20 метров над уровнем неба

— Какой сегодня день? — Сегодня. — Мой любимый день. © А. Милн «Винни-Пух и все-все-все»

Недели летели, как голуби, разогнанные непоседливыми мальчишками на мостовой. Филадельфия потихоньку расправляла крылышки и чистила перья — зима подходила к концу, на горизонте вовсю пестрела розовощёкая весна. Рождественский морозец теперь стал настоящей редкостью, а вот промозглый мокрый снегопад, больше похожий на ливень, казалось, прочно укоренился в статусе друга горожан. Эмма работала в поте лица — что ж, это, пожалуй, было тем самым, чем она будет заниматься всю свою жизнь, раз уж пошла по стезе цирковой артистки. Под чутким руководством Джонса дело спорилось гораздо быстрее, чем она ожидала: через неделю блондинка могла практически свободно стоять на канате в одиночку, падая всего лишь пару раз из десяти. Ещё через две недели, на показательных перед Робертом, она и вовсе удивила до крайности и себя, и Киллиана: былые навыки вернулись, словно она была канатоходцем всю жизнь. Предсказание Килли оказалось верным, суровый директор Цирка братьев Ринглинг был покорён, если не сказать, ошарашен. Во время их выступления он почти лежал на кресле в зрительном зале, а чуть позже, когда Эмма и Киллиан спустились, глотал из рук Джонса успокоительное. Свон, к слову, так испугалась, что пожалела о том, что они записались на показ последними: было немного жутко осознавать, что если бы Киллиан не успел сбегать в гримёрку за таблетками, уже немолодому директору пришлось бы вызвать скорую. Отношения с Реджиной, казалось, вышли на новый уровень. Теперь, будучи временно неограниченной в своей свободе, брюнетка могла уделять Эмме намного больше своего времени. И пусть блондинка всё также упрямо отказывалась сходить с ней в ресторан за её счёт, они с радостью прогуливались поздними вечерами по проспектам. Эмма стандартно грела руки королевы в карманах своей крутки, а Миллс дарила ей жаркие поцелуи в салоне белого лексуса. По просьбе Голда «цирковой канат» Свон и Джонса был строго засекречен: директор понимал, что номер взорвёт этот город, как атомная бомба, и не мог позволить хоть какой-то информации вылиться в социальные сети. Не сказать, что Эмма была от этого в восторге: Реджина пару раз устраивала ей настоящий допрос с пристрастием и даже с применением пыток. Но блондинка держалась уверенно: раз надо молчать, значит, надо. Всё шло своим чередом, и Эмма была почти счастлива: супруг женщины, которую она любила, был далеко; карьера шла в гору со скоростью геометрической прогрессии; друзья рядом, под боком, всегда готовы поддержать; на улице становится теплее, скоро весна… Тяжело дыша от нахлынувшего восторга, она безотчётно застонала, когда коснулась распластанного под ней тела ладонями. Эмма, закусив губу, замотала головой, и её роскошные золотистые локоны в беспорядке рассыпались по подушке. Блондинка выгнула спину, следуя за прикосновением её ладоней, и Реджина коснулась кончиками пальцев её лопаток: застёжка бюстгальтера тихонько щёлкнула в полумраке спальни. Эмма прикрыла глаза, шумно задышала, когда она, снова склонившись, провела языком по горячей коже ключицы. Зажала между зубами лямку лифчика, потянула на себя, медленно избавляя девушку от одежды… Дребезжащая трель дверного звонка застигла её врасплох: она как раз собиралась лизнуть вздыбленную плоть груди любовницы. Великолепная Мадам, совсем не по-королевски выругавшись, вскочила с кровати. В глазах её полыхало пламя упущенной возможности, недостатка видения, которым она грезила. Утробу сводило судорогой от невоспетого потока желания, а между пальцами, казалось, искрился огонь: она готова была ногтями расцарапать глотку того, кто осмелился нарушить её сладостный сон. — Вы Реджина Миллс? — проблеял с порога голос какого-то сопливого юнца, едва она открыла дверь. Реджина, смерив его безжалостным взглядом укротительницы тигров, лишь кивнула, подавляя рычание. — Р-распишитесь, — заикнулся парнишка, протягивая ей какие-то бумажки. Миллс недрогнувшей рукой черканула пару букв. Ей в руки тут же опустился массивный букет ярких, кроваво-бордовых роз в количестве эдак пятидесяти, а несносный доставщик поспешил вниз по лестнице. На тумбочке зазвонил телефон. Брюнетка, не понимая абсолютно ничего из происходящего, на автомате подхватила трубку, беззвучно сетуя на себя за то, что взяла букет в руки: тонкий шёлк ночного халата не спасал нежную кожу от шипов растения. — С днём рождения, дорогая, — пропел на том конце провода мужской баритон, и Миллс, выдохнув сквозь зубы, приложила колоссальные усилия, чтобы не послать мужа к чёрту. Эмма затормозила на полном ходу, собираясь без стука ворваться в святую святых цирка — кабинет директора. Уж теперь-то, спустя пять месяцев безустанной работы и почти двух потрясающих (если верить Оливеру) выступлений, она готова была поклясться, что Голд настроен благодушно по отношению к ней. Конечно, «папочка» вряд ли боготворил её также, как непревзойдённую Реджину или, например, Киллиана, но Эмма вполне могла поспорить, что если бы она назвала Голда по имени, он бы не заметил этого. На носу была февральская премьера — тот самый день, от которого зависело многое, если не сказать всё. Она будет выступать с Киллианом Джонсом, в этот раз их объявят парой; они покажут канат — публика Филадельфии не видела подобного много лет, вряд ли такое событие пропустят… Было много «но», было много «за» — поставь на кон всё, если не боишься сыграть по-крупному. Свон не была игроком, ей был чужд азарт и великолепие выигрыша, но Руби ясно дала понять намерения Голда: если она хотела к «золотым», она должна была играть. Блондинка подняла руку, чтобы всё же постучаться прежде, чем войти: нормы вежливости никто не отменял. Ей была нужна последняя бумажка от шефа — стройный ряд ровных букв и печать — пропуск на арену без страховки. Роберт сам сказал зайти за ней утром, никакого криминала. В прочем, Эмма и сама не знала, почему так переживала, стоя в коридоре административного корпуса перед дверью начальства. То ли она до сих пор боялась сурового взгляда директора, то ли чувствовала, что именно сейчас должна находиться именно здесь… — …ну, давай же! — раздался громкий бас Роберта, приглушённый дверью, и Эмма замерла, так и не постучав: похоже, шеф был не один. — Ты обязана это сделать! Из-за двери раздалось едва различимое позвякивание посуды, а затем неразборчивое шипение вкупе с ехидным смехом Голда. — Что за дикость — чокаться чаем! — недовольно воскликнул до боли знакомый голос с хрипотцой, и Эмма, уже собираясь уйти, чтобы зайти позже, остановилась, как вкопанная. Этот голос она узнала бы даже из тысячи — поздними вечерами увядающей зимы именно этот голос шептал ей на ухо ласковые слова, стонал в её губы при очередном поцелуе… Подслушивать нехорошо, но когда это кого-нибудь останавливало? — Если ты зарекаешься, что сегодня не зайдёшь в вольер, я достану коллекционный виски, обещаю, — всё ещё посмеиваясь, отбил Голд. — Вот уж не дождёшься, — протянула Реджина. — Я и так ненавижу сегодняшний день до крайности, не хватало мне ещё мучиться от безделья. — Ну-ну, будет, — успокаивающе ответил Роб. — Всё не так уж и плохо, я думаю… — Не так плохо?! Не так плохо, Голд?! — взвилась Миллс, переходя на возмущённый рык, и Эмма в страхе отпрянула от двери, будто Реджина кричала на неё, а не на Роберта. — Я проснулась, потому что какой-то прыщавый придурок из службы доставки притащил подарок от моего мужа ни свет, ни заря; я посмотрела на себя в зеркало и поняла, что это всё — спокойной ночи, Америка; я притащила свою задницу на работу, и ты обманом затащил меня в свой кабинет, чтобы поглумиться — мне прекрасно известно, что ты знаешь, насколько сильно я ненавижу этот день, и всё равно… — Так, я понял, — перебил её Голд, и Свон по интонациям его голоса поняла, что мужчина всё ещё посмеивается в кулак, — я просто помолчу и не буду нарываться на неприятности. — Вот уж спасибо тебе, Роб! — сарказм лился из уст Мадам рекой. — Мне ещё сегодня целый день выслушивать всякие: «желаю крепкого здоровья, семейного благополучия и бла-бла», — коверкала язык Реджина, — а ты заставляешь меня пить этот мерзкий чай вместо виски! Брюнетка замолчала, но Эмма, даже не видя её лица, буквально осязала её шумное возмущённое дыхание на своей щеке. Голд снова хрипло рассмеялся, продолжая разговор. — Сколько? — спросил он таким тоном, будто этот разговор был настолько обыденным, что происходил между этими двумя с завидной регулярностью. Эмма удивилась своим ощущениям, ведь она, конечно, не знала: этот разговор действительно повторялся из года в год почти одними и теми же фразами. Менялось лишь одно — ответ Реджины в цифрах. — Тридцать шесть, — упадническим тоном ответила Миллс, и Эмма услышала её отчаянный стон по ту сторону двери. Голд вновь расхохотался. — Тридцать шесть, — повторил Голд, смакуя на языке цифру, словно дивное лакомство. — Ты ещё так молода, девочка моя… — Я старуха, Голд! — зарычали в ответ, и дальнейшие яростные крики непреклонной Мадам были смазаны громогласным смехом директора. Эмма, переваривая информацию, сделала шаг назад, в коридор. До боли закусила губу, нахмурившись. У Реджины день рождения?.. Сегодня?.. Чёрт возьми… Чёрт возьми! Она почти сорвалась с места за букетом, подарком, хоть чем-нибудь, чтобы поздравить женщину, которую любила. Или, быть может, она любит конфеты? Да нет, Эмма никогда не видела в гримёрке Миллс ничего сладкого, она явно не сладкоежка. Тогда что? Что же, чтоб вас, подарить ей? Следующий поток мыслей перекрыл её сознание, словно Гольфстрим на побережье Флориды. Почему Реджина сама не сказала об этом? Она ведь могла упомянуть, хотя бы краешек доступной информации, ничего не значащий намёк… Как ни странно, это обижало. У Реджины день рождения, а Эмма даже не узнала бы об этом, если бы не жалкое стечение обстоятельств. Между тем разговор за закрытой дверью продолжался, и Эмма, вынырнув из клубка своих сомнений, вновь прильнула ухом к двери. — …он подарил мне розы! — визжала Реджина, и Эмма могла слышать цокот её шпилек по кабинету — вероятно, брюнетка нарезала круги вокруг директорского стола. — Слышишь, Роб?! Долбанные, мать твою, бордовые розы! — А что, прости, тебя не устраивает? — поинтересовался Голд. — О-о-о, — устрашающе провыла Миллс. — Роберт, тебе столько лет, а ты, как мужчина, не удосужился уточнить этот немаловажный вопрос? Когда мужчина дарит женщине розы, он выбирает цвет согласно её возрасту: например, если отец дарит букет своей дочери-подростку, лучше выбрать белый — цвет невинности и чистоты. И наоборот: чем старше женщина, тем темнее цвет бутона. А он подарил мне бордовые, Голд, бордовые! Как будто мне стукнул полтинник!.. — Прости, милая, но, по-моему, ты с жиру бесишься, — посмеиваясь, протянул Роберт. — Бордовый — цвет страсти, он просто страстно любит тебя… — Красный — цвет страсти! — снова зарычала Реджина. — Уж я-то знаю, я ношу алую помаду уже тринадцать лет на каждое выступление!.. — Ну, хорошо, не будем спорить, — сдался директор. — В таком случае, сделай поблажку: не уверен, что хоть один мужчина знает о правиле выбора роз для своей дамы. Ты хочешь слишком многого от своего Робина, упуская главное — не так-то просто быть мужем такой перфекционистки, как ты… — Плевать! — заорала Миллс, и стук её шпилек стал яростнее и чаще. — Что за глупость вообще такая… Дальнейшее Эмма не слушала. Она просто чуть склонила голову набок, теряясь взглядом в рисунке деревянной поверхности двери, и думала, думала… Внезапная ревность, вспышка непреднамеренной агрессии, юношеский максимализм, детство в одном месте — она не знала, что это было. Просто в один прекрасный момент, когда Реджина упомянула имя своего мужа в разговоре с Робертом, внутренности Свон раскалились добела. Она не знала, почему её так взбесило это: то ли потому что Локсли знал о дне рождении своей жены, а она нет, то ли потому что Реджина скрыла от неё этот факт… Это было глупо, наивно, как-то слишком по-детски: блондинка и сама удивилась, с чего вдруг в её голове начали всплывать подобные эмоции. Она всегда была слишком взрослой и рассудительной для своего возраста: сыграли роль трудное детство и наличие младшей сестры. Но сейчас… Что с ней происходило? Как ей с этим бороться? Реджина Миллс, женщина, которую она уже считала своей, выводила её из себя тем, что никогда не принадлежала ей. Она не предпринимала попыток сблизиться, словно боялась обжечься, прощалась, когда поцелуи Эммы становились слишком горячими, будто это действительно обжигало её пухлые губы… Мерный цокот каблуков по ту сторону двери приближался, и Эмма, слава богам, заметила это раньше, чем её успели обнаружить. Быстро заскочив за угол, она спряталась в нише коридора, а затем, услышав, что Миллс хлопнула дверью кабинета, пошла к ней навстречу, выныривая из-за угла. — Оу! — выдохнула Реджина, чуть не столкнувшись с блондинкой носами. Её щёки всё ещё горели от возмущения, и она, стараясь выглядеть подобающе встрече с возлюбленной, быстрым жестом постаралась взбить причёску. — Привет, малыш, — широко улыбнулась она. — Привет, — кивнула Эмма, безуспешно пытаясь успокоить своё дыхание. Её взгляд беспорядочно метался по лицу брюнетки, пытаясь разглядеть подвох: быть может, она решила расстаться? Быть может, прямо здесь, прямо сейчас, она скажет Эмме, что всё кончено? Нет, невозможно. Это не может случиться, так не должно быть… — Отлично выглядишь. — Как всегда, — слегка нервно пожала плечами Реджина, мысленно выругавшись на себя за то, что сегодня оделась действительно почти по-праздничному: ярко-красное узкое платье обхватывало её грудь, талию и бёдра до неприличия тесно — так она пыталась доказать себе, что ещё ничего. — Пообедаем сегодня вместе? — Не думаю, — помотала головой Свон, отчаянно пытаясь справиться со своими эмоциями и сердцем, биение которого зашкаливало. — Завтра премьера, сегодня усиленная тренировка. — Конечно, — кивнула Реджина, не сумев скрыть разочарования в голосе — обеды вместе с Эммой за две недели стали почти традицией. — Тогда, может быть, зайдёшь в гримёрку или в вольер в перерыве? — Я занята сегодня, — почти прошептала Свон, утопая в глубине карих глаз, которые затягивали её в пучину ласки и нежности. Мозг скандировал «бежать», разум отказывался систематизировать полученную информацию. Время, всего немного времени — это было всё, что ей нужно, чтобы просканировать каждую реплику Реджины от и до. Миллс тем временем нахмурилась, наконец, успокаиваясь и замечая состояние своей визави: Свон была бледная, непривычно бледная даже для светлого цвета своей кожи. К тому же, за те две недели с того дня, как уехал Локсли, Эмма впервые так категорично отказывалась от встречи наедине. Реджина оглянулась по сторонам, убеждаясь, что в коридоре административного корпуса они находились за пределами слышимости и видимости. Брюнетка сделала шаг вперёд, сокращая расстояние до неприлично близкого. Подняла ладонь вверх, озабоченно хмурясь, и кончиками пальцев коснулась щеки своего ангела. — Что-то случилось, Эмма? — мягко спросила она, не зная, как ещё реагировать на столь странное поведение девушки. — Всё в порядке, — дежурно ответила Свон, поворачивая подбородок, чтобы увернуться от горячей руки на своей щеке. Миллс не позволила. Цепкими пальцами ухватившись за её подбородок, она шагнула ещё ближе, сокращая расстояние между их губами до десятка сантиметров, запрокинула её голову вверх: будучи на каблуках, она была выше. Пристально, пронизывающе и вызывающе заглянула в голубые глаза, безмолвно требуя ответа, и Эмме показалось, что она вернулась в тот самый день, когда они впервые встретились. Тогда Реджина посмотрела на неё также: с холодной уверенностью, превосходством, но вместе с тем с неясным любопытством к её скромной персоне. Вот только теперь Эмма была уже совсем не та, что пять месяцев назад. Теперь она не опускала взгляда, встречаясь с глубокими карими глазами с поволокой. Теперь она смотрела на неё прямо: отвечала на брошенный вызов, была готова бороться. Жизнь в большом городе научила её стоять за себя насмерть, потому что она крепко-накрепко пообещала себе, что больше никогда не будет реветь из-за этой женщины в женском туалете Цирка братьев Ринглинг. Свон медленно подняла руку вверх, обвив пальцами хрупкое запястье брюнетки. Крепко сжала ладонь, с удивлением отметив, как Миллс едва различимо скривилась от неожиданной боли. Отвела её ласковую руку от своего лица, пристально глядя в карие глаза, которые теперь, казалось, с каждой секундой теряли уверенность всё быстрее. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — тихо спросила Эмма. Реджина опешила. Она, очевидно, не ожидала этого вопроса: слишком спонтанный выпад Эммы остудил её пламя. — Нет, — ровно ответила она также тихо, будто громкость голоса могла нарушить напряжение, сквозившее между ними. В своих мыслях Реджина уже со скоростью света проворачивала факты своей биографии. Тщетно — она не находила ничего, что сгодилось бы для лучшего ответа. Свон только кивнула. Обошла её, выпустив запястье из захвата своей ладони. Учтиво постучалась в кабинет Голда, а затем, шагнув внутрь, плотно прикрыла за собой дверь. Ближе к вечеру, когда Эмма смогла ясно мыслить, она уже корила себя за своё поведение. Она была неоправданно груба из-за такой мелочи — подумаешь, Реджина не сказала ей и слова о том, что у неё сегодня день рождения!.. По большому счёту она, наверное, и не обязана была говорить ей этого: кто Эмма такая, чтобы Реджина озвучивала для неё каждую свою мысль и любую информацию о себе? Или, быть может, это была проверка: Реджина хотела, чтобы Эмма узнала сама о её празднике, не хотела казаться навязчивой. Но ведь это же, простите, просто несусветная глупость! Эмма не хотела попадать впросак! Эмма не хотела выглядеть глупо и жалко — она должна была сделать подарок своей любимой женщине на день рождения, пусть у неё и не было лишней монеты за душой. В прочем, так ли она была права в том, что Реджина была её любимой? Нет, разумеется, для Свон не было и других мыслей, равно как и вариантов, но суть вопроса заключалась в другом: знала ли Реджина, что она любима? Догадывалась, быть может, но не знала — Свон никогда не позволяла себе сказать об этом вслух. А это, наверное, являлось большой проблемой.