добротной одеждой». Её куртка была тонкой и от ветра явно не спасала. — Не думаю, — осторожно поспорила брюнетка. — Садись в машину, я отвезу тебя. — Я доеду на метро, — отказалась Свон, пытаясь вытянуть свою руку из захвата Мадам. Реджина, нахмурившись, не позволила. После нескольких секунд борьбы, когда Эмма, упираясь потёртыми кедами в лёд, скользила, но не оставляла упрямых попыток вырваться из её захвата, кончилось всё тем, что блондинка вырвала свою руку, оставляя Реджине свою вязаную варежку. «Видимо, мысль о том, что она ведёт себя по-взрослому, была лишней», — подумала Реджина. «В прочем, мы обе ведём себя как дети». — Пойдёшь в одной варежке? — саркастично спросила она, скептически изогнув бровь. Подняв свой боевой трофей выше, она помотала вязаной вещью перед носом блондинки. — У меня дома ещё две пары, — отбила Эмма, разворачиваясь по направлению к остановке. И ушла. Нет, серьёзно. Она, мать вашу, просто ушла, оставив Миллс в полном недоумении стоять посреди пустой площади с чужой варежкой в руках. Реджина, рыкнув, подбежала к машине, едва не поскользнувшись на высоких шпильках. Рванула на себя дверцу, повернула ключ в зажигании, со скрипом шин вывернув руль. Проехала пару метров, выжимая газ, и, развернув лексус на полном ходу, дёрнула ручник. Автомобиль завертелся на льду, преграждая остолбеневшей Эмме путь. Бок со стороны водительского сиденья был теперь в паре метров от её лица. Тонированное стекло опустилось, являя взору блондинки негодующую Мадам с перекошенным от злости лицом. — Садись в машину, Свон! — прорычала брюнетка. — Или я тебя прямо здесь живьём закопаю! — Вы что, мне угрожаете? — фыркнула Эмма. Злость Мадам её позабавила. Её вообще позабавила бы теперь любая истерика этой невозможной женщины: после того, как Эмма видела, какой Мадам может быть ласковой и нежной, её вообще развеселил бы любой её крик. — Варежку верните, — вдруг попросила она с заигрывающей улыбкой, на глазах превращаясь в нерадивую школьницу. Реджина, как-то вмиг урезонив свой боевой настрой, фыркнула, неверяще покачав головой. Эта несносная девчонка ещё и флиртует?! После того, как минуту назад почти довела её до белого каления?! — Обойдёшься, — отбила Миллс. Эмма, наигранно печально вздохнув, обошла машину, открывая дверь с пассажирской стороны.