20 метров над уровнем неба

Совершенно ошеломленный, пошатываясь от счастья, он подумал, что никогда, никогда в жизни не привыкнет к ней, а, значит, никогда, никогда в жизни не разлюбит её. © Фр. Саган «Смятая постель»

Реджина не помнила, что произошло потом. Всё сплелось в один неразборчивый узел: кто сделал первый шаг, было непонятно. Просто в какой-то момент она обнаружила, что Эмма щекой лежит на её коленях, жадно смотря на них в зеркало трюмо с противоположной стены, а руки Миллс накрепко увязли в буйных белокурых локонах на её затылке. Эмма задрожала, положив ладонь на её колено рядом со своим лицом. Миллс задрожала ещё сильнее, чувствуя, как предательский жар от этого прикосновения вмиг распространяется по всему телу. Она выпутала одну руку из хитросплетений белокурых волос, чтобы убрать ладонь Эммы со своей коленки и крепко сжать её в своей ладони. — Тш-ш-ш, — она наклонилась, почти касаясь уха Эммы губами, — ты просто скучаешь по родным… Это пройдёт, ты должна пройти через это — все рано или поздно проходят… Нужно только переждать; потерпеть совсем немного, и ты поймёшь, что ничего страшного не случилось… Её голос был мягким, успокаивающим, родным. А её пальцы ласково гладили Эмму по голове, и Свон забывала на мгновение о своих страхах большого города, неуверенности, несостоятельности. Она случайно снова посмотрела в зеркало: до невозможности красивая Мадам на узком диване склонилась к ней, Эмме, так низко, что смоляные пряди закрывают её лицо. Её губы шевелятся, она успокаивает Эмму, оберегает её от страшных снов, от кошмаров, преследующих в ночи. И она сама, простая девчонка, что лежит головой на её коленях, подтянув ноги к груди. Их руки переплелись пальцами, не теряя контакта, крепко, настолько, что, казалось, уж и не отличить, где она, а где Мадам. И Эмма, поймав свой взгляд в отражении зеркала трюмо, вдруг поняла, что же именно искала в себе эти дни. Изменения. Теперь она видела их и удивлялась, как не замечала раньше. Её глаза. Они совсем не изменились на первый взгляд: всё такие же голубые, с редкими ресницами; немного красные от беспокойных снов этой ночью. Перемена была в другом: сам взгляд. И Эмма действительно чувствовала, что теперь смотрела на всё иначе, под другим углом. Теперь, непонятно, почему… Она не верила, не хотела верить, что причиной тому была женщина, ласково гладящая её по щеке сейчас. Мадам. Ну, конечно. Теперь у неё была Мадам. Теперь она не была совсем одна в Филадельфии; теперь у неё был человек, с которым она была связана «духовными нитями» — именно так называл эту тонкую грань взаимопонимания Кристофер. Мадам была её родственной душой, кем-то, кто мог дать почти всё, что угодно, стоило лишь попросить. Эмма чувствовала это, ощущала каждой клеточкой тела. — Не бойся, моя девочка, не бойся… Всё проходит, и это пройдёт… Эмма вдруг повернулась на спину, увидев прямо перед собой перевёрнутое лицо Мадам. Всего в нескольких сантиметрах, так близко, что чувствовала на своих губах её дыхание. Её смоляные волосы подобно мягкому одеялу укутывали их обеих, поглощая беды. Она, одной рукой всё ещё держа её руку, свободной ладонью ухватилась за кончик иссиня-чёрного локона, чуть потянув на себя. Когда женщина подалась ниже, за её рукой, осторожно прикоснулась к её губам, принимая их, словно дар свыше. Осторожно, боясь непонятно чего, ведь её не отталкивали, а, наоборот, отвечали, провела своим языком по её языку — почувствовала едва различимый вкус, аромат её духов. Осторожно отстранилась, поцеловав тонкий шрам над верхней губой — совсем невесомое прикосновение и частое дыхание их обеих, смешавшееся, словно потоки воздуха над океаном. И вкус диких ягод — вероятно, её помада; и почти чернота её глаз, в которой Эмма утопала, как в спасительном ночном небе, укутывающем её звёздами… Она снова повернулась на бок, щекой прижимаясь к её колену. В отражении зеркала увидела, как Мадам, сглотнув, почти легла на неё сверху: положила лоб на её щёку, закрыв ей обзор их отражения в зеркале каскадом смоляных прядей волос. И Эмма утонула, с наслаждением вдыхая её запах: терпкий, немного сладкий. Не такой жгучий, как ей показалось сначала: эта женщина совсем не была резкой и властной, по крайней мере, сейчас. По крайней мере, когда она рядом. С ней. — Малыш, — прошептала Реджина, едва коснувшись губами виска Эммы. Мягко провела кончиками пальцев по оголённому плечу. Они просидели в её гримёрке долго, до ужаса долго; у Миллс затекли колени и спина, поэтому она всё время возилась. После невесомого поцелуя — подарка, как догадалась Редж — прошло уже пара часов. Эмма уснула на её коленях, успокаиваемая её едва слышным шёпотом, в котором переплетались нежные слова поддержки с чем-то ещё, чем-то, вроде любви. И теперь брюнетка уже слышала, как в коридоре, отделяя хрупкий мир её гримёрки от мира цирка, снуют артисты, начиная подготовку к вечернему представлению. — Просыпайся, хорошая моя, — ещё один поцелуй, теперь уже в щёку; Реджина была зависима от запаха её кожи. Эмма, сонно приоткрыв глаза, осторожно села. Хрустнула затёкшей шеей, слегка передёрнула плечами от долгого лежания в не располагающей ко сну позе. Встала с дивана. Реджина вскочила следом. — Мне уже пора, да? — как-то печально спросила Свон, глядя на неё так, как будто не хотела уходить. — Да, — виновато кивнула Миллс, осторожно взяв её за руку. Эмма не сопротивлялась. Ободрённая этой привилегией Реджина нежно переплела их пальцы между собой. — Представление уже скоро… — Вы подвезёте меня после? — спросила Эмма, и Реджина ярко улыбнулась, распознав, что это было разрешение. Только на сегодня ли или навсегда? Ей было неважно. — Конечно, — благоговейным шёпотом произнесла она. Эмма, ничего не сказав, приблизилась, аккуратно поцеловав её в щеку. Едва заметное, мимолётное прикосновение — и вот она уходит, разорвав объятия их рук. — Ты сегодня была великолепна! Выступала лучше всех! — эмоционально высказалась Реджина, дрожа от переполняющих её тело эмоций восторга вперемешку с радостью. — Ну, не лучше Вас — это уж точно, — скептически отозвалась Свон, пока огни ночной Филадельфии пролетали мимо белого лексуса, что ехал в общем потоке автомобилей проспекта. Представление закончилось около часа назад, и Эмма, сама не зная, чему волнуясь, вылетела на мороз в распахнутой куртке, забыв надеть шапку на голову. Почувствовав перед представлением эмоциональный подъём, а затем душевное спокойствие, щедро подаренное Мадам в гримёрке, она и сама не знала, чего так отчаянно боялась: того ли, что Мадам уже уехала домой, или того, что она ждала возле своей машины. Мадам обещание сдержала. Она ярко улыбнулась ей, едва увидев издалека, и, немного неловко передёрнув плечами от мороза, завела мотор, когда Эмма плюхнулась на сидение рядом. — Возможно, — улыбнулась Миллс. — И Киллиан был намного лучше меня сегодня, — Эмма подтвердила свои слова утвердительным кивком. — Он вообще всегда превосходен. — Не согласна, — весело отмахнулась Реджина, притормозив на светофоре. — Вы не можете оценивать объективно, — фыркнула Эмма, наконец, впервые слегка улыбнувшись за целый день. — Вы за мной ухаживаете. Реджина, вздрогнув, дёрнула ногой, из-за чего авто тронулось с места чуть резче, чем обычно. В желудке её при этом, казалось, предательски разлился обжигающий кипяток. — Во-первых, не забывай, пожалуйста, что я профессионал, и всё ещё могу оценить работу артиста, — сглотнув, начала она, боясь испортить неприкрытой радостью в голосе слова блондинки. — Во-вторых, я никогда не славилась тем, чтобы лебезить перед кем-либо — так что я вряд ли солгу тебе, если ты попросишь профессионального совета, — Миллс, даже как-то подобравшись для произнесения окончания своей мысли, почувствовала, как щёки неудержимо заалели. — И, наконец, в-третьих, я не ухаживаю за тобой. — Нет? — с наглой ухмылкой спросила Свон, повернувшись к ней на сидении. — Тогда как называется то, что Вы дожидаетесь меня после работы, а потом подвозите до кампуса второй день подряд? — Это — шанс поучаствовать в занимательной беседе с тобой, — с мягкой улыбкой ответила Реджина, на секунду оторвавшись от дороги, чтобы мельком взглянуть с любимые голубые глаза. — Так что я за тобой не ухаживаю. Пока не ухаживаю, — уточнила она, останавливая авто возле кампуса и жалея, что совсем не думала о том, с какой скоростью вела машину. Если бы она была чуть более предусмотрительной, она ехала бы намного медленней, чтобы провести с Эммой чуть больше времени наедине. — И когда начнёте? — немного испуганно спросила Свон, не спеша выходить наружу, в зимний холод. Мадам заинтриговала её своими словами, и теперь её не отпускало любопытство. — Когда я начну, ты поймёшь, — соблазнительно улыбнулась Миллс, безотчётно наклоняясь к ней ближе и нависая над приборной панелью. — Хорошо, — прошептала Эмма, чувствуя, что огромные карие глаза с поволокой затягивают её в пучину разврата и похоти всё сильнее с каждой пройденной секундой. Блондинка придвинулась чуть ближе, чувствуя, что в салоне автомобиля вдруг стало нестерпимо жарко, даже душно. Она непослушными руками дёрнула вязаный шарф на шее, пытаясь облегчить свои мучения. Это, в прочем, не помогло: наваждение не отпускало. Эмма не помнила, что заставило её снова сделать это. Она вообще не понимала ничего, что творилось вокруг. Она просто прикоснулась губами к губам, позволила тёплым ладоням Мадам зарыться в волосах на своём затылке… А потом было уже и не разобрать, где сон, а где явь. Только руки, мечущиеся по лицам друг друга, только губы, жаждущие поцелуев, только дыхание вперемешку с сиплыми выдохами и судорожными вздохами. — Хорошо, — повторила Реджина чуть позже, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Она держала лицо Эммы в своих руках, положив ладони на её щёки, и клялась самой себе, что ни за что не отпустит, даже если вокруг них наступит ядерная война. «Все умрут, а мы останемся», — пронеслось в её голове, но брюнетка откинула все ненужные мысли прочь. Она, позабыв о том, что её рот способен извлекать звуки и слова, обличая их в человеческую речь, не помнила себя от манящих губ девушки, сидящей рядом с ней. — Я поняла намёк… — прохрипела она, быстро глотая губами воздух. Биение собственного сердца набатом стучало в висках. — Не занимай выходные, я веду тебя в ресторан… И снова прикоснулась к её губам, теряя свой стон на её языке. Мягко покусывала её губы, зализывая причинённый ущерб, забывала о самообладании, кончиками пальцев поглаживая нежную кожу шеи. И целовала, целовала; не могла оторваться, словно это было первостепенным, жизненно необходимым. — Вы не можете… — тяжело дыша, ответила Эмма между поцелуями. Она опомнилась слишком поздно; к тому времени, как она сумела произнести то, что хотела, её руки уже довольно долгое время лежали на узкой талии Мадам, отдельно от своей обладательницы распахнув полы мехового манто и забравшись внутрь. Эмма чувствовала шёлк её блузки и жар тела под тонкой тканью. Реджина, не теряя времени, мягко целовала её шею, пока Свон тяжело дышала, пытаясь продолжить фразу. — Если нас увидят вместе, у Вас будут проблемы… Ваш муж будет недоволен… — Забудь о моём муже, — прорычала Миллс, вдруг страстно укусив кожу в чувствительном месте за ухом. Эмма, вздрогнув, сжала ладони на её талии чуть сильнее, получив на это действие продолжительный стон женщины в своих руках. — Я не могу забыть, — отозвалась Свон, доверчиво подставляя шею под ищущие поцелуи. — Я не хочу, чтобы Вы пострадали из-за меня… Реджина, вдруг остановившись, села ровно, но расстояние между их телами не увеличила. Теперь они смотрели друг другу в глаза, почти соприкасаясь носами, и в глазах двоилось от того, что они были слишком близко. Миллс поражённо приоткрыла рот, не выпуская щёки Свон из своих ладоней. Эта девушка действительно считает себя виноватой в том, что…. Реджина соблазнила её?.. А ведь это действительно было так: она начала сама, сама заварила эту кашу. И теперь Эмма отчего-то считала, что виновата в сложившейся ситуации. Это было непостижимо; глупо и наивно, как-то совсем по-детски. Почему она чувствует себя виновной? Ведь виновата только Миллс, она одна! — Не волнуйся за меня, — сглотнув ком в горле, попросила брюнетка, внимательно глядя в голубизну её глаз. — Я сама справлюсь со своими проблемами. Эмма, немного нахмурившись, рассматривала её некоторое время, а затем убрала одну руку с её талии. Несмело подняв ладонь к её лицу, осторожно заправила выбившуюся прядь волос за ухо, кончиками пальцев провела по линии подбородка, мягко погладив большим пальцем её нижнюю губу. Затем кивнула, отстраняясь. Как будто поняла что-то; то, чего пока не понимала сама Реджина. Миллс, не дав Эмме окончательно выпутаться из её объятий, взяла её ладонь в свои руки. Положила это богатство себе на колени, обеими руками вцепившись в её ладонь и ласково поглаживая пальцы. — Я хотела спросить тебя ещё кое-о-чём… — несмело начала она, набирая воздуха в лёгкие. — Ты в порядке?.. Это прозвучало глупо, наверное, но Реджина не знала, как иначе выразить свою мысль. Эмма была разбита сегодня перед представлением, и Миллс всерьёз беспокоилась о её душевном состоянии. К тому же, она не врала, сказав, что Эмма сегодня выступала лучше Киллиана: блондинка была в напряжении, о котором знала лишь Мадам, но выступала так, что стороннему взгляду этого было не заметить. Свон, в прочем, поняла намёк. Она слегка поёрзала, передёрнув плечами: — Да… — неуверенно пробормотала она. — Уже лучше, — добавила чуть тише. — Грустно, конечно, что я не поеду в Техас, но… У Вас получилось меня отвлечь, — на этой фразе её щёки стали ярко-красного оттенка, а ресницы затрепетали на щеках. Реджина от прекрасного вида этой картины чуть запрокинула голову вверх, бархатно рассмеявшись наивности своего ангела. — Ещё бы, — самодовольно хмыкнула она. А затем, мельком посмотрев на часы в приборной панели, снова наклонилась, но не позволила своим губам вновь упасть в пучину наслаждения. Вместо этого она мягко поцеловала Эмму в щёку на прощание, а затем скользнула ещё ближе, слегка прижимаясь грудью к её плечу и мягко зашептав в самое ухо: — Не расстраивайся, мой ангел. Я уверена, что это Рождество будет для тебя волшебным. Эмма вздрогнула от горячего шёпота, задрожав сильнее. Осторожно выпутала свою руку из ладоней Мадам, открыла дверь, буквально вываливаясь наружу и судорожно глотая спасительный ледяной воздух. Тонированное окно с пассажирской стороны опустилось следом за ней, и Эмма, не поворачиваясь, услышала весёлый бархатный смех, от которого низ живота завязался морским углом. — Малыш! — негромко позвала её Мадам, отсмеявшись. Эмма опасливо обернулась, как будто её затылок держали на прицеле. — До завтра, — подмигнула брюнетка и дала по газам. Белый лексус скрылся за поворотом. — О, я смотрю, она горячая штучка? — весело спросила Кармен, когда час спустя Эмма вошла в женскую уборную. Брюнетка стояла перед зеркалом в предбаннике, как всегда, делая марафет перед убойной ночкой. Эмма, наткнувшись на насмешливый взгляд, нахмурилась, не понимая теперь абсолютно ничего. Устав нарезать круги по своей комнате, она вдруг вспомнила, что увидела в отражении зеркала в гримёрке Мадам сегодня днём. Решив проверить свою гипотезу, она рванула в уборную, желая убедиться, что изменения, творящиеся с ней, действительно можно заметить в призме стекла. — Ты закончила? — безэмоционально спросила Эмма, кивая за зеркало. Сегодня она была не в том настроении, чтобы быть вежливой с Кармен. — О, да, — фыркнула брюнетка. Быстро закидала помаду, румяна и тушь в косметичку, а затем, уже на выходе, указала наманикюренным пальцем на зеркало: — Я бы тебе очень советовала! — и удалилась по коридору, разнося за собой едва различимое хихиканье. Эмма, сморщившись, подскочила к зеркалу, как только цокот каблуков Кармен стих. И, взглянув на себя, в шоке отпрянула, испугавшись. На шее, вокруг губ, на щеках и подбородке алели бордовые пятна; что-то вроде лихорадки, как будто она неизлечимо больна. Глаза бешено блестят, щёки горят. Свон, в ужасе глядя на себя и судорожно размышляя, где могла заработать красно-фиолетовые синяки на лице, или подхватить заразу, осторожно положила ладонь на лоб. Затем, понимая, что температуры нет, кончиком пальца надавила на самую большую гематому, ту, что была под левым ухом. Удивлённо вскинула бровь, не почувствовав боли. На кончике пальца осталась вязкая субстанция бордово-сиреневого цвета. Эмма, догадываясь, но не веря, осторожно поднесла испачканный палец к губам, а затем недоверчиво лизнула. И зажмурилась от восторга: дикие ягоды, сладкий аромат её духов, жаркое дыхание и ласковые руки на её щеках или пальцы, запутавшиеся в волосах на затылке… — Действительно, горячая штучка… — оторопело прошептала она, понимая, что «синяки» оказались бордовой помадой одной сумасшедшей женщины. Безмолвно радуясь, что не выходила из своей комнаты, и в таком боевом раскрасе её увидела лишь Кармен, Свон быстро смыла с лица и шеи следы преступлений. Снова склонилась над зеркалом, разглядывая свои глаза. Не показалось. Ей не показалось это сегодня. Нет. Глаза горели. Они действительно горели — словно в зрачках по факелу. И она глубоко задышала, вдруг осознав: вот оно. Вот то, о чём она знала из чужих рассказов и разговоров старших в детстве… Неземное притяжение, когда два человека не могут друг без друга жить, дышать, существовать… Любовь. Это было на уровне рефлексов. Как у животных, и Эмма действительно ощущала себя каким-то маленьким неведомым зверьком. Как будто наступила зима, и теперь, однажды пригревшись в ласковых руках Мадам, она больше не сможет испытать нечто подобного ни с кем другим. И всё вдруг стало ясно и понятно; и Эмма снова случайно вспомнила Косого, потерявшегося на дне рассохшейся повозки Кристофера. Мадам не была куклой Барби, не была вообще никем… Она была обладательницей всех этих неведомых чудес на всём белом свете. Она была кукловодом, хозяйкой цветных снов. И стояла на пороге резных дверей дорогого магазина игрушек, держа в руках огромного плюшевого зайца. Она ласково улыбалась ей, Эмме, босой десятилетней девочке без денег, которая и мечтать не могла о такой шикарной игрушке. Она стояла там и протягивала верного друга ей. И улыбалась. А Эмма, судорожно прижимая к груди грязного Косого, хмурилась, судорожно соображая: зачем она это делает? Неужели настолько добра, что отдаст игрушку просто так, подарит это несметное богатство ей? Или попросит взамен нечто другое? То, что дороже денег и вещей. То, что сидит глубоко в ней, незримое, невесомое, но существующее. И Эмма, умываясь ледяной водой из-под крана, знала, что рано или поздно это произойдёт. Рано или поздно, она, не сопротивляясь, бросит Косого на пыльную мостовую, протягивая руки навстречу огромному плюшевому зайцу. Прижмёт к себе, крепко обхватив руками. И отдаст за этот подарок свою душу.