20 метров над уровнем неба

— Но я верю в настоящую любовь, понимаешь? Я не верю в то, что всем дано быть зрячими или здоровыми и все такое, но все обязаны встретить настоящую любовь, и длиться она должна, по крайней мере, пока длится твоя жизнь. © Дж. Грин «Виноваты звезды»

Тихий рокот ночного города внезапно нарушил визг шин. Они обе вздрогнули, когда Эмма нажала на тормоз, и машина, что ехала справа, остановилась рядом. Снаружи раздались громкие ругательства вперемешку с матом. — Твою ж мать!.. Блин!.. Реджина, хрипло хватая ртом воздух, на секунду прикрыла глаза, стараясь унять бешеный стук сердца. Между тем оскорбления продолжались: — Овца тупая!.. Безмозглая курица!.. Купила права — думаешь, всё можно?!.. Эмма, крепко вцепившись в руль обеими ладонями, казалось, не дышала. Щёки побледнели, грудная клетка бродила ходуном. Миллс пришла в себя первая. Нажала кнопку на панели, опуская стеклоподъёмник, и высунулась из окна лексуса: — Прошу прощения, — громко объявила она мужчине из ауди цвета мокрый асфальт. — Это вышло непреднамеренно… — Ездить научись! — перебил её свирепый водитель, багровея от гнева. Злость, еле успокаиваемая ею в груди, ударила в виски, и Милллс бессознательно приняла устрашающий образ Мадам. — Рот закрой, — прошипела она, дрожа от ярости, что в сторону её девушки летят оскорбления. — Ещё одно слово, и я тебя в порошок сотру, понял?! — ответом ей послужил визг шин по асфальту. — Козёл, — проворчала брюнетка, закрывая окно. Реджина, оборачиваясь налево, уже знала, что увидит. Ну, как же: наивная Свон просто жмурилась, боясь открыть глаза, и, ссутулившись, сидела на сидении, будто грубые обвинения встречного могли принести ей физическую боль. Миллс, вздохнув, опустила ладонь на её колено, нежно сжимая потёртую джинсу. — Я опять облажалась, да? — пропищала блондинка, не открывая глаз. — Прости… — Забудь, — успокаивающе прошепатала Редж, наклоняясь к ней для поцелуя в щёку. — Ты просто забыла про поворотники… Снова, — с мягкой усмешкой укорила она. Эмма чертыхнулась. Прежде, чем снова завести авто, дважды проверила все показатели. Затем осторожно нажала на педаль. Филадельфия с приходом весны всё яростнее играла яркими красками. С мостовых почти сошёл снег, открывая причудливых форм проталины, из которых уже стремилась на солнечный свет куцая зелень. На деревьях набухали почки, а парк на площади Риттенхаус Сквер с каждым днём приобретал всё более пёстрый окрас: яблони входили в цвет. Воробьи купались в лужах, а в Цирке братьев Ринглинг кипела работа. Закрытие сезона было не за горами, Роберт гонял своих «детишек» хуже злой мачехи из сказки. До последней премьеры оставалось не больше полутора месяца, и цирк по старой традиции взял тайм-аут, чтобы в начале мая оглушить публику. Канат Киллиана и Эммы превзошёл все ожидания: Эмма уже получила скромную премию от Голда и около часа воспеваний её таланта от Оливера. Свон даже успела отправить отцу письмо с короткой вырезкой из местной газеты; в статье было пару строк о ней, как о начинающей артистке, и фото, где блондинка стояла в стойке на плечах Джонса. К заключительной премьере сезона Роберт решил, что достаточно поиздевался над ней; было решено, что Эмма даст свой сольный воздух на полотнах, который так понравился зрителям. Свон, разумеется, тут же пересказала всё Миллс, чтобы посоветоваться, но Реджина успокоила её метания: в заключительном блоке представлений обычно показывались лучшие номера сезона, поэтому не было ничего страшного в том, что публика увидит номер дважды. — Мы едем или стоим на месте? — саркастично выдала Мадам, и Эмма перевела взгляд на спидометр: шестьдесят километров в час. За несколько недель упорных уроков вождения, что заканчивались жаркими поцелуями на кровати в общежитии, Эмма уяснила, что Реджина любит скорость. Блондинка поддала газу. Как только белый лексус припарковался недалеко от кампуса, и девушки вышли из машины, Эмма уже привычно обхватила ладонью кожаную перчатку брюнетки. Это было так легко, словно она делала это всю жизнь. Правы умнейшие: к хорошему быстро привыкаешь. — Надень шапку, — между делом опрокинула Реджина по пути ко входу. — Брось, весна же на дворе, — мягко рассмеялась Эмма. — Какая, к чёрту, весна? — заворчала Мадам, свободной рукой запахивая на груди полы мехового манто. — Прибавим шагу?.. Я сейчас околею. — Мерзлячка, — шутливо подколола Свон, с широкой улыбкой ускоряя движение. — Не холодно же совсем… — Я сейчас кому-то устрою, — предупреждающе протянула Миллс, чувствуя, как тело начало дрожать от вечерней прохлады. — Ты не слышала, что я сказала? Надень шапку! Свон лишь гаденько захихикала, не собираясь выполнять требование. Остановилась на самом пороге общежития, когда до спасительного тепла осталось едва ли не пара метров. — Прекрати, — прошептала она Реджине в губы, рывком притягивая её к себе. — Иначе у меня складывается впечатление, что ты самая настоящая заботливая мамочка!.. — усмехнулась блондинка, мягко очерчивая пальцами её точёный подбородок. — Как ты меня назвала?! — тут же вскинулась Реджина, почти рыча. — Эй! — вдруг дошло до неё, и Миллс вырвалась, не позволяя их губам соприкоснуться. — Варежки где?! — заверещала она, увидев незащищённые от морозца ладошки. Эмма ответила ей лишь звонким смехом, проскальзывая мимо. — Ты же заболеешь!.. — протестующе взвыла Миллс, устремляясь в погоню за жертвой. Реджина проснулась ближе к утру, часа в четыре. Ночь уступала свои права раннему солнцу, и в окно комнатки общежития бил тусклый серый свет. Несколько секунд Миллс недоумевала: за последний почти месяц счастливого обладания Эммой Свон она впервые просыпалась ни с того ни с сего. Чаще их поздние вечера были полны любви и нежности, лаская друг друга до последнего издыхания едва хватало времени на сон. Прошедший вечер не стал исключением: Реджина готова была поспорить, что заснула не больше пары часов назад. Через пару минут, когда брюнетка сумела прогнать отголоски сна и проморгаться, до неё, наконец, дошло, почему пребывание в мягкой кровати Свон стало странным. Самой Эммы не было. Точнее, она была; просто лежала на другом боку, почти свесившись с кровати на пол. Это тоже было странным: обычно они засыпали и просыпались вместе, в обнимку, почти лёжа друг на друге и переплетаясь конечностями. Миллс осторожно села, двигаясь ближе к оголённой спине Эммы. Свон, шумно дыша, даже не пошевелилась, хотя матрас под ней ощутимо прогнулся от движения Мадам. Пару секунд чутко прислушиваясь к неровному дыханию, Реджина всё же решила следовать зову сердца, чей беспокойный ритм и привел к пробуждению. Брюнетка осторожно положила ладонь между лопаток возлюбленной. В следующее мгновение с губ сорвался рваный вздох ужаса: белоснежная кожа блондинки горела. — Малыш, — срывающимся голосом позвала Реджина. — Малыш, просыпайся! — Эмма, как ей показалось, беспокойно вздрогнула, а затем поёжилась, укутываясь в одеяло. Промычала что-то неразборчивое, даже не пытаясь разлепить глаз. — Родная? — Миллс попытала удачу снова, но всё было тщетно — блондинка спала, как убитая. Тогда Реджина прибегнула к решительным действиям: вцепившись в разгорячённые плечи, рывком перевернула девушку на спину, седлая её бёдра. — Эмма! — громко позвала она, наклоняясь к её лицу. — Свон! Блондинка заворчала, закрывая ладонями лицо: попыталась потереть глаза, но, едва открыв их, не увидела ничего, кроме мелькающего пятна иссиня-чёрных волос. — Редж?.. — еле ворочая языком, просипела она. — Это ты?.. Миллс, даже не подумав ответить очередным едким замечанием на столь глупый вопрос, подорвалась с кровати, нагишом бегая по комнате и открывая один ящик за другим. Брюнетка, переворачивая содержимое полок и комода верх дном, швыряла вещи на пол, пока сердце в груди набирало волнительный бег. — Где градусник?! — громко спросила она, пока Эмма пыталась вернуть себе зрение. — М-м-м?.. — пролепетала блондинка, и Редж чертыхнулась: от Свон сейчас было мало толка. Наконец, злосчастный предмет был найден где-то между гимнастическими чешками и шерстяными гольфами. Оставалось только удивляться, как он не разбился, лёжа в ящике с обувью. Реджина, словно самая настоящая тигрица, преодолела расстояние до кровати в один короткий прыжок; вновь запрыгнула Свон на бёдра, сбивая ртуть нервным движением руки. Цепко ухватилась за локоть Эммы, пристраивая градусник у неё подмышкой; затем раздражённо прикусила губу, пытаясь вспомнить, сколько времени достаточно, что показания термометра были точными. — Зачем градусник?.. — слабо проблеяла Эмма, время от времени засыпая, а, точнее, проваливаясь в небытие. — У меня нет температуры… — Ну да, как же! — шикнула Миллс сверху, нервным жестом заправляя выбившиеся пряди волос за ухо. — Я тебе и без всяких градусников скажу: у тебя температура! — приказным тоном оповестила она, а потом, доказывая свою правоту, наклонилась, несколько секунд удерживая влажный поцелуй на лбу блондинки. — Ну вот! — победно прокомментировала она, чувствуя, как губы обожгло горячей кожей. — Ты заболела! А я тебя предупреждала! — едко дополнила Миллс. — Да хватит!.. — хрипло рассмеялась Эмма, игнорируя ноющее горло и сухость во рту. — Просто признайся, что ты хочешь поиграть в секси-доктора и больного… — её заигрывающую улыбку прервал громкий лающий кашель, не удержавшийся в лёгких. Миллс, проигнорировав, вытащила градусник, нетерпеливо оценивая проблему. Через секунду она озабоченно нахмурилась, а в глазах на мгновение обнажилась паника. — Тридцать восемь и семь, — упавшим голосом провозгласила она. — Ты заболела, Свон. — …ты просто!.. Просто!.. Боже!.. Эмма, как так?!.. — её словарный запас иссякал на глазах, но степень злости и негодования была ещё на переделе, поэтому закрыть рот не представлялось возможным. — Ты же взрослый человек!.. Как можно так наплевательски относиться к собственному здоровью?!.. — Я никогда не болею, — в сотый раз просипела Свон с кровати, пока Реджина нарезала круги по комнате, изредка впиваясь ладонями в свои волосы. — Да что ты! — саркастично обронила Редж. — Вы только посмотрите на неё: она никогда не болеет!.. Потрясающе просто, Свон!.. Поток её негодования, казалось, был не иссякаем. У неё просто не получалось замолчать, и она даже не отдавала себе отчёта в том, что стояло за всем этим. Она не могла замолчать чисто физически, не могла заставить себя перестать обвинять её лишь по одной причине: в груди медленно зарождался леденящий страх, животный ужас. Она сама не заметила, как встала на эту опасную тропку снова, но всё повторялось. Эмма была в опасности, а она вновь ничем не могла помочь. Точки кипения они достигли вскоре, практически одновременно. В какой-то момент, когда на часах было почти семь утра, прозвенел будильник, и Реджина яростно швырнула его об стену, лишь после этого заметив, что за последние полчаса Свон не издала ни звука. Она подлетела к койке в считанные секунды, вновь касаясь её лба дрожащими губами: Эмма заснула беспокойным сном, отчаянно хмурясь чему-то. — Редж… Реджи… — Я рядом, малыш, я рядом, — успокаивающе зашептала она, плотнее прижимаясь к спине девушки грудью. — Мне холодно, — заскулила Эмма, и её голос был настолько жалостливым, что Реджина едва не заплакала. — Я знаю, любимая, знаю, — торопливо зашептала она ей на ухо, плотнее укутывая девушку в одеяло поверх уже надетого на неё свитера, лосин и носков. — Тебе нужно немножко потерпеть, маленькая моя… — Я не могу, — едва слышно промычала Свон, дрожа. — Ноги ломит… И руки… Редж, мне больно… Потом она заплакала. Сквозь сон, наверное, потому что больше ничего не сказала. Это было и не нужно: Реджина всё равно плакала вместе с ней. Она буквально кожей ощущала её смятение, боль, и её сердце разрывалось на части. В голову снова закрались мысли о том, что невозможно любить настолько сильно; невозможно так ощущать человека; невозможно… Но жизнь била ключом, сменяя виражи судьбы. Доказывая, что нет ничего невозможного. Убеждая, что они одно. — Реджина? — Я внимательно тебя слушаю, — устало проговорила Миллс в трубку, вытирая со скул остатки слёз. — Я, конечно, понимаю, что мы расстались не на лучшей ноте… — начальник замолчал, и Мадам живо представила, как он в замешательстве поджимает губы. — Но я всё ещё твой начальник, даже если ты перестала считать меня своим другом. И как твой работодатель, я просто обязан поинтересоваться: почему ты не на рабочем месте в разгар трудового дня? Уже обед, Реджина. — Я в курсе, — слабо отозвалась Миллс. — Я беру выходной за свой счёт. Голд на том конце провода ошарашенно замолчал, не зная, как реагировать. При любом другом раскладе он давно бы уже орал праведным гневом в трубку, но теперь полярность их взаимоотношений поменялась: сейчас Реджина ставила условия, а он подчинялся, ведомый чувством вины. — Э-э-э… Я, конечно, всё понимаю, но тебе не кажется, что ты переходишь всякие границы? — всё же начал брать разгон директор, и в его голосе послышались отголоски стали. — Можешь не считать меня за человека, но подчиняться мне, как директору, ты обязана. И, если ты думаешь, что можешь вот так ставить мне условия… — Я поняла, — перебила его Миллс, тыльной стороной ладони вытирая нос. Трепетные слёзы почти закончились или же взяли перерыв, но её дыхание всё ещё было неровным, оставляя надежду на покой. — Я придумаю что-нибудь, — прошептала она, и её голос предательски сорвался на последнем слове. — Реджина? — вдруг позвал Роберт. Его голос вновь сменил окрас: теперь он был мягким, успокаивающим. — У тебя что-то случилось? — Всё… Всё в порядке, — сухо прокомментировала Реджина, из последних сил стараясь, чтобы её голос звучал твёрже. Голд помолчал некоторое время, слушая её неспокойное дыхание. И лишь тогда, когда Реджина уже понадеялась на то, что в следующую секунду он положит трубку, босс спросил: — Ты не могла бы мне сказать, где Эмма? Я подозреваю, что она с тобой, и мне хотелось бы знать, что происходит. В это мгновение плотину будто прорвало. Реджина даже знать не хотела, каково было выражение лица Роберта, когда он услышал её хриплые рыдания на том конце провода. — Она… Она заболела, Роб… — выдохнула она в перерывах между рыданиями, захлёбываясь воздухом. — Я не знаю, что мне делать… — Температуру мерила? — тут же спросил Голд, требуя информации. — Да… Сутра была тридцать восемь и семь… А сейчас… Я просто не знаю, Роберт… Я боюсь отойти от неё… Она плачет и… Она горит вся, Роб, у неё жар… — Так, остановись, — отчеканил Голд, слыша в голосе Реджины проступающую истерику. — Не истери, поняла? Сколько у неё температура сейчас? — Почти сорок… — провыла Миллс, трясущимися руками пытаясь одновременно удержать трубку и смахнуть слёзы, что застилали обзор на мечущуюся по подушкам Эмму. — Я боюсь вызывать скорую: если кто-нибудь узнает, что я живу у неё в общежитии, нам не жить… Голд, казалось, размышлял не больше минуты: — Я еду в аптеку, — приказным тоном объявил он, и Реджина услышала стук его трости об паркет. — Куплю лекарства и оставлю у людей на входе. Через пару часов заберёшь и пошлёшь кого-нибудь, поняла? — Д-да, — просипела Миллс. — Роб… Я так боюсь за неё… — Успокойся. Всё будет в порядке, — уверенно проговорил Голд, и Реджина вновь почувствовала странное ощущение де жа вю: кажется, именно с такой интонацией разговаривал с ней её отец, когда она плакала на его плече в далёкой юности. А ещё через час свет погас. По крайней мере, именно так ей показалось. Просто в какой-то момент её маленький мир треснул по швам, застилая обзор мутной пеленой слёз. Температура тела Эммы превысила четыре десятки по шкале градусника, и Свон больше не металась в судорогах по кровати. Она лежала на спине; маленькая и беспомощная. Она даже не издавала никаких звуков: просто едва слышно дышала, пока её тело исходило испариной. Реджина была в ужасе. Потом она была в панике. Позже — в шоке. Не было ничего, что смогло бы её успокоить. Роберт ещё не приехал, а ситуация уже ухудшилась до крайности. Миллс прибегнула к решительным действиям. Прокравшись на общую кухню, стянула из холодильника чей-то уксус, не беспокоясь о том, что её могли увидеть. Торопливо раздела Эмму догола, и, обложившись ватными дисками, принялась за дело. Вот уж воистину: глаза боятся, а руки делают. Дрожащие пальцы сжимают вату, оставляя на нежной ладони излишки уксусной кислоты, затем проводят волокном по ключицам, груди, животу. Ноги, руки, спина, шея… Плечи, ключица, грудь… Заново. По третьему кругу. По четвёртому. Захлёбываясь слезами, невозможностью забрать всю её боль себе, она вдруг наклонилась, целуя горячую кожу в тех местах, по которым проводила ватой. Затем, ощущая на языке горький яд, принялась поливать её тело своими слезами вместе с уксусом. Со стороны, возможно, она была похожа на героя канала Дискавери. И старый бес Голд вновь оказался прав, однажды обронив, что она похожа на своих собратьев по работе. Она действительно имела вид тигрицы, умирающей за своего детёныша. Пряча клыки, вылизывала своё чадо и плакала навзрыд, не зная, чем утолить жажду сердца. Ей было плохо, но Эмме, без сомнения, ещё хуже. За те несколько часов, что они провели в слезах одной и муках жара другой, она позвала её тысячи раз, но ответа не получила. Эмма была для неё всем: её ангелом, её девочкой, её малышкой, деткой, солнышком, детёнышем… Ласковые прилагательные и новые клички сменяли одна другую, но толку от этого не было. Была лишь любовь, всеобъемлющая и поглощающая, и Реджина не знала, что ещё ей сделать, чтобы Эмме стало легче. Язык сводило горьким спазмом от уксуса, испитого с пламенной кожи, а нежные ладони саднило от разъедающей кислоты. Тыльные стороны рук потрескались, портя её ухоженный маникюр, веки опухли, покраснели, скулы покрылись коркой от солёных слёз. Ей было плевать, плевать на всё, пока Эмма едва дышала, иногда вздрагивая от видений, наверняка путавших мысли её беспамятства. Блондинка, будто чувствуя поддержку, держалась из последних сил, и лишь её слабое дыхание подталкивало Реджину к новому раунду омытия её тела. Она заснула полностью измождённая, опустошённая, не сводя взгляда с трепещущих ресниц Свон и не выпуская из рук её горячую ладошку. Упала замертво глубокой ночью, утром даже, не заметив, что провела в кровати с молчаливой любимой почти сутки. Что и говорить: она готова была провести с ней рядом вечность, лишь бы она дышала.