20 метров над уровнем неба

Неизлечимую любовь внушают только девушки, сохранившие естественность. А таких одна на миллион. © А. Нотомб «Биография голода. Любовный саботаж»

Реджина, устало кинув меховое манто прямо на пол, вошла в свою гримёрку. Мобильник в сумке разрывался, но ей было плевать: она чувствовала себя такой уставшей, что не собиралась брать трубку. Звонил, в основном, Робин: он не понимал, какого чёрта его жена отказалась от госпитализации, какого чёрта она уехала непонятно куда и, чёрт подери, что ему теперь делать со своей машиной, которую неизбежно придётся сдать в сервис… Реджина подумала, что поговорит с ним обо всём вечером, дома. Села в такси и укатила в цирк. Она и сама, честно сказать, не понимала, зачем ехала туда: до конца рабочего дня остался едва ли час, а в клетку с тиграми, она, разумеется, заходить не собиралась. Она просто чувствовала, что после всей сегодняшней канители ей необходима тишина, покой; всё это ей могла дать только её гримёрка — замкнутый мирок, в котором она не была ни Мадам, ни Реджиной — просто женщиной, уставшей от проблем. Миллс, подойдя к трюмо, бросила сумку на столик, устало посмотрев на себя в зеркало. Да уж, ничего не скажешь: та ещё красотка. На правой брови огромный пластырь, закрывающий половину глаза — бесило до чёртиков. Брюнетка, потянув за край, скривилась от боли; оторвала заплатку, оглядывая своё лицо. На коже, перекрещивая край брови, красовался небольшой порез, тут же начавший кровоточить, едва она сорвала повязку. Выглядело не так уж и страшно, но теперь придётся натягивать вуаль шляпки намного ниже: на выступлении никто не должен увидеть её «боевых» отметин. Конечно, рана скоро заживёт, но оставалось лишь надеяться, что шрама не останется. Уставший вид и синяки под глазами. Голова едва кружится, но это можно пережить: она почти не ела сегодня, так что ничего страшного. И, разумеется, она ещё не заглядывала под блузку: на ключице, она была уверена, осталась пара синяков от удара об руль. Дверь в её гримёрку, едва слышно скрипнув, отворилась. Она обернулась, застывая. На пороге стояла Эмма, глядя на неё широко распахнутыми глазами. И у Мадам не нашлось слов, чтобы выразить свои чувства: она так долго ждала, чтобы Эмма хотя бы посмотрела на неё после их ссоры в ресторане, и вот теперь, когда это случилось, она оказалась не готова к этому. Эмма смотрела на неё прямо, совершенно открыто; глаза как у некормленой собаки и такие же, как и у неё самой, синяки под глазами. Бледная, волосы, не стянутые в привычный хвостик, белоснежными локонами покоятся на плечах. На голове чёрти что; вихрастая макушка, как будто цеплялась пальцами за свои волосы. И дрожащие губы, как будто хочет что-то сказать, но сил не хватает. Эмма, закрыв за собой дверь, опустила руки безвольными плетьми прямо по швам. Она жадно смотрела на неё, женщину, из-за которой весь день просидела в углу коридора цирка прямо на полу, обняв колени руками. Она помнила, как раскачивалась из стороны в сторону, не зная, что делать: вестей не было, а идти тренироваться не было сил. Она помнила, как перед глазами мелькали картинки воспоминаний: вот они целуются в машине, вот Мадам обнимает её в своей гримёрке… Она помнила, как три дня до этого обнимала подушку перед сном, неудержимо злясь на эту проклятую женщину: Эмма была уверена, что её жестоко обманули. Поигрались с ней, как с несмышленым котёнком, и бросили, променяв на заботливого мужа. Она помнила, как Мадам ходила за ней по пятам, пытаясь поговорить, помнила, каким умоляющим был её голос в туалете ресторана, когда она цеплялась пальцами за шлёвки её джинс. Она помнила записку, оставленную на подоконнике, где нетвёрдой рукой была стремительно нацарапана просьба, почти молитва. И в этот самый момент, когда Свон была уверена, что больше никогда её не увидит, она посмотрела на неё. Эта женщина стояла перед ней такая, какой была всегда, с самого первого дня их встречи: красивая, волевая, стойкая, властная… Это всё было неважно. Она была живая. Было важно только это. И Эмма поняла, что ей плевать: будет эта женщина с ней или с Робином. Возможно, она вообще будет с кем-то другим; возможно, она подарит своё сердце и благосклонность первому встречному, о котором Эмма никогда не узнает. Эмме было важно лишь одно: она была жива, она дышала. Свон, едва вздохнув, медленно преодолела расстояние между ними. Они обе молчали, как будто разучились говорить или, может быть, поняли, что не знают языков друг друга. Когда между их лицами осталось не больше десятка сантиметров, и Эмма могла чувствовать рваное дыхание Мадам на своих губах, она вдруг осела, потеряв все силы. Обессилено упала на колени, к её ногам, и вцепилась пальцами в её бёдра, закованные в привычную узкую юбку. Уткнулась лицом в её живот, накрепко привязывая себя к её телу: только бы слышать биение её сердца, только бы знать, что она в порядке. Реджина задрожала. Пальцы забило в истерике, в каком-то яростном электрическом шоке; она ощутила лишь прерывистое дыхание Эммы в районе своего пупка и поняла, что снова взлетает, хотя до сих пор стояла на земле. — Ты жива… — приглушённо раздалось снизу, и Миллс опустила голову, вглядываясь в белокурую макушку Свон. Её слух резануло что-то, но она не поняла, что именно, позволяя своим пальцам запутаться в её волосах. — Ты жива… — тихо повторила Эмма почти шёпотом. Реджина, мягко оторвав её руки от своих бёдер, сжала её ладони в руках. Медленно опустилась на пол, рядом с Эммой, скрестив лодыжки. Свон тоже села, не отрывая взгляда от её глаз. Они сидели друг напротив друга, в тишине, просто глядя друг другу в глаза. Реджина держала в руках руки Эммы, и не знала, что сказать. Свон, вдруг выпутав руку из её ладоней, потянулась к её лицу, осторожно прикасаясь кончиками пальцев к пострадавшей брови. Затем, нахмурившись, провела пальцами по скуле, щеке, спускаясь к подбородку. — Как ты умудрилась попасть в такую передрягу? — тихо спросила она, поглаживая большим пальцем её подбородок. Реджина едва прикрыла глаза от полученной ласки — это было чистейшее удовольствие после сегодняшнего дня, полного кошмаров. — Ты хоть знаешь вообще, что тут было? — спросила Свон. — Весь цирк на ушах ходил. Тебя песочили по всем каналам, а ещё в социальных сетях… — блондинка тяжело вздохнула, неверяще гладя в карие глаза с поволокой, как будто до сих пор не была уверена, что Миллс рядом. — Никто не мог нормально работать, Голд уехал к тебе в больницу, но так и не вернулся… — тихо продолжила Эмма. — Боже, я думала, что это всё, — выдохнула она следом почти шёпотом, вдруг зажмурившись, как будто ей вмиг стало больно смотреть на Реджину. — Я думала, что это конец, что я тебя больше не увижу, понимаешь?.. Свон наклонилась, утыкаясь носом в её колени. Реджина, глубоко и часто дыша, снова опустила руки в буйные белокурые локоны, перебирая пряди в ладонях. Она буквально кожей осязала напряжение, боль Эммы, и ей было муторно и неприятно, что она являлась причиной душевного состояния блондинки. Она не знала, что ей сделать, чтобы исправить то, что она натворила, не знала, как поступить, чтобы не сделать ещё хуже. — Прости, малыш, — наконец, прошептала она, наклоняясь, чтобы поцеловать Эмму в затылок. Эмма, осторожно вновь сев ровно, шмыгнула носом, по-детски сморщившись. «Боже, какой она ещё ребёнок», — пронеслось в голове Миллс. — Как ты? — тихо спросила Эмма, и её брови сами собой состроились домиком от сочувствия. — Устала, — выдохнула Миллс, вновь сжимая её ладошки в своих руках. — И жива, — добавила она секундой позже. — Спина ноет, — перечислила она, едва сморщив нос. Эмма, тут же подорвавшись, встала на ноги, утягивая Миллс следом. Подвела её к дивану, усаживаясь вместе с брюнеткой на мягкую обивку. — У тебя что-нибудь болит? — обеспокоенно спросила Эмма, слегка поглаживая пальцами тыльную сторону её ладони. — Не особо, — пожала плечами Реджина. — Когда ты разговариваешь со мной, даже дышать легче становится, — слегка улыбнулась она, проверяя почву: она не была уверена, что Эмма окончательно простила её прелюдный поцелуй с мужем. Эмма, услышав комплимент, зарделась от смущения, широко улыбнувшись. — Тогда, наверное, если я тебя обниму, ты будешь совсем как новенькая, — хмыкнула она, раскрывая объятия. Два раза повторять не пришлось. Реджина, едва увидев спасительные руки, нырнула в сладкие объятия, повалив Эмму на диван. Улеглась на неё сверху, плотно обвив руками её талию, и прижалась щекой к её груди, слушая биение её сердца. — О, да-а-а, — гортанно простонала она, и Эмма почувствовала, как от этого полу-стона по коленкам пробежалась целая орда мурашек. Свон, обвив руками её плечи, позволила ладоням скользнуть вниз, чтобы мягко погладить сведённые лопатки брюнетки. Едва она начала свой своеобразный лёгкий массаж, женщина в её руках окончательно расслабилась, слегка потягиваясь. — Боже, как я мечтала об этом… — протянула Миллс, удобнее укладываясь на Эмме и закрывая глаза. Через пару минут молчания и тихого дыхания вкупе с мягкими поглаживаниями её спины, она разве что не мурчала от удовольствия. — Ты была в больнице? — вдруг спросила Эмма, и Реджина услышала звук её голоса через грудную клетку, тесно прижимаясь ухом к её груди. — Была, — насупившись, хмуро ответила она. — Меня там облапали всю, а ещё облили каким-то мерзким раствором, — надувшись, пожаловалась брюнетка. — Кто тебя лапал?! — возмутилась Свон, вытаращив глаза. — Какие-то женщины, — хмуро ответила Миллс. — Они даже не спросили моего разрешения, представляешь? Они просто взяли и нарушили моё личное пространство. Чёртовы медсестрички, — язвительно высказалась Реджина. Эмма, наконец, поняв, о каких именно женщинах идёт речь, тихонько захихикала. — Ну да, конечно, личное пространство самой Мадам — вещь тяжело доступная. Твоё личное пространство можно разливать по бутылкам и продавать минимум по три сотни за штуку, — фыркнула Эмма, еле сдерживая смех. — Кстати, да, — улыбнулась Миллс, не открывая глаз. Соприкасаясь с Эммой кожа к коже она буквально чувствовала, как её тело заполняется энергией и спасительным долгожданным спокойствием. — Мужчина, с которым я столкнулась, оказался моим поклонником. Хоть с этим проблем не возникло, я отделалась малой кровью, — хмыкнула она. — О, и что же он попросил у тебя в качестве извинений? — весело спросила Свон. — Билеты на премьеру, — улыбнулась брюнетка. — Только билеты? — лукаво спросила Эмма. — А что, должен был что-то ещё? — удивилась Реджина, вдруг подняв голову и почти столкнувшись носом с подбородком Эммы. — Ну… — прищурилась Свон, отводя глаза и старательно пряча усмешку. — Я бы попросила отдать натурой, — выдала блондинка, и Миллс притворно ахнула испорченности своей «подушки». Не желая расцеплять объятий, но во что бы то ни стало желая урезонить разыгравшееся воображение Эммы, брюнетка слегка подтянулась, чтобы мягко укусить Свон за подбородок в отместку. — Эй! — шутливо взбрыкнула Эмма. — Такая маленькая, а уже знаешь толк в переговорах, — протянула Реджина, снова ложась на плечо Эммы и усмехаясь ей в шею, слегка сдувая её кудри, чтобы они не щекотали нос. — А что такого? Если бы я была на его месте, я бы попросила извиниться натурой. — А я бы согласилась, — сладко улыбнулась Реджина, закрывая глаза и утопая в облаке белокурых волос. Они пролежали в тишине ещё долго; за окном успели сгуститься сумерки, и Эмма, думая о своём, слышала ровное дыхание Реджины рядом со своим ухом. Брюнетка носом утыкалась в её шею, щекоча кожу дыханием, а её руки обхватывали талию Свон так крепко, что, даже если бы она захотела уйти, у неё бы ничего не вышло: ладони Мадам теперь стали неотъемлемой частью её гардероба. — Ты спишь? — тихо спросила Эмма, когда в гримёрке стало почти также темно, как и за окном. Она запоздало порадовалась, что они не включали свет. — М-м-м, — отозвалась Миллс, плотнее утыкаясь носом в её шею. Реджина задним числом поняла, что настолько устала, что не в силах даже открыть глаза. — Ладно, спи, — отозвалась Свон, чуть крепче обвивая рукой плечи женщины. — Боже, я поняла… — еле ворочая языком, прошептала брюнетка сквозь сон ещё несколько минут спустя. — Ты теперь называешь меня на «ты»… — она тепло улыбнулась в шею Свон, и Эмма улыбнулась тоже, кожей почувствовав её улыбку. — Неужели, мисс Свон? — язвительно продолжила Миллс, мягко поцеловав жилку на шее, что была под её губами. — Что же вдруг изменилось, что ты сделала такой гигантский шаг?.. — продолжала издеваться Миллс, медленно проваливаясь в сон от усталости и чувства защищённости, что дарили мягкие объятия. Эмма не ответила. Она долго смотрела в темноту комнаты, проворачивая в своих мыслях каждое слово, каждый поцелуй, каждое касание рук между ними. Она слышала ровное дыхание Реджины и думала, думала, думала… — Я просто поняла, что хочу быть рядом, — наконец, прошептала Эмма, испугавшись самой себя, что озвучила свои мысли вслух. В прочем, волноваться не приходилось: Реджина её не услышала. Она давно уже спала и видела десятый сон, в котором Эмма также, как и в реальности, обнимала её плечи руками. Реджина, вытащив из духовки свою фирменную лазанью, сняла рукавички. Посыпала расплавленный сыр зеленью, коленкой закрыла духовку. Добившись того, что блюдо выглядело поистине идеально, отнесла поднос в гостиную. Прямо посередине комнаты стоял небольшой столик на двоих, сервированный не хуже, чем во многих изысканных ресторанах. Реджина любила готовить; действительно любила, правда, времени на это никогда не было. Брюнетка зажгла на столике свечи и выключила общий свет: теперь романтичный полумрак гостиной нарушал лишь мягкий свет огня и цветные огоньки на пушистой ёлке в углу. Женщина, кивнув самой себе, что её долг, как хозяйки, на сегодня выполнен, подошла к зеркалу в коридоре. Узкое платье с чёрно-белыми цветами туго обтягивало её фигуру, а, благодаря тому, что платье было без бретелей, позволяло в полной мере насладиться оголёнными плечами и ложбинкой меж грудей, виднеющейся в глубоком декольте. Брюнетка, собрав волосы сзади, зацепила смоляные пряди заколкой, открывая шею. На ум тут же пришло сравнение: «только посмотри, какой взрослой ты стала, Реджина», и женщина поморщилась. Вероятнее всего, она стала не взрослой, а старой — это, увы, были разные определения. Пара дней до Рождества пролетели, как один миг, но Реджина была благодарна, что они с Эммой стали хоть немного ближе друг к другу. Спонтанный переход блондинки на «ты» озадачил Реджину, но вскоре она поняла, что так стало гораздо проще: для них обеих. Они обменивались многозначительными взглядами в коридорах кулис, торопливыми объятиями в её гримёрке, а после долгими поцелуями в её машине, когда она уже стандартно подвозила Эмму до кампуса. Ещё брюнетка заметила, что Свон стала вешать свою куртку в общей гримёрке на один и тот же крючок, и восприняла это, как сигнал к действию. Например, в пятницу, Эмма обнаружила в кармане куртки клочок бумаги с «Пообедаем вместе?», и они сидели за столиком в кафетерии рядышком, почти соприкасаясь коленями под столом. Задним числом Миллс, конечно, понимала, что ведёт себя глупо для женщины своего возраста: оставлять записки в карманах куртки своей визави — эм, вы серьёзно? Подростковые штучки! Но исправить что-либо было не в её силах. Что поделать, увы — притяжение творило с ней странные вещи. И вот сегодня, в ночь перед Рождеством, когда исполняются самые заветные мечты, Реджина поняла, что её желанию на сегодня не суждено было сбыться. — Робин! — позвала она мужа из спальни, указывая на то, что ужин готов. Кто бы знал, как она мечтала произнести другое имя. — О, боги, лазанья! — взвыл Локсли, едва они сели за стол. Друг напротив друга — почти романтическое свидание, каких у них не бывало годами. — Ты приготовила лазанью! — уточнил он. Реджина, мягко улыбнувшись, положила порцию в тарелку мужа. Несколько минут спустя начала неторопливо грызть овощную нарезку с тарелки, едва улыбаясь тому, с каким удовольствием Локсли ест её стряпню: можно было подумать, что его месяц не кормили. — Как себя чувствуешь? — вскоре поинтересовался Робин, когда за его ушами перестало трещать от скорости, с которой он поглощал еду. Мужчина наполнил их бокалы вином, и Реджина, забыв, что прежде стоило бы чокнуться, вцепилась в фужер, крупным глотком обжигая себе желудок. — Таблетки по расписанию, — едва улыбнулась она, изо всех сил постаравшись не сморщиться, когда вспомнила гору медикаментов на столе в кухне. — Голова не беспокоит? Головокружение? Боли? — допытывался муж. — Всё в порядке, — односложно пожала плечами Миллс. — Всё равно нужно съездить на осмотр на следующей неделе, — выдал Робин, и, едва увидев, как жена сморщилась при упоминании больницы, продолжил: — Милая, так нужно. Реджина тяжело вздохнула, не желая спорить в праздничный вечер. — Ты разговаривал с Джоном? — спросила она. — С кем? — С мистером Сандерсом, — уточнила брюнетка. Мужчина непонимающе выгнул бровь. — Мужчина, с которым я столкнулась, — напомнила Миллс. — Да, конечно, — кивнул Робин. — Страховка покрыла все расходы, хотя я бы на его месте сдал его корыто в металлолом. «Ну, не все люди на планете могут позволить себе джип», — мысленно прокомментировала Реджина, а вслух спросила: — Ты уже отвёз свою машину в сервис? — Да, через неделю будет готова, — улыбнулся Локсли. — Пока поезжу на служебной. Реджина кивнула, возвращаясь к своему бокалу с вином. На некоторое время между ними воцарилось молчание, нарушаемое лишь постукиванием вилки Робина по тарелке. — Твоя мама звонила, — наконец, озвучил свою самую важную мысль мужчина, слегка виновато посмотрев на брюнетку. — И? — безэмоционально отреагировала Миллс. — Желала нам счастливого Рождества, — сквозь зубы проговорил Локсли, вытирая губы салфеткой. Реджина приготовилась, сжав под столом колени: вероятно, её муж решился на новый раунд споров и несогласия. Долго ждать не пришлось: похоже, они двое даже в такой праздник, как Рождество, не могут обойтись без перепалки. — Реджина, это не дело. Она твоя мать. — Ага, — кивнула Миллс между делом, поглощая вино на голодный желудок.