20 метров над уровнем неба

— Так что вы хотите сделать? — Я просто хочу потереться об тебя и поймать кайф. © У. Берроуз «Голый завтрак»

— Ну, неужели ты всё-таки сделала это! — саркастично протянула Реджина пару минут спустя, когда они уже неслись по ночной Филадельфии в сторону общежития. — Даже удивительно, что ты, наконец, соизволила принять мою помощь после того, как я почти час прождала тебя на морозе! — Ну, Вы же всё равно не отвязались бы, — пожала плечами Эмма, меланхолично наблюдая за тем, как мимо них пролетали огни никогда не спящего города. Реджина, фыркнув на это утверждение, слегка качнула головой: по плечам мехового манто тут же рассыпались смоляные пряди волос. Эмма, в прочем, была права: брюнетка вряд ли отвязалась бы, даже если бы простояла на морозе не час, а целые сутки. Дорогой лексус плавно сворачивал с улицы на улицу, за окном мелькали огни высоток и вереница фонарей. Они проехали уже почти половину пути, а Эмма всё ещё смотрела в окно, развернувшись на пассажирском сидении почти спиной к Миллс. Реджина занервничала: она ожидала, что блондинка будет более разговорчивой. В принципе, удивляться не приходилось, и брюнетка даже не надеялась, что двадцатилетняя девочка сумеет быстро перестроиться. Это, по правде говоря, было и не нужно. Единственное, чего хотелось Реджине, так это того, чтобы Эмма перестала хмуриться. — Как прошёл твой день? — попыталась завести разговор Миллс, притормозив на светофоре. В то же мгновение в её груди что-то мягко затеплилось, затрепыхалось, словно пойманная птица: этот вопрос был таким лёгким, таким ожидаемым. Как будто они с Эммой уже очень долгое время вместе; как будто нет ничего такого в том, что брюнетка ждёт её у своей машины после окончания рабочего дня. Сейчас Эмма развернётся к ней лицом, весело начнёт рассказывать о том, чем занималась сегодня; Реджина будет смеяться, наслаждаясь её восторженными глазами и детской непосредственностью. Потом они приедут домой, Миллс приготовит вкусный ужин. И они заснут перед телевизором, тесно обнявшись и не обращая внимания на сводки новостей… Эмма разбила все её мысли в пух и прах. — Как обычно, — спокойно ответила она, не поворачиваясь, и снова замолчала, явно не собираясь продолжать беседу. Реджина, подавив рык недовольства, выехала с проспекта. Пару раз повернула в знакомом направлении, притормозила у дверей кампуса, мечтая, чтобы Свон, наконец, «оттаяла». Едва белый лексус остановился, Эмма, будто очнувшись, подобралась, дотягиваясь до ручки двери. Она планировала выйти наружу и лишь оттуда поблагодарить Мадам. Свон всё ещё боялась, что, если эта женщина вновь возьмёт её в плен, как сегодня сутра, она просто не сможет сопротивляться. Реджина, увидев, что Эмма собирается позорно сбежать, быстро нажала кнопку на приборной панели. В дверях с тихим звуком лязгнули защёлки, мышеловка захлопнулась. Эмма, изогнув брови, дёрнула за ручку, не поверив. Напрасно: теперь она была заперта в просторном салоне авто наедине с самой горячей женщиной, которую она когда-либо встречала, без возможности выбраться. Теперь, почему-то, лексус, который раньше казался просторным, превратился в маленькую тесную коробочку. Возможно, от их общего тяжёлого дыхания, возможно, от напряжения, повисшего в воздухе. — Это что, похищение? — удивлённо спросила Свон спокойным тоном. Она развернулась на сидении, упираясь в выжидающий взгляд карих глаз с поволокой. Мадам и вправду была похожа на пантеру перед броском. Словно дикий хищник, она пожирающим взглядом смотрела на неё, словно ждала чего-то. Эмма, нутром почуяв опасность, расправила плечи: Кристофер всегда учил быть сильным противником, с кем бы не пришлось бороться. — Ты снова разговариваешь со мной — как это мило с твоей стороны, — саркастично изрекла Реджина, глядя на блондинку в упор и не мигая. — Не думаешь, что тебе стоит объяснить мне своё поведение? Эмма, фыркнув, неверяще помотала головой, удивляясь ещё сильнее. — Вы считаете, что я буду делать это? Серьёзно? — ошарашенно спросила она. — Я не сделала ничего такого, в отличие от Вас. Не говоря уже о том, что я не обязана отчитываться перед Вами в своих действиях. — Ты только посмотри, как ты осмелела, — язвительно протянула Реджина, чувствуя, что от их противостояния взглядов искрится воздух. — Раньше дрожала, как осиновый лист, боясь мне слово поперёк сказать. — Вы изменили всё сами, поцеловав меня, — указала Свон, едва заметно задрожав при упоминании о нежных поцелуях. — Так что я вряд ли стала смелой — это точно не про меня. Я просто защищаюсь. — Ты считаешь, что тебе стоит защищаться от… Меня?.. — ахнула Миллс, переходя на шёпот. Её взгляд в мгновение ока изменился, и Эмма удивлённо чуть вздёрнула бровь, уловив перемену. Суровая Мадам больше не выглядела хищником; она, казалось, наоборот попала в капкан. Тут же став жертвой, пантера попалась в плен охотнику. На дне глубоких карих глаз теперь просматривались беззащитность, судорожное неверие происходящего, глубокая грусть. Эмма, не выдержав такого взгляда, который вернул её в день смерти Генри Миллса, отвернулась, обрывая их долгий взгляд глаза в глаза. Они молчали, каждая о своём. Эмма смотрела в лобовое стекло, наблюдая за тем, как редкие снежинки кружились в стылом зимнем ветре. У стены кампуса стоял фонарь; от этого мелкие крошки снега поблёскивали в ночной темени. Реджина, силясь взять себя в руки, не отрывала взгляда от профиля блондинки, всё ещё надеясь, что получит ответ на свой вопрос. В прочем, это было ей не нужно: она и так его знала. — Послушай, я… — Реджина осеклась, сглатывая. Её голос вдруг охрип, выдавая её волнение. Она судорожно рылась в своей голове, пытаясь найти нужные слова, но, как назло, так и не находила их. — Я знаю, что это сложно. Очень сложно, и не только для тебя, поверь. Я знаю, о чём ты думаешь, я прекрасно понимаю, как выглядит со стороны всё это… — Миллс неопределённо взмахнула в воздухе рукой, не зная, каким словом можно охарактеризовать их непростые взаимоотношения. — И я понимаю, что тебе претит, что я несвободна — для такой девушки, как ты, я уверена, это большое препятствие, и… Я знаю, что я тоже не предел мечтаний, не каждый человек сможет вынести меня, мой тяжёлый характер и одержимость своей профессией… Эмма, не отрывая взгляда от пейзажа кампуса за окном, прикусила губу, чтобы не взорваться истерическим смехом. Серьёзно? Нет, серьёзно? Эта женщина считает, что её невозможно вынести? О нет, Боже, она абсолютно сумасшедшая! Потому что не вынести эту женщину может только идиот. Она была прекрасна, талантлива, умна, красива… По большому счёту, она была всем, к чему Эмма стремилась в жизни; она была примером, достойным подражания. Она была великолепна, непостижима, загадочна. Она была той самой женщиной из романов, к ногам которой падают короли. Она была звездой, самой настоящей звездой, но, очевидно, и сама не понимала этого. — Вы не знаете ничего из того, что я думаю, — перебила Свон, теперь разглядывая свои ладони. — По крайней мере, ни одно Ваше слово не соответствует действительности. Потому что для меня всё это, — Эмма, парадируя Мадам, взмахнула рукой в воздухе, — сводится только к двум вариантам развития событий: хочу я этого или не хочу. Реджина, тяжело выдохнув, зажала коленями свои ладони. Она не думала, что объяснение будет дано ей настолько тяжёлым путём. — И?.. — переспросила она через некоторое время, осознав, что Эмма не собирается продолжать свою мысль. — Ты хочешь или… — она не смогла произнести вслух другой вариант. Ведь он мог произойти с пятидесятипроцентной долей вероятности — для Реджины это было неоправданно много. — Я пока не решила, — едва пожала плечами Свон, исподлобья, наконец, посмотрев ей в глаза. — Когда решишь?.. — с замиранием сердца прошептала брюнетка. Эмма, снова наткнувшись на беззащитный взгляд, вдруг поняла, что Мадам будет ждать: вне зависимости от того, попросит она год или пару минут. — Я не знаю, — ответила она тоже шёпотом, не смея давать надежду. Карие глаза тут же потускнели: очевидно, Мадам ожидала более конкретной цифры. И Эмма, вдруг склонившись к ней, быстро заговорила, не понимая, что ею движет: то ли забота, то ли желание не упустить нечто неизведанное, кота в мешке, который одинаково вероятно мог оказаться и алмазом, и булыжником. — Просто я… Я скучала по Вас. По нашим разговорам, знаете, по тому, что я могла с Вами поделиться всем, что было на душе… — Так что изменилось? — схватилась за спасительную соломинку Миллс, тоже склоняясь ближе к желанному телу. — Ведь ничего не изменилось, Эмма!.. Я всё та же; ты всё также можешь прийти ко мне в любое время, ты всё также можешь рассчитывать на меня… Свон, нахмурившись, казалось, крепко задумалась. Она не понимала: Мадам даёт ей шанс понять себя, разобраться в ситуации, или же водит за нос, намеренно склоняя на свою сторону?.. Вдруг осознав, что раздумывала над этим чуть дольше, чем следовало, она отстранилась, садясь на кресле ровно. Она решила, что подумает об этом позже. Реджина, с неохотой отстранившись тоже, нажала на кнопку разблокировки дверей, понимая, что разговор окончен. Эмма так и не дала ей чёткого ответа, а, значит, всё, видимо, было зря. Что ж, она не была достаточно сильно расстроена этим фактом: благодаря этому разговору она провела со своим белокурым ангелом почти час наедине — это было большее, на что она могла рассчитывать. — Спасибо, что подвезли, — тихо сказала Свон, открывая дверь и выбираясь наружу. Эмма, задумчиво теребя краешек одеяла, прикусила губу от натуги. В голове происходил нешуточный мыслительный процесс, сердце в груди отбивало рваный ритм. О чем она только думала?.. Она не должна, абсолютно точно не должна была позволять Мадам заговаривать с ней. Эта женщина с первого дня их знакомства оказывала на блондинку странное влияние: стоит ей появиться в зоне видимости, и Эмма перерождалась. Она будто становилась другой, совершенно другой Эммой, совсем не той, которую привыкла видеть в зеркале. Это было глупо, конечно, что-то из разряда фантастики, но от щемящего чувства неизвестности было никуда не деться. Сегодня она сказала это: обещала подумать. Дала надежду, которой могло не существовать. Свон, откинув одеяло, вышла из комнаты. Прошла полутёмный блок, вошла в женскую уборную. Снова, как и вчера, судорожно рассмотрела своё отражение в зеркале. Ничего особенного. Девушка, как девушка. Блондинка, голубые глаза. Пожалуй, слишком худая для своего роста — это она знала и без зеркальной поверхности. Что ещё?.. Ах да; румянец на щеках, когда она думала о Мадам. Понравились ли ей её поцелуи? Хотела бы она получить ещё? Это походило на раздачу в детском магазине. Мадам в окружении очаровательных мишек и плюшевых зайчат, а у Свон дырка в кармане. Ни цента: почти как во времена её далёкого детства, лет до десяти, когда у Реклзов не было денег, чтобы купить ей обувь, потому она всегда была босиком. Астрид тогда шила ей кукол из почти истлевших рубашек Кристофера… У неё была одна игрушка, самая любимая: косой на один глаз заяц, набитый опилками. Небольшой совсем, примерно с половину её тогда ещё детской руки; клетчатый, как её многочисленные фланелевые рубашки: он тоже был сшит из одежды Реклза. На мордочке огромная синяя пуговица слева и совсем крошечная чёрная справа. У него была кличка, имя — Косой, именно из-за того, что у Астрид не было одинаковых пуговиц для глаз. Эмма обожала его. Таскала с собой даже на представления, усаживая на пыльную землю рядом с повозкой. Тогда она верила, что Косой действительно смотрит на то, как она жонглирует, переворачивается в воздухе, поддерживаемая сильными руками Кристофера — заяц был живым. Он дарил ей цветные сны по ночам, заменяя лучшего друга, за неимением рядом сверстников. Так ли всё обстояло с Мадам? Увы. Если уж и говорить о потерянных игрушках, она была Барби в невероятно красивом платье. Такие игрушки Эмма видела лишь на витринах магазинов, прижимая к груди Косого, когда повозка Реклзов въезжала в очередной город. Но ведь Мадам не была бездушной куклой. А Косой давно потерялся, пропоров своё брюхо краем сломанного обруча. Эта женщина измывалась над ней, форменно измывалась. Она, казалось, была ещё хуже жестоких людей, окружавших её в изобилии на протяжении всей жизни, как бы Кристофер не старался её защитить. То она была ласковой и нежной, заставляя кокетничать и даже заигрывать с собой; то она была молящей, как сегодня, вызывая сочувствие; то вдруг неожиданно требовательной, от чего Свон робела, не зная, куда себя деть… Эмма запуталась. Она чувствовала это, судорожно размазывая по щекам непрошенные слёзы, которые вдруг покатились из глаз. Ей было плохо, тяжело и горестно, хотя она сама не знала, от чего. Возможно, причина была в том, что скоро Рождество, а она не сможет поехать в Техас, к родным: в праздники график представлений был особенно плотным. Учитывая то, что Свон не смогла поехать к Кристоферу в сентябре, становилось ещё тяжелее. Эмма не приедет в Рождество; значит, увидеться с отцом сможет только летом, в конце мая, когда «золотые» уедут на гастроли. Реджина, перекусив в буфете, устало шла по коридору кулис. Время близилось к четырём — через пару часов можно будет спокойно начинать готовиться к вечернему представлению, а она уже была выжата, как лимон. За сегодняшний день Реджина так и не встретилась с Эммой, хотя специально делала перерывы в работе с тиграми чаще, чем обычно. Она надеялась, что они столкнуться в коридорах кулис или в буфете; по большому счёту, Реджине не нужно было много — только поздороваться, увидеть, что с её личным ангелом всё в порядке — этого было бы достаточно. Но Эмма, как назло, на глаза не попадалась. Миллс толкнула дверь своей гримёрки, пообещав себе, что постарается ненадолго вздремнуть на диване. Её квартет был готов к представлению, а каким образом ещё потянуть время, чтобы не искать встреч с Эммой, она не знала. Едва брюнетка переступила порог, её брови удивлённо взметнулись вверх, а сердце разогнало горячую кровь по венам. Реджине тут же стало жарко от неожиданности, по лицу расползлась глупая широкая улыбка. Возле её трюмо, прямо на полу, сидела Эмма, подогнув под себя босые ноги. Услышав, что в гримёрку вошли, она тут же вскинула подбородок, посылая хмурый взгляд карим с поволокой глазам. «Ну и где Вас носило?» — красноречиво говорил весь её внешний вид, и Реджина улыбнулась шире. — Соскучилась, ангел мой? — не смогла удержаться от подкола она. — Я Вам чашку разбила, — виновато протянула Эмма, пропустив мимо ушей язвительное замечание в духе Миллс. Посмотрела вниз, на мокрый ковёр перед собой, и Реджина только сейчас заметила разлившийся чай и фарфоровые черепки, что всего полчаса назад были новой чашкой. — Ерунда, — улыбнулась она, подходя ближе. — Не убирай, я сама. — Эмма, приняв вид оскорблённой добродетели, сложила руки на коленках, закованных в стёртые лосины. Миллс, хмыкнув, присела рядом на корточки, убирая поле боя. — Ты хочешь что-то сказать мне? — осторожно спросила Реджина пару минут спустя, когда молчание между ними стало невыносимо терпеть. Брюнетка уже пристроилась на краешке дивана в другом углу комнаты; Эмма осталась сидеть на полу возле трюмо, ни разу не пошевелившись. — Вы сказали, что я могу придти к Вам в любое время, — тихо сказала Свон. — Я пришла. Реджина задохнулась от того, насколько безжизненно звучал её голос. Конечно, Миллс какой-то крошечной частичкой надеялась, что Эмма пришла, чтобы сказать свой ответ. «Да» или «нет» — как мало вариантов при таком изобилии чувств. И, всё же, брюнетка строго одёрнула саму себя: это было поистине кощунственным — ожидать ответа от почти ребёнка так скоро. — Что-то случилось? — ласково спросила она, боясь спугнуть незваную гостью. Эмма, вдруг задрожав, обняла себя руками, прижимая колени к груди. Начала монотонно раскачиваться взад-вперёд, и Миллс вдруг испугалась до коликов: неужели произошло что-то ужасное? Реджина была готова стоять за Эмму насмерть, но разумно понимала, что не сможет защитить свою девочку от всех напастей. А вдруг произошло что-то, с чем они обе не смогут справиться? — Я поссорилась с Киллианом, — как-то безразлично ответила Свон, и Реджина громко выдохнула от накатившего облегчения. Киллиан. Она всего лишь поссорилась с Джонсом — всё в порядке, уж с этим-то она может справиться. — Почему? — подтолкнула она. — Потому что я думала о Вас, — просто ответила Эмма, поворачиваясь к ней лицом и грустно глядя на неё. Реджина, вздрогнув всем телом, почти улыбнулась: она думала о ней! Она думала о ней! И из-за этого у неё, похоже, проблемы. Судорожный вздох, как будто упала со скалы. — Я думала о Вас; о цирке, — продолжала Эмма, тихонько раскачиваясь, — о том, что скоро Рождество, а я не смогу поехать домой из-за представлений… И я не увижу отца, и Астрид не увижу. И не буду успокаивать Лору из-за того, что очередной прикол Мэтта оказался слишком жестоким… И Джек не получит подарка от меня… — Реджине показалось, что она услышала судорожный вздох, почти всхлип, и брюнетка дёрнулась всем телом, мечтая скорее обнять Эмму и прижать её к себе. Нечеловеческим усилием заставив себя сидеть на диване, она мёртвой хваткой вцепилась в обивку. — …и Киллиан кричал на меня, ведь я плохо работала сегодня, потому что… Потому что всё так навалилось, и мне тяжело, я хочу чего-то, но не понимаю, потому что… — Эмма вдруг снова глубоко задышала, как будто задыхалась, — …потому что я больше не понимаю себя… — Иди сюда, — приказала Миллс, почти зарычав от того, что не могла себе позволить подойти к Эмме самостоятельно. Она уже крепко-накрепко пообещала самой себе, что не будет давить на Свон, не будет принуждать к чему-либо… Но ведь сегодня она пришла сама. И, если подойдёт к ней ближе тоже сама, это не станет нарушением её обещания. Это не считается. — Что?.. — оторопело переспросила Эмма, обернувшись на неё и, как будто, только сейчас заметив состояние нарушения эмоционального равновесия Мадам. — Не хочу, — отмахнулась она, едва нахмурившись. — Прекрати, Свон, — провыла Реджина, упрямо цепляясь за обивку дивана крепче. — Хватит. Ты делаешь мне больно, — сказала она то, что думала, что чувствовала. И ей действительно было невыносимо видеть Эмму в таком состоянии. — Иди сюда. Немедленно! Это был приказ, снова — Эмма чётко услышала это. Блондинка, неверяще изогнув бровь, секунду помялась, а затем осторожно встала с колен. Словно к дикому зверю без ошейника, подходила к дивану осторожно, готовая убежать при возникновении малейшей опасности. Миллс, жадно наблюдая за каждым её шагом, выжидала, словно хищник на охоте. Шаг, ещё шаг… Эмма в пределах досягаемости, совсем близко; протяни руку, и вот она — мягкая, тёплая… Нет, ещё немного. Эмма, осторожно присев на диван справа от неё, оказалась совсем близко, настолько, что Миллс бедром чувствовала тепло, исходящее от её тела. Реджина, глубоко и тяжело дыша, приказала себе только одно: сделать всё возможное, чтобы не разрушить то, что они сумели наскоро сколотить за эти два дня. Она, медленно оторвав правую руку от дивана, осторожно положила ладонь на колено блондинки, не глядя ей в глаза. Нежно сжала, безмолвно поддерживая.