20 метров над уровнем неба

Мир жесток, детка. Если тебе не подвинтить гайки, тебе ещё и тридцати не исполнится, а ты уже начнёшь трястись, дребезжать и ходить враскоряку. © Стивен Кинг

Публика неистовствовала. Эмму накрыло волной неудержимой человеческой энергии, едва она вышла на арену, крепко сжимая в своей ладони руку Киллиана. С четырёх сторон манежа в центр красного сукна светили прожектора. Из-за тумана, устлавшего арену, свет казался лунным, холодным. Эмма, осторожно ступив в веретено дурмана, подняла подбородок, озаряя своё лицо улыбкой. Они с Киллианом сделали «круг почёта» — прошлись по разные стороны на круглой арене, раздавая зрителям воздушные поцелуи и улыбки. Затем, сойдясь у центрального сектора, одновременно ухватились ладонями за верёвочные лестницы, взбираясь наверх. Прошло не меньше двух минут прежде, чем Свон оказалась примерно в тридцати пяти метрах над землёй. Это было высоко, неоправданно высоко — какие-то десять метров, и она смогла бы кончиками пальцев дотянуться до шероховатой поверхности купола. Блондинка, затаив дыхание, следила за тем, как расстояние до вышки уменьшается с каждой секундой. Последний рывок, и она подтянулась на руках, ловко взбираясь на дощатую поверхность — торец постамента — крошечное пространство, по площади не превосходящее площадь стула. Ограждённое с трёх сторон перилами: если крепко держаться, никуда не денешься. С неограждённого края её ждал он; тот, кого она сегодня обязана была покорить на пару с Килли — канат. Натянутая до последнего издыхания плотная верёвка, шириной не более полутора сантиметров. Эмма, выпрямившись, отошла к краю вышки, упираясь спиной в металл ограждения. Киллиан был первым, и она должна была освободить ему место, когда он начнёт программу. Сам брюнет находился на другом конце арены. На такой же вышке, что и она. Мужчина глубоко и размеренно дышал, готовясь и не сводя взгляда с натянутого каната. Через пару секунд он поднял подбородок, упираясь взглядом в глаза Эммы. Едва заметно кивнул, и Свон одновременно с ним подняла руки вверх — готовность номер один. Оркестр, увидев предупреждающий сигнал к началу номера, коснулся инструмента. Музыканты взяли в руки смычки, и полилась музыка. Киллиан, прошептав что-то в пустоту пространства, сделал первый шаг. Едва Эмма скрылась за шторкой кулис, Реджина, закусив губу от нетерпения, подалась ближе к выходу, почти вываливаясь на арену под натиском других артистов труппы. Цирковые также, как и она, были в предвкушении: никто не знал, чего ожидать от воздушных гимнастов. Наконец, когда толкучка возле шторки достигла предела, раздался требовательный голос Голда, и артисты расступились, пропуская начальника к козырному месту возле щели. Роберт, уверенно вышагивая по образовавшемуся коридору из людей, молча поманил за собой Реджину, и Миллс благодарно кивнула ему в ответ: теперь она будет стоять рядом с ним и ей будет прекрасно видно всё происходящее. — Если они провалятся, ты должна перекрыть неудачу, — тихо напомнил Роб, и Миллс кивнула, становясь с ним вровень. Этот разговор не был неожиданным, директор давно предупреждал её о возможных исходах дела. Загвоздка была в другом: Роберт смотрел на ситуацию со стороны своего профессионального опыта — он искал обходные ходы и выходы, предвидя любой исход дела. Реджина же, напротив, верила в Эмму, как в саму себя: она не сомневалась, что блондинка выступит блестяще, и её вмешательство не потребуется. Едва брюнетка выглянула на арену, её сердце замерло в предвкушении. Она обожала смотреть, как работал Киллиан, пара Джонс-Френч была её любимой. Она ожидала увидеть великолепный цирковой воздух, не сомневаясь, что Эмма выступит не хуже Бель. Она ожидала тумана, красивой музыки, захватывающих гимнастических элементов. Пустой манеж и одинокую лебёдку посередине, что унесёт её девочку под купол цирка. Её сердце пустилось вскачь. Арена была пуста. Бешеный ритм её сердца, что забилось быстрее, совпадал с частым дыханием. Вдох-выдох. Над её головой, почти под куполом цирка, зияла пустота. Выстроенные рабочими четыре вышки по разные стороны от бортов. И между ними тончайшая паутина, которую было сложно разглядеть снизу… Канат. Они решили сделать номер гребаных канатоходцев. Кровь прилила к щекам. Реджина, в немом шоке глядя, как Эмма расправляет плечи, стоя на крохотной площади вышки, не смогла вымолвить и слова от ужаса, вмиг заполнившего всё её естество. Она задрожала, до боли в пальцах вцепившись в свою указку. Зазвучали первые аккорды музыки. Виолончель, к которой вскоре присоединились скрипка и набат. Кровь, бешено текущая по её жилам, звучала в такт мелодии, затруднённое дыхание перекрывало кислород, который был не в силах заполнить её лёгкие. Ей стало дурно, когда Киллиан сделал первый шаг. Прочно натянутый, словно струна контрабаса, канат, задрожал, едва брюнет осторожно, еле дыша, сделал пару шагов в пропасть. Он немного неловко слегка взмахивал руками, удерживая равновесие, и малахитовое трико на его теле переливалось тысячью люминесцентных светлячков. Безболезненно дойдя до вышки, на которой стояла Эмма, брюнет ступил на крошечное пространство под общий вздох облегчения публики и аплодисменты, раздавшиеся следом. Что и говорить, Нил был прав: такого публика Филадельфии не видела уже очень давно. Реджина, находясь в Цирке братьев Ринглинг почти с самого рождения, всё ещё помнила последних канатоходцев около семи или восьми лет назад. Балансировка, несомненно, захватывала её, и сейчас брюнетка была поражена, что Эмма с Киллианом решились на этот отчаянный номер. Она бы даже хотела сказать, что восхищена постановкой: зелёные фигуры гимнастов снизу походили на мотыльков, цепляющихся за соломинку тонкой паутины каната. Однако, не имея возможности даже вздохнуть, она неотрывно следила за хрупкой фигуркой с каскадом белокурых волос, рассыпанных по плечам, и не могла вымолвить и слова от захватывающего сердце леденящего страха. Эмма, поменявшись местами с Джонсом, почувствовала на своей шее его тяжёлое дыхание — они оба были напряжены донельзя. Блондинка, глубоко вздохнув, расправила плечи, небрежным жестом откинув кудри с шеи. Она смотрела прямо перед собой, вперёд. Туда, где через десяток метров виднелся узкий квадратик противоположной вышки. Она должна пройти по тонкой верёвке, натянутой на высоте почти пятиэтажного здания. Свон, слегка пошевелив пальцами ног, подняла босую ступню в воздух. Поймав равновесие, сделала первый шаг. Она была босиком и всё ещё не знала, у кого из них преимущество, ведь Киллиан был в гимнастических чешках. Блондинка, осторожно ступая по натянутой леске, дошла до середины. Вздохнула, а затем медленно разъехалась на шпагат, ловя ритм музыки. Её тело напряглось, мышцы едва не лопались от натуги. Как только её пятая точка коснулась поверхности каната, она выдохнула застоявшийся воздух из лёгких, затем прогнулась в спине, сгибая ногу позади себя в колене. Продемонстрировала идеальное кольцо, сидя на шпагате, и публика, простирающаяся под ней, громко загомонила, едва дыша от восторга и страха. Свон, вновь распрямившись, нажала чуть сильнее, и канат под ней прогнулся. Раскачалась пару раз, неимоверно волнуясь, а затем, поймав резонанс, оттолкнулась носками, вновь вставая в полный рост. Преодолела последние метры до вышки, дрожащими пальцами цепляясь за ограждение. Зрители, увидев, что её жизни ничто не угрожает, вновь взорвались овациями. Она смогла. Она сделала это. В ту же секунду всё её тело заполнилось неимоверным драйвом, подъёмом, будто она действительно стала ангелом, воспарившим над смертными. Эмма широко улыбнулась, и её грудная клетка затрепетала от дрожащего дыхания. Киллиан, увидев, что Свон закончила, уже подготовился к следующему трюку: подхватил балласт — трёхметровую палку, весившую почти двадцать килограммов. Взялся посередине, установив её на уровне бёдер, и шагнул вперёд. Мужчина шёл медленно; намного медленнее, чем до этого. Неудивительно: мышцы на его плечах вздыбились, на лбу проступил пот. Эмма, не дыша, следила за тем, как он медленно приближался к ней, глядя точно ей в глаза. Она не смела оторвать взгляда, будто от этого зависело всё царящее напряжение, будто, стоило ей посмотреть в сторону, Джонс бы упал. Она сглотнула, как только Килли почти коснулся грудью её груди — на постаменте было слишком мало места, ровно столько, чтобы она чувствовала кончиками пальцев ног кожаные носы его чешек. Брюнет установил трубку балласта на поддержке, подныривая внутрь и теперь вжимая Эмму спиной в железное ограждение. Перехватил холодный металл спереди, и, обернувшись, взглядом предупредил о своей готовности к следующему трюку. Эмма, задержав дыхание, моргнула, осторожно положив ладони на его плечи. Теперь они ступили на канат вместе, одновременно двигаясь шаг в шаг. Натянутая верёвка гуляла под ногами ходуном, но брюнет и блондинка стойко держали равновесие. Они неспешно двигались, ловя дыхание друг друга, совпадающее со вздохами едва дышащей публики снизу. Доверяли друг другу, наполняя сердца спокойствием и защитой. Дойдя до середины, Джонс на секунду остановился, удерживая равновесие, и Свон, легко оттолкнувшись босыми ступнями от бечёвки, подтянулась на руках, держась за его плечи. Перевернула своё тело вниз головой, вставая в идеальную свечку и выгибая спину, чтобы не заслонять своей гривой обзор мужчине. Затем, едва дыша, раскрылась в продольном шпагате, и Джонс медленно двинулся дальше, тихо рыча от тяжести. За кулисами, в прочем, как и в зале, витала тишина. Артисты осторожно дышали в унисон, неотрывно глядя на новоявленных канатоходцев, и сейчас как никогда остро понимали, насколько хрупка и коротка человеческая жизнь. Реджина, стоя справа от Голда, дрожала. У неё не было сил даже на то, чтобы хлопать вместе с остальными в короткие передышки между трюками. Она думала лишь о том, что, если бы так сильно не боялась высоты, то прямо сейчас взобралась бы под купол только для того, чтобы придушить свою чёртову Свон. Она не понимала, не могла понять, что она осязала острее: злость или страх. Возможно, она злилась, потому что ей было страшно, или же наоборот боялась от злости. Ей хотелось выть от отчаяния, но сил не хватало даже на это. Она запоздало почувствовала, что по щекам катится солёная влага, но ни на секунду не отвела своего взгляда от хрупкой фигурки её девочки на канате, позволяя горячим слезам портить сценический грим. Она боялась, что, лишившись поддержки её взгляда, Эмма упадёт. Её сердце гулко застучало в груди, когда блондинка встала в свечку на плечах Джонса. Сейчас за её жизнь отвечал только Киллиан, и Реджина понимала всю степень ответственности. Она мечтала, больше всего мечтала сейчас, чтобы Эмма оказалась рядом с ней, на земле. Она мечтала расцеловать её щёки, вспоминания её робкие касания сегодняшней ночью. Будто издеваясь, мозг подкинул пару жарких воспоминаний, и Миллс показалось, что она до сих пор хранит на губах её вкус. Её руки всё ещё помнили беззащитные угловатые коленки, что она держала в ладонях, шея хранила аромат её тела после их первой физической близости, ночи любви. Реджину вдруг обдало током. Теперь поводов для беспокойства было ещё больше: а если первый секс принёс Эмме намного больший физический дискомфорт, чем ей показалось вначале? А если Эмма не сможет сделать какой-то трюк, потому что ей всё ещё больно? Киллиан достиг края вышки, и, установив балласт в предохранитель, помог Эмме спуститься со своих плеч. Музыка затихла. Миллс громко выдохнула, и её вздох заглушили аплодисменты публики и труппы. Мадам, быстро стерев пальцами слёзы, зажмурилась, благодаря небеса за то, что номер подошёл к концу. Когда музыка стихла, и Эмма получила пару секунд передышки, Киллиан сжал её ладонь под громкие овации и крики публики. Джонс твёрдо заглянул в её глаза, переливая уверенность из синевы своих зрачков в небесную голубизну её глаз. Эмма, благодарно кивнув, выправила канат из крюка. Крепко ухватилась за него ладонями, взбираясь ещё на пару метров выше, к предпоследней вышке. Зрители, заметив, что номер продолжается, вновь затаили дыхание. Блондинка встала на фанеру, оглянувшись по сторонам. Её босые ступни находились на маленьком деревянном островке, что был предназначен для одиночного трюка — двое бы просто не уместились. Эмма глубоко втянула носом воздух, готовясь. — Коронный трюк, — пробормотал Роберт, когда овации зала вдруг затихли. Реджина, услышав его голос, распахнула глаза, не веря тому, что видела. В следующую же секунду за её спиной оказались Сидни и Грэм; с левого бока лезла в щель кулисы Крошка Лу, а справа, между ней и Робертом, пыталась протиснуться Тина. Реджина оступилась от неожиданности, и Сидни вовремя подал ей руку, поддерживая за локоть. Брюнетка, на пару с Голдом почти выпав из-за шторы кулис на арену, задрала голову вверх, жадно глядя на представление. Её сердце упало куда-то под ноги, и его затоптали артисты труппы. Она задрожала, глаза вновь заслезились, но в этом плане ей повезло: её коллеги были настолько заняты и возбуждены просмотром номера, что не обращали на неё ни малейшего внимания. Миллс замерла в ужасе, едва разглядела нехитрую установку, возвышающуюся на манеже. Прямо там, почти под куполом цирка, на крохотной площади вышки стояла Эмма. Киллиан находился парой метров ниже, обеспокоенно следя за своей партнёршей. Канат, натянутый прямо под ногами Свон, был не тем, что прежде. Другой его конец был привязан к другой одиночной вышке напротив блондинки, составленной из двух — благодаря этому постамент, на который должна была перейти Эмма, был много выше. Канат был натянут под углом. — Угол наклона сорок пять градусов, — безэмоционально проговорил в микрофон Нил из рубки, и по залу пронёсся гул из восхищённых вздохов. Реджина сглотнула, сдерживая рвотный позыв. Эмма была без страховки. Эмма была босиком. Эмма была маленькая, хрупкая, совсем ещё молодая и неопытная… Её девочка, её маленькое солнышко, любовь всей её жизни находилась в предельной зоне опасности и риска в то время, как она стояла на твёрдой земле и ничем не могла ей помочь! Брюнетка, понимая, что почти потеряла сознание от ужаса, прижала пальцы к губам, еле сдерживая всхлип. Эмма, услышав голос Кэссиди через динамики, положила ладонь на своё сердце, призывая себя к спокойствию. Она сделает это. У неё получится. Конечно, на тренировках она уже делала это. Разумеется, тогда высота была меньше, но ведь это не имеет большого значения, правда?.. Это не должно быть так сложно для неё, как они все думают. Обстановка в зрительном зале была накалена до предела, и это давило на блондинку. Она, ещё раз вздохнув, со всем своим упрямством и упорством, на какое только была способна, смерила канат холодным взглядом. Подняла руки вверх над своей головой, давая команду оркестру. Барабанщик ударил по тарелкам. Этот острый частый звук залетел в её перепонки, гуляя внутри головы в свободном полёте. Он создавал эхо, то самое эхо, от которого начинали дрожать колени, но для Эммы это был ещё один стимул: тарелки замолкнут с оглушительным финальным стуком, едва она выполнит трюк. Для этого стоило постараться. Девушка, расправив руки в стороны, словно незримые крылья, сделала первый шаг к вершине, тут же слегка наклоняя корпус и приседая. Подняла подбородок выше, упираясь взглядом в последнюю вышку, до которой она должна была дойти сегодня. Мир, окружающий её, исчез. Исчезло всё, стираясь, словно ненужное воспоминание: есть только она и вышка, до которой ей нужно дойти. Крошечный помост, сделанный из старой фанеры. Ещё шаг, и Эмма уже не слышит громких вздохов замершей в ожидании и восторге публики. Ещё один шаг к мечте, ближе, ещё… И под ногами звёзды. И она одна во вселенной. Нет никого и ничего. Есть только она и вышка. Она идёт медленно, слегка качаясь от натуги. С каждым шагом взбираться становится всё труднее, но Эмма знает, что самым тяжёлым будет последний шаг. Она мысленно готовит себя к покорению каната, и видит черничное небо вокруг — тень сводов купола. Есть только она и вышка. Её ничего не ждёт там, внизу. Ни Кристофер, ни её семья. Испаряются в рваном пламени смерти Бланшары, Руби, Голд и даже Киллиан, который сейчас находится ближе всего к ней. Они горят, съедаемые языками её фантазии, и её ничто не держит, пока она поднимается выше, с каждым шагом всё приближаясь к вышке. Это помогает ей, потому что так, придумывая, что она осталась совсем одна, она находится на грани здравого смысла, на грани потери рассудка — так она не боится, что упадёт. Этот фокус она знает давно. Она сама его изобрела, когда впервые почувствовала на языке солёную кровь от первого падения. Она знает, что нужно делать, чтобы не упасть, знает, что нужно придумать, чтобы остаться в живых… Нет никого. Она одна. Только она и вышка. И некому ей помочь кроме неё самой. Никого нет. Есть только она и вышка. И Реджина. В ту крохотную долю секунды, пока в её теле в неистовой войне бьются друг против друга лёд и пламя, разум и сердце, она понимает, что фантазия испарилась, словно её и не было. Она была слишком слаба, чтобы позволить Реджине стереться из её памяти вместе с остальными. Она слишком сильно любила её, чтобы иметь возможность безболезненно расстаться с ней. Эмма почувствовала на языке привкус диких ягод. Губы Миллс, что жадно целовали её тело прошлой ночью. Её руки, прикосновения горячих ладоней на бёдрах. Её оголённая грудь и тонкие пальцы, лишившие её детства, разломавшие юность для того, чтобы подарить нечто большее, всеобъемлющее, нечто, вроде любви… Её тело, бунтуя, подарило воспоминание боли. Неприкрытого понимания, что женщина с нежной кожей и трепетным горячим дыханием находится на ней, в ней. Её рука между её бёдер и пальцы, подарившие острую боль, от которой можно было потерять рассудок. Эмма резко согнулась пополам, инстинктивно положив ладони чуть ниже пупка. Зажмурилась, группируясь в комок, чувствуя только боль и страх. Она забылась лишь на секунду. И, видя перед глазами лицо любимой, потеряла равновесие. Реджина помнила только то, что громко закричала, когда Эмма оступилась. Она помнила, что забилась в истерике, и Голд, схватившийся за сердце, ошарашенно взирал на сорвавшуюся Свон, пока Мадам падала в объятия Грэма. За кулисами началась кутерьма. Мэри-Маргарет, уткнувшись лицом в плечо мужа, дрожала, Руби держалась за руки с Тиной и Кэт. Сидни рванул в гримёрку за водой, пока Хантер нёс её ослабевшее тело до кресла. Её усадили на твёрдую поверхность. Вручили в руки стакан воды и какие-то таблетки, но Миллс, вырвавшись, вновь понеслась к кулисам, уже зная, что увидит: распластанное тело возлюбленной на красном сукне манежа… Как только она оказалась рядом с Робертом, она резко рванула на себя кулису, раскрывая проход на арену. Теперь её было видно с любого места в зрительном зале, но ей было плевать. Она выбежала в манеж, задним числом заметив, что Роберт и Грэм последовали её примеру. По всем законам жанра она должна была вызвать приступ эйфории, внимания обращённых к ней нескольких сотен зрителей. Этого не произошло, потому что публика даже не посмотрела в её сторону. Все они, громко причитая и переговариваясь, смотрели вверх, указывая пальцами на купол цирка. Реджина в шоке осмотрела арену. Она увидела лишь туман, стелящийся по красному сукну. В непонимании задрала голову вверх одновременно с Голдом и Хантером. Прямо под куполом цирка, одной рукой держась за тонкую леску каната, висела Эмма. Реджина прикоснулась тыльной стороной ладони к губам, не сумев сдержать отчаянного всхлипа. Трико Эммы всеми оттенками зелёного переливалось в свете софитов, и белокурые локоны, туго завитые в огромную блондинистую гриву, мерно покачивались на лопатках. Провисев ещё пару секунд, Эмма подтянулась, хватаясь за канат второй рукой. Попыталась спастись, подтягиваясь на руках, но верёвка перекрутилась в её руках, вновь опрокидывая девушку вниз. Роберт, обернувшись на служащих цирка, стоявших в проходах между кресел, с перекошенным лицом показал что-то на пальцах, и Реджина краем глаза увидела, как снизу по канатам поднимаются люди. Киллиан, в бешенстве метавшийся по выступу своей вышки, пытался залезть выше, к Эмме, но трос не выдержал веса двоих, опасно прогнувшись, и Джонс остался на своём месте, ожидая помощи работников. В глазах Миллс метался живой огонь едва обуреваемой ею одержимости. Эмма болтала ногами в воздухе, одной рукой держась за канат. Свон, чуть не плача, на последнем издыхании висела в воздухе. Вокруг неё зияла бездна, кроваво-красная арена, на которой она должна была умереть, если бы судьба не распорядилась иначе. Говорят, что перед скорой кончиной перед глазами человека проносится вся его жизнь. Наглая ложь. Эмма видела перед собой лишь широко распахнутые карие глаза с поволокой. Они застилали ей целый мир, и Свон не знала, не понимала, как ей справиться с этим. Глубокий карий взгляд, на дне которого искрились смешинки, подмигнул ей, дрожа густыми пышными ресницами, чёрными, словно смоль. Эмма из последних сил в очередной раз подтянулась на одной руке, второй рукой цепляясь на тонкую бечёвку раскачивающегося под её весом каната. Крепко ухватилась обеими ладонями за верёвку, разворачивая тело обратно к нижней вышке. Зажмурилась, умирая от страха упасть вниз, и чуть ослабила захват. Прочный трос каната захрустел под её пальцами. Взвыв от боли, блондинка скатилась по канату к своей вышке, преодолевая силу трения. Едва дыша от боли и растерянности, неловко вскарабкалась на постамент. Встала на ноги, оглядываясь вокруг. Прямо под ней, алея алым цветом, простиралась арена. Испуганный взгляд Киллиана на пару метров ниже, служащие цирка, прекратившие подниматься вверх по канатам, увидев, что она спаслась самостоятельно. И три человеческих фигуры на манеже, в одной из которых она с лёгкостью узнала красную курточку Реджины, сливающуюся по цвету с сукном. Блондинка, вновь посмотрев себе под ноги, сквозь слезящиеся от страха и неожиданности глаза, увидела лишь ненавистный канат, который она так и не сумела покорить. Смеющийся взгляд карих глаз, всё ещё зияющий в её фантазии, перекрывал реальность, и Свон ощутила прилив сил. Ненависть. Вот, что ей было нужно. Когда Реджина, её девушка, любовь всей её жизни, выходила на арену, она в мгновение ока превращалась в Королеву. В Великолепную Мадам, страдающую социопатией и ненавистью к людям. Она была страстной, горящей, словно факел, и пылающей. Она выступала на арене всем назло, будто хотела доказать публике, что достойна большего, чем их жалкие аплодисменты. Именно поэтому её любили. Именно поэтому её хотели, желали до дрожи в пальцах. Ладони горели от ран на адовой сковородке. Босые ноги замёрзли, но Свон, упрямо сжав зубы, обернулась на Джонса, в страхе наблюдавшего за ней снизу. Поймала его предупреждающий взгляд — брюнет помотал головой, запрещая, предвидя её следующий поступок. Эмма, мотнув головой, сверху огляделась вокруг себя, рассматривая в шоке гомонящую публику. Ей вдруг ужасно захотелось что-нибудь закричать, послать их всех к чёрту, вынудить встать и сдать свои билету в кассу. Её сердце покрылось тонкой коркой ненависти, которой не было выхода, и блондинка в отчаянии замотала головой, не в силах освободиться от этого чувства. Она должна быть сильной. Она будет сильной. Она сделает всё, что от неё зависит, чего бы ей это не стоило, чем бы это не оказалось. Она покажет всем, что способна на большее, способна покорять человеческие души одним лишь дыханием. В её груди разгорелась злость, непередаваемое желание мести всему человечеству в целом и себе в частности. Она злилась, что не смогла выполнить коронный трюк с первого раза, злилась, что упала в профессиональном плане на ступень ниже. Злилась, что не оправдала надежд, злилась, что вызвала отчаяние в глазах всех этих людей, что смотрели на неё. Эмма смерила канат под своими ногами ледяным взглядом. В данную секунду она ненавидела его всей душою, и даже воспоминание любящей улыбки Реджины не могло изменить её мнения. Свон, глубоко вздохнув, вновь подняла руки вверх, подавая предупреждающую команду оркестру. Публика под её ногами загомонила, аплодируя. Блондинка сморщилась, почувствовав, как по её запястью течёт горячая кровь — она, наверное, почти до мяса разодрала ладони, пока пыталась уцепиться за канат, спасая свою жизнь. Оркестр, видимо, находился в замешательстве некоторое время, но не прошло и десятка секунд, как барабанщик вновь ударил по тарелкам. Эмма, зарычав от натуги, ступила на канат. Реджина, наблюдая за происходящим снизу, умирала в агонии. Она задним числом поняла, что Роберт, стоящий слева от неё, дал отбой служащим цирка, увидев, что Свон вновь готовилась выполнить трюк. Рабочие вразнобой слезали с канатов и верёвочных лестниц, занимая свои места в зале и на краю арены. У брюнетки не хватало чувств, чтобы ощутить всю ту гамму состояний, что она испытывала. Она ненавидела Эмму за всё, что испытала минутами ранее, но вместе с тем не могла не восхититься её выдержке. Миллс, вцепившись в руку Хантера, наблюдала за тем, как Эмма сделала первый шаг. Она преодолела расстояние до наивысшего постамента в пару рывков: почти пробежала по раскачивающейся узкой поверхности каната, на последнем издыхании уцепившись за железную балку поддержки. Взобралась на вышку, раскинув руки в стороны — выполненный трюк подкрепился последним ударом оркестра. В то же мгновение публика с первых рядов встала, крича и аплодируя так громко, что у брюнетки заложило уши. Она помнила, как Грэм обхватил её за талию, и это на секунду вернуло её в тот день, когда её отец сорвался с лебёдки. Сейчас всё было также, абсолютно также: Хантер крепко держал её в своих объятиях, прижимая спиной к своей груди, а её бессвязные рыдания и крики тонули в общем шуме гомонящей публики. Различие было лишь в одном: в тот злосчастный день, когда её отец завершил свою карьеру, люди кричали, вызывая скорую, а дети надрывались от плача. Теперь же публика кричала «браво», рукоплеща новой звезде Цирка братьев Ринглинг, что родилась на их глазах. Она не помнила, как оказалась в предбаннике кулис. Перед её взглядом был только Роберт, который почти бил её по щекам, уговаривая успокоиться. Она чувствовала на своей талии руки Грэма, который обнимал её, и ей было плохо, нестерпимо жутко, как будто она проваливалась в чернеющую бездну. У неё онемели челюсти, и, лишь когда она смогла уговорить себя захлопнуть рот, она поняла, что непрекращающийся шум в её ушах был её одержимым, беснующимся криком. Горло вмиг заболело, и она, наконец, смогла уловить оборванные фразы разговоров: — …твой выход, Реджина!.. — орал Голд, заставляя её выйти на сцену. — …она не будет выступать!.. — спорил Грэм сзади, через её плечо крича на директора. — …непрофессионально!.. Она не в себе!.. — …уберите воду, я помогу ей!.. — …быстро в мой кабинет!.. Нил, закрывай программу!.. И сильные руки, подхватившие её под спину и колени, несли её по тёмным коридорам. Два поворота налево, один направо — она знала цирк, как свои пять пальцев, даже в подобном состоянии понимая, что её несут в административный корпус. Эмма, дрожащими ногами ступив на сукно манежа, поняла, что значит выражение «земля обетованная». Джонс, крепко сжав в ладони её руку, повёл её по краю арены, производя круг почёта из поклонов. Публика рукоплескала, кричала, скандируя её имя, и лица в сумбурном потоке проносились мимо неё с такой скоростью, что она уже не понимала, где начинался один человек и заканчивался другой. Им под ноги летели букеты, устилая сукно манежа под их ногами цветами, и она осязала босыми ступнями одинокие лепестки роз и хризантем. Она чувствовала лишь липкую кровь, текущую по её запястьям, и намокшее трико, которое, скорее всего, будет невозможно отстирать от её крови. Колени дрожали, всё тело ломило и жгло, будто в лихорадке. Сердце готово было выпрыгнуть наружу, разбиваясь тысячью осколков, а она шла вдоль манежа, ведомая твёрдой рукой Киллиана. Её кровь, наверное, отпечаталась на его ладони, и между их переплетенными пальцами мерзко хлюпала лимфа, но ни он, ни она не обращали на это внимания. Они прошли своё первое боевое крещение в качестве партнёров — негласное обещание, связавшее их его взглядом и её кровью. Между тем она улыбалась, а по щекам текли слёзы. Низко кланялась беснующейся толпе людей, что кричали слова похвалы. Когда они почти подошли к кулисам, прощаясь, Джонс при всех крепко поцеловал её в висок, свободной рукой сжимая её плечо. Кэссиди объявил о том, что февральская премьера подошла к концу. Эмма прошла за кулисы, и занавес опустился прямо перед её лицом.