20 метров над уровнем неба

Что ж тут скрывать или молчать, я люблю его, это ясно. Это камень на моей шее, я иду с ним на дно, но я люблю этот камень и жить без него не могу. © А.П.Чехов «Вишневый сад»

За кулисами творилось что-то невообразимое, но Эмму это не пугало. После пережитого сегодня её, наверное, не испугало бы уже ничто в этом мире. Артисты труппы, отчаянно гомоня, с пеной у рта орали друг на друга в целом и на Эмму в частности. Их громкие дрожащие голоса слились для блондинки в неразборчивую какофонию звуков, общий шум на заднем плане. Лица перед ней сменялись одно другим, но Свон находилась в прострации. Она смотрела прямо перед собой, не слыша и не чувствуя, в то время, как весёлый взгляд карих с поволокой глаз застил ей весь свет. Она не видела никого и ничего, не слышала затихающих оваций публики с арены и криков артистов, не чувствовала, что Киллиан одной рукой обнимает её за плечи… Она просто не могла сфокусировать ни своего взгляда, ни мыслей. Эмма очнулась, когда шум и гам начал смолкать. Она не знала, сколько прошло времени с тех пор, как они с Джонсом зашли за кулисы, но догадалась, что, видимо, немало. Блондинка в недоумении оглянулась вокруг себя, постепенно возвращаясь в реальность. Она сидела в углу фойе кулис, в потёртом кресле директора, которое он обычно занимал во время представлений. Над ней неистовой кучей нависали артисты; Эмма с каким-то запоздалым изумлением узнала Руби, Бланшаров, Сидни, Тину, Кэтрин и даже Грэма… Все они, озабоченно хмурясь, в полголоса переговаривались между собой, изредка бросая осторожные взгляды в её сторону. Прислушавшись к стихающей перепалке, Эмма смогла разобраться в сути проблемы. Руби и Мэри-Маргарет были уверены, что первым делом нужно отвезти Эмму домой к Бланшарам, чтобы «девочка смогла придти в себя». Дэвид с Тиной спорили, уверяя, что первым делом нужно напоить Свон успокоительным, и Браун уже держала наготове упаковку таблеток и стакан воды. Кэтрин, не переставая верещать, сновала между коллегами, в восхищении описывая, «какая Эмма молодец, какой великолепный номер и все бы так выступали»… Грэм и Сидни, стоя чуть поодаль, озабоченно обсуждали, что кто-то «кричал и что вообще произошло». Ситуацию разрешил взявшийся ниоткуда Киллиан. Он, быстро раздав на орехи всем и каждому, с минуту орал на коллег, приказывая им обсудить все насущные проблемы в другом месте. Артисты, недоверчиво хмурясь, начали расходиться, всё ещё предлагая свою помощь. Джонс не оставлял своих попыток: напоследок пособачившись с Нолан, он громко рявкнул, и Эмма с удивлением обнаружила, что обожает Килли за то, что он подарил ей спасительную тишину. Брюнет, устало выдохнув, плюхнулся прямо на пол, раскидывая ноги по обе стороны от сидящей в кресле Эммы. Вытащил из принесённой аптечки широкие бинты и пару банок обеззараживающих средств. Едва наклонился, исподлобья пытаясь поймать потерянный взгляд Эммы. — Да, душа моя, — тихо протянул он, и Свон, едва услышав его успокаивающий баритон, смогла выдохнуть, — напугала ты нас всех неслабо… Я думал, сердце выплюну, клянусь… Когда ты висела там, наверху, твои пятки буквально пронеслись всего в метре над моей головой, и это было… Не знаю, до ужаса страшно?.. Честно, я и не подозревал, что умею настолько сильно бояться, — доверительно сообщил Джонс, слегка поиграв бровями, и Эмма несмело улыбнулась. — Посмотри, у меня, кажется, седые волосы на макушке, — сообщил он незаинтересованным тоном, и Эмма, наконец, осознавая, что всё закончилось, облегчённо рассмеялась каким-то хриплым, безумным смехом. Джонс тут же слегка приблизился, настороженно глядя в её глаза. Оценил бледные щёки, синеватые губы, трясущиеся плечи… — Знаешь, тебе станет намного легче, если ты позволишь мне обработать твои ладони. Шутка ли: проехаться голыми руками по натёртому тальком канату!.. Я так подозреваю, что тебе нехило больно, — слегка скривился он. — Ко… Конечно, — слегка заикнулась Эмма, сглатывая всухую. Джонс, расправив в руках кусок бинта, открыл баночку с перекисью, протягивая Эмме ладонь. Видимо, предполагалось, что Свон должна была дать ему свою руку, но Эмме вдруг стало до ужаса страшно, и она, вздрогнув всем телом, сгруппировалась в кресле, сутуля плечи. Джонс, увидев произошедшее, настороженно посмотрел ей в грудь, куда-то под подбородок. — Не знал, что ты верующая, — озвучил он. Эмма, в непонимании посмотрев себе на грудь, едва слышно охнула. Адреналин в крови затихал, и чувствительность медленно, но верно возвращалась. Свон только сейчас сумела оценить свою позу действительно до конца. Она сидела на кресле, опасливо поджав босые ноги под себя, и обеими руками сжимала цепочку, висевшую на её груди. Малахитовое трико было безнадёжно испорчено: на животе виднелись крупные капли крови, падающие с пораненных рук. Ладони же, будто отделившись от её тела, непозволительно крепко сжимали кулон в виде серебряного лебедя, подаренного одной великолепной женщиной… — Эй, не пугайся так, — Киллиан по-своему истолковал её непонимающий взгляд. — Я тоже крест ношу. Вот, видишь? — он быстро вытащил из-за пазухи массивный католический крест на цепочке. — В нашей профессии без веры никак… Эмма, передёрнув плечами, наконец, смогла опустить ладони на колени. Серебристый лебедь, качнувшись на цепочке, прижался к груди, и её кровь, оставшаяся на украшении, превратила подвеску в чернёное серебро. Киллиан, слегка подавшись вперёд, прищурился, разглядывая подвеску. — Это что, оберег? — заинтересованно спросил он, увидев лебедя в круге. — Это мой Ангел-Хранитель, — прошептала Эмма. Реджина, стуча зубами об край высокого бокала, жадно пила воду. Это был уже третий стакан с тех пор, как Грэм на руках принёс её в кабинет Роберта. Или четвёртый, она не помнила. Она сидела в старинном кресле для посетителей напротив широкого стола директора, и Голд, отбивая нестройный ритм своих шагов тростью, нарезал вокруг неё круги. Всплеск его агрессии давно закончился, и теперь он, перестав орать на Мадам, многозначительно молчал. Роберт, как директор, был безусловно недоволен тем, что звезда его труппы не вышла в манеж. Как её наставник и друг он, напротив, болел за неё всем сердцем. — Так и будешь молчать? — наконец, спросил он, остановившись за её спиной. В любой другой момент времени Реджина обязательно бы обернулась: она ненавидела, когда ей дышали в затылок. Но сегодня, вопреки предположениям Роберта, Миллс осталась в той же позе каменного изваяния. Она смотрела в одну точку и иногда подносила к губам стакан воды. — Даже не хочешь извиниться за сорванное выступление? Ему ответили тишиной. Голд, устало выдохнув, неторопливо обогнул кресло и сел за стол. Пристроил трость скраю, многозначительно фыркнул, а затем сложил руки в замок. — Хорошо, тогда извинюсь я, — он пошёл на уступки. — Я, вероятно, не должен был поливать тебя всем этим дерьмом, но… Но и ты меня пойми, Реджина: ты сорвала представление, — в десятый раз за последние полчаса озвучил он. В прочем, сил злиться у него почти не осталось. — Что с тобой происходит, Реджина? — мягко спросил он, всё ещё надеясь на то, что Миллс пойдёт на контакт. Брюнетка, услышав очередной ненужный вопрос, скривила губы. — Ладно, я понял, — кивнул Роберт. — Не хочешь говорить о себе — не надо. Давай поговорим о твоей Свон. Миллс, до этого вглядываясь в стену за его стеной, вдруг широко распахнула глаза, переводя взгляд на начальника. Её прошибло леденящей волной ужаса, и не успевшее успокоиться тело испытало новый стресс. Роберт никак не выделил это притяжательное местоимение, проскользнувшее в его фразе. Он говорил абсолютно ровным голосом, но Миллс остро ощутила, как это слово вросло в неё с корнями куда-то в позвоночник. Эта принадлежность, собственность — это было действительно пугающе. При этом Голд выглядел таким незаинтересованным, будто он знал секрет Реджины ещё тогда, когда она сама о нём не догадывалась. — Не смотри на меня, как на врага народа, — спокойно изрёк мужчина. — Я не имел в виду ничего обидного. Видимо, изначально его слова задумывались, как нечто, способное утихомирить её страх, но произвели на свет совершенно новую эмоцию, прямо противоположную спокойствию — животный ужас. Мадам крупно задрожала, кашляя. Роберт лишь изогнул бровь, с интересом воодушевлённого экспериментатора наблюдая за её реакцией. Реджина, наконец, сумев привести своё дыхание в состояние относительного покоя, затравленно посмотрела в его тёмно-карие, почти чёрные глаза. Ей тут же стало дурно, едва она увидела его взгляд — в нём было слишком много понимания и мудрости. Она скривилась, будто от зубной боли, и пальцы на руках засаднили. — Откуда ты… — прохрипела она, едва шевеля губами. Голд, отвернувшись, встал с кресла. Мягко подхватил трость с литым набалдашником и неспешно отправился на прогулку по своему кабинету. Реджина, находясь словно в запертой клетке с диким хищником, жадно следила за его перемещением. Роб, размеренно прошагав к противоположной стене кабинета, нажал едва различимую кнопку в выступе. В это же мгновение зажужжал механизм, и плотные жалюзи, издали похожие на дизайнерское панно, отъехали в сторону, открывая вид на круглое окно. Из него было видно край купола и одну из вышек с натянутым канатом, которую ещё не успели разобрать после выступления воздушных гимнастов. — Я вчера задержался почти до полуночи, — незаинтересованно объявил Роберт, и у Реджины затряслись поджилки. Она всё ещё не верила в происходящее, она всё ещё надеялась, что Голд лишь играет с ней… — И краем глаза видел весьма интересное зрелище, — хмыкнул он. Миллс, задрожав сильнее, подтянула под себя колени, прижимая их к груди. Она предчувствовала, что продолжение слов Роберта ударит её наотмашь, расчленит исстрадавшееся тело на куски. Хрупкая женщина сгруппировалась, ожидая этого удара. Голд вдруг обернулся, и Мадам с ужасом увидела в его глазах огонёк неподдельного любопытства. — Мне жутко интересно, Реджина, — вкрадчиво продолжил он, — что такого она сказала тебе, что ты её поцеловала? В то же мгновение куски пазла, что Миллс так старательно собирала почти полгода, рассыпались. Брюнетка, закрыв лицо ладонями, крепко зажмурилась, сворачиваясь в кресле клубочком. Она бы, наверное, с радостью разрыдалась, но вот незадача: она уже выплакала все свои слёзы во время просмотра номера Эммы, и теперь её тело было просто неспособно на это. Стук её сердца набатом бил в ушах, а в горле застрял мерзкий ком отчаяния. Она не знала, чего ей ждать: ей было страшно, нестерпимо жутко, потому что хрупкий мир, оберегаемый ею, рассыпался на части. — Она призналась мне в любви, — едва слышно проскулила она, всё ещё закрывая лицо ладонями. Она солгала, если бы сказала, что в данный момент времени ненавидела Голда всем сердцем. Да, он испортил её воспоминание. Её хрупкое, единственное воспоминание, что заставляло её держаться. Вчера всё было как в сказке, чего раньше никогда не случалось в её пасмурной жизни: её день рождения, очаровательная Эмма, её слова, что глубоко тронули её сердце, её горячие прикосновения этой ночью, её вкус… Всё смешалось в какую-то несуразную кашу, едва она поняла, что вчера, сидя на полотне под куполом цирка, они не были наедине. Роберт был совсем рядом, всего в нескольких метрах, и видел; видел всё, что происходило между ними… Тем не менее, она не ненавидела его. Он, по большому счёту, не сделал ничего такого, что не смог бы сделать любой другой работник цирка. Он просто оказался не в то время не в том месте, открыв её тайну. Миллс вздрогнула всем телом, едва её плеча коснулась горячая ладонь. Она не услышала ни его шагов, ни стука его трости — была так погружена в своё безутешное горе, что не ощущала мира вокруг себя. Брюнетка медленно и осторожно, будто боясь очередного удара, опустила руки. Несмело открыла глаза. Роберт, сидевший перед ней на корточках, про себя ужаснулся: никогда раньше Реджина Миллс не смотрела на него так. Её взгляд был потерянным, безумным, словно ей отрубили руку. В карих глазах непередаваемая тоска, какая-та животная боль, и Голд с ужасом осознал, что даже на похоронах Генри такого не было. — Она призналась тебе в любви под куполом цирка?.. — еле слышно спросил он. Миллс медленно моргнула, подтверждая его слова. — Красиво… — задумчиво произнёс Роберт. — И жутко романтично, наверное… Он не смог. Не смог обвинить её во всех смертных грехах, как собирался сделать это минутой ранее. Он просто вдруг ощутил горечь её потери, понимая, что теперь, когда эта женщина, всё ещё выглядевшая в его глазах двадцатилетней девчонкой, стала ему самому кем-то вроде дочери с тех пор, как умер муж его лучшей подруги. Он, возможно, и сам не понял, что подспудно стал для неё кем-то большим, чем просто наставником и другом семьи; он стал тем, кто обязан был поддержать её даже тогда, когда все остальные от неё отвернулись. Просто потому, что именно так поступил бы её покойный отец… — Ты давно знаешь?.. — хрипло спросила Миллс шёпотом. — Знаю со вчерашнего дня, — едва кивнул Роберт. — Догадываюсь с тех пор, как в день её премьеры нашёл на своём столе твой пиджак и шляпку. Миллс сдавленно кивнула, обнимая свои плечи руками. Роберт сопереживающе потрепал её по коленке: сейчас, сидя в его кресле, она совсем не была похожа на Несравненную Мадам. Скорее, на загнанное животное, маленького ребёнка, которому необходима помощь. Голд, едва слышно вздохнув от натуги, выпрямился, принимая вертикальное положение. Его увечная нога мерзко хрустнула — с возрастом кости были уже не те, что прежде. Мужчина устало облокотился на стол, перемещая вес на здоровую ногу. — Ты даже не скажешь ничего о том, что я гнилая?.. — вдруг прошептала Реджина, вскинув на него затравленный взгляд. Роберт содрогнулся. Он знал слишком много тайн людей, которых не хотел судить, но в данной ситуации чаша весов склонилась в сторону этого ребёнка, сидящего напротив. Было ли это отеческой привязанностью или тем, что он готовился стать отцом — он не знал. И не хотел выяснять причины. — Зачем? — устало спросил он, потирая переносицу. — Думаю, это тебе уже сказала Кора. Реджина покрылась пятнами, едва в её голове связались недостающие друг друга нити правды. Она как-то потерянно, абсолютно автоматически поняла, что её жизнь — плохой спектакль забытого театра. Каждый её шаг, каждое её действие, любой поворот сюжета — всё было просчитано на десять реплик вперёд. — Как ты только… — Я лично договаривался с Сэлли, — перебил её Роберт, отчаянно избегая её пытливого взгляда. — Кто это?.. — ошарашенно спросила Реджина. — Председатель совета попечителей университета, в котором училась Элисон Рид, — упавшим голосом мертвеца признался Голд. — Кажется, я приложил руку к тому, чтобы испортить тебе жизнь. Она была настолько вымотана, настолько слаба и беззащитна перед обстоятельствами, что даже не смогла как следует огрызнуться. Ей хотелось вскочить с кресла и разодрать его лицо в кровь. Ей хотелось убить его, размазать по стенке, но кровь в её жилах застыла. — Как… Как ты только посмел?!.. — прошипела она, но голос сорвался, и к концу фразы она снова хрипела. — Я был влюблён в твою мать, — пожал плечами Роб. — И тогда всё ещё надеялся на взаимность, — горько усмехнулся Роберт. — И вот только не говори мне, что ты не знала. — Догадывалась, — прорычала Реджина, зарываясь пальцами в свои волосы. Ей было плохо, очень плохо. Так бывает иногда, когда ты узнаёшь, что близкий тебе человек оказался предателем. В такие моменты ты просто умираешь, оглушённый этой информацией, и не знаешь, как тебе жить дальше. Следующие почти полчаса они оба молчали. Миллс переваривала услышанное, пытаясь соотнести в голове факты. Разделяла чувства, сбрасывая эмоции в одну сторону, а поступки в другую. Всё правильно: мальчики — налево, девочки — направо. Голд, постоянно хмурясь, достал из ящика стола коллекционный виски, оглушая стаканы один за другим. Когда Реджина, наконец, сумев разобраться в себе, подняла на него взгляд, бутылка опустела почти наполовину. — Я всё ещё хочу поговорить об Эмме, — обозначил свои желания Роберт, и Миллс с глухим стуком поставила перед ним свой пустой бокал из-под воды. Роберт без слов налил ей алкоголя. — Что ты хочешь от меня услышать? — напряжённо спросила Миллс, наблюдая за тем, как янтарная жидкость переливается в электрическом свете. — Только то, что должен знать, как директор, — тут же пошёл на попятную Роб. — Я должен знать, что с ней происходит. Я несу за неё ответственность; если то, что произошло сегодня, повториться снова, спросят с меня, — объявил он, переходя на официальный тон. — Почему бы тебе не узнать об этом самостоятельно? — безэмоционально спросила Миллс. Она была настолько уставшей, что не смогла даже высказаться, а сказать, определённо, было что. Она столько хотела высказать ему: и за участие в грязных делах её матери, и за предательство, и за его отношение к ней… Ведь сейчас, с какой стороны не посмотри, Реджине было противно. Получалось, что Голд вполне мог относиться к ней с такой добротой и поддержкой лишь потому, что чувствовал себя виноватым. Получалось, что он взял её в ученицы по этому же принципу. Получалось, что он был для неё верным другом и опорой на работе столько лет поэтому же. Его жалость, которую она осязала порами, несказанно бесила. — Ты мой вечный осведомитель, — прокомментировал Голд. — Ты сама прекрасно знаешь, что я далёк от внутренних дел труппы, и ты — единственная нить, что связывает начальника и его подчинённых, — озвучил простую истину Роб. — Поэтому я спрошу прямо: ты знаешь, почему она сорвалась? Его голос был требовательным, и Миллс снова почувствовала себя куклой в умелых руках. Её снова дёргали за ниточки, заставляли выворачивать наизнанку свою личную жизнь и грязное бельё других. Всё ложь. Всё вокруг неё ложь. Года идут — ничего не меняется. Она родилась с этим, с этим же и умрёт. — Догадываюсь, — кивнула брюнетка. — Ну?! — требовательно выдохнул директор. Реджина вновь зажмурилась. Сжала в руке стакан с виски, приготовившись к тому, что последует после, словно к выстрелу. Голд просто спустит курок, и пуля угодит ей прямо в лоб. Если не смотреть, не страшно. — У нас была болезненная дефлорация, — произнесла она, а следом опрокинула весь стакан в рот. Виски обжёг пищевод. Глаза Роберта вылезли из орбит. Реджина закашлялась, в то время как Роберт хватал губами воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Реджина сказала только то, что хотела сказать — в этом не было никаких сомнений. Она выпалила всю фразу целиком, очень чётко: будто боялась, что он попросит повторить или не расслышит. Миллс, едва приоткрыв глаза, взглянула на Голда. Роберт был оглушён. Вопреки её ожиданиям, он не сорвался на крик и не задушил её. Он просто закрыл лицо ладонями, осознавая, переваривая услышанное, и Реджина подумала о том, что, вероятно, полчаса назад она выглядела также жалко, узнав о том, что её ближайший друг лишил её шанса любить. — Ты соображаешь, что ты творишь?.. — прошептал Роб, глухо застонав. Он отнял руки от лица, и то, как он посмотрел на неё, Реджина запомнит надолго, на очень много лет вперёд. В этом взгляде не было ни грамма насмешки или ярости; в нём было лишь безграничное сопереживание и звериная тоска. Так тоскуют отцы, когда их дочери ломают свои жизни на части. — Неужели… Неужели всё настолько серьёзно?.. — Да. — А как… — едва смог сформулировать он, — …как же твой брак? — Робин в другом штате, — пожала плечами Миллс. — Как только он приедет, я подам на развод. Она не могла сказать, что думала над этим решением, совсем нет. Она просто устала бояться. Она просто устала быть пешкой в чужих руках. Она устала подчиняться, устала переделывать саму себя… Сегодня, когда Эмма едва не лишилась жизни из-за её опрометчивости, она поняла лишь одно: она готова была умереть, если бы её не стало. В этот момент стресса, когда её здравый рассудок находился на грани безумия, нервного срыва, пучины отчаяния, всё было ясно и просто. Есть человек, без которого она не смыслит своего существования. Человек, ради которого она готова на всё. Какое дело ей было до Робина теперь, когда её любовь могла умереть в любой момент? Какой смысл тянуть и ждать неизбежного, если каждая минута рядом с ней может оказаться последней?.. — Тебе не жаль? — прохрипел Голд, на глазах становясь больным и старым. — Десять лет брака… Десять лет, Реджина… — Десять лет страданий и непонимания, — жёстко отчеканила Миллс. — Десять лет неизвестно чего, — она задумалась на мгновение. И, лишь поняв, что она хочет сказать именно это, произнесла: — Нет, мне не жаль. Думала ли она, что пожалеет о своих словах? На этот вопрос она не могла дать ответа. Не потому, что была неуверенна, просто так вышло, что маленькая белокурая девочка, на всех порах ворвавшаяся в её жизнь, незримо изменила всё, к чему она прикасалась. Эмма заставляла её не думать, а сразу делать; Эмма заставляла её любить, а не страдать; Эмма отдала ей всю себя ни за что, и это значило, значило слишком много, чтобы легко отказаться от этого дара. Реджина вдруг вспомнила, как предложила Эмме стать её ученицей во время их первого разговора. Они тогда сидели в вольере тигров, и блондинка дрожала от пережитого стресса, ведь она побывала в клетке… Тогда Реджина тоже ни секунды не раздумывала над этим. Она просто действовала наугад; так, как чувствовала. И не прогадала. Возможно, всё в её жизни было бы проще, если бы она делала так чаще?.. Роберт, за время её размышлений успев выпить ещё виски, вертел в руках пустой стакан. Его расфокусированный взгляд несколько раз прошёлся по кабинету прежде, чем он собрался с мыслями. — Я спрошу только одно, — наконец, выдохнул он. — Ты уверена в том, что собираешься сделать? Реджина, смерив его пустым взглядом, встала с кресла. Колени тут же опасно подогнулись от усталости, и она вцепилась ладонью в спинку. Медленно выпрямилась, расправляя плечи. Повернулась к Роберту спиной, лицом — к двери. Ей было плохо, ужасно больно и муторно, и всё, чего она хотела — это выйти наружу. — Да, я уверена, — твёрдо проговорила она. — Как никогда, — Голд молчал, сверля взглядом её спину, закованную в кроваво-алый драповый пиджак. — Потому что это моё решение. Впервые в жизни это действительно моё решение, Роберт, — глухо закончила она, на негнущихся ногах прошествовав к двери. Она уже схватилась за ручку, когда её остановил последний вопрос: — Кто-нибудь ещё знает о вас двоих? — Реджина обернулась, через плечо едва помотав головой. — Не говори никому, — тут же закончил Роберт, наливая себе новую порцию виски. У Реджины не нашлось сил даже на слабое подобие улыбки. После всего, что она сегодня узнала, Голду будет невероятно сложно вернуть её доверие.